### История первая: Смотрительница маяка
Зима в Анадыре наступает не постепенно, а обрушивается внезапно, словно тяжелая дверь. В такую погоду Айна любила забираться на смотровую площадку маяка, которую сама же и содержала в порядке. Внизу, под обрывом, сердито ворочалось море, выплёвывая на берег куски льда. Айна родилась в этом доме при маяке и знала здесь каждый камень, каждый порыв ветра. Её мать тоже смотрела за огнём, и бабушка, а теперь этот долг перешел к ней. Многие подруги уехали на «материк», соблазнившись теплом и московским ритмом жизни. Они присылали ей фотографии кофе в уютных чашках и осенних парков, усыпанных листвой. Айна смотрела на них и чувствовала лишь лёгкую грусть, но не зависть. Здесь, в холоде, её кожа оставалась чистой, будто иней наутро, а глаза отражали синеву северного неба. Когда она шла по посёлку, закутавшись в платок с орнаментом, люди оборачивались, шепча: «Смотрите, сама Айна, хозяйка маяка». Мужчины теряли дар речи, но мало кто решался подойти — слишком суровой и неприступной казалась её красота. На самом деле Айна просто не видела смысла в пустых разговорах, ведь вся её жизнь была наполнена трудом. Нужно было проверить генератор, смазать шестерни механизма, наколоть дров для печи. Она таскала тяжёлые вёдра с водой, не морщась, и её руки, привыкшие к работе, оставались при этом удивительно изящными. Однажды на маяк приехал фотограф из Москвы, чтобы сделать серию снимков для журнала о путешествиях. Увидев Айну, он забыл про маяк и целую неделю ходил за ней, умоляя позировать. Он говорил, что такая фактурная красота должна принадлежать миру, что в столице её ждут подиумы и слава. В ответ Айна лишь молча указала ему на проржавевшую трубу, которую нужно было заменить, и подала инструменты. Фотограф не выдержал и дня физической работы и уехал, пообещав прислать снимки. Снимки пришли, но Айна даже не распечатала их. Ей не нужна была чужая правда, ведь у неё была своя — правда ветра, мороза и долга. Самым большим счастьем для неё было зажечь вечером маяк и знать, что где-то там, в темноте, рыбаки увидят этот свет и найдут дорогу домой. Красота без труда увядает, говорила её бабушка, а труд без любви к месту делает человека слепым. Айна трудилась с любовью и потому видела мир ярче любого фотообъектива. Иногда по ночам, когда пурга завывала особенно громко, ей казалось, что это поют её предки, одобряя её выбор. Она оставалась здесь не потому, что не могла уехать, а потому что не мыслила себя больше нигде. В холоде Анадыря было её тепло.
### История вторая: Врач скорой помощи
Зоя Сергеевна, которую за глаза все звали просто Зоя, принимала очередной вызов в третьем часу ночи. Мороз стоял под сорок, и «скорая» заводилась с неохотой, фырча и кашляя, как старый тюлень. Зоя работала врачом уже двадцать лет, и за это время через её руки прошла, кажется, половина города. Она знала, у кого больное сердце, кто злоупотребляет, а кто просто боится остаться один в полярную ночь. Её лицо, обрамленное меховым капором шапки, всегда было спокойным, почти бесстрастным. Но стоило ей снять рукавицу и прикоснуться ко лбу больного, как страх отступал. Говорили, что у Зои тёплые руки, хотя она сама смеялась: как они могут быть тёплыми, если она целыми днями на морозе? Просто её тепло шло не от кожи, а откуда-то изнутри. Коллеги-мужчины души в ней не чаяли, но при этом побаивались — ошибаться Зоя не прощала ни себе, ни другим. Молодые медсёстры, приезжавшие по распределению, глядели на неё с восхищением. Она могла в одиночку вытащить сани с больным из сугроба, а потом в машине тонкими пальцами наложить искусный шов. «Зоя, да вы красавица, вам в кино сниматься!» — восклицали некоторые. На что она неизменно отвечала: «Я снимаюсь в кино под названием "Жизнь", и здесь у меня главная роль». Ей не раз предлагали переехать на юг, в тёплые края, где сердцу будет легче, а пенсия — сытнее. Дочь Зои давно жила в Краснодаре и каждое лето присылала фотографии с морем и фруктами. «Мама, ну зачем ты там мёрзнешь?» — писала она. Зоя смотрела на фото, вздыхала и шла на дежурство. Здесь, в Анадыре, она была нужна как воздух. Её труд был не просто работой, это была её война и её победа над одиночеством и холодом. Однажды в машину к ним попал замерзающий приезжий геолог, который чудом выжил. Придя в себя, он увидел склонившуюся над ним Зою и, не веря своим глазам, прошептал: «Вы ангел?». Зоя улыбнулась одними глазами, поморщившись от морщинок: «Ангелы, милок, в скафандрах не летают, это я — ваш участковый терапевт». Геолог потом ещё полгода искал с ней встречи, носил цветы, которые тут стоили бешеных денег. Но Зоя оставалась верна своей работе. Она считала, что женщина украшает место не нарядами, а делами. И Анадырь с его суровой красой был лучшим для неё украшением. Ведь именно здесь каждый её день был наполнен смыслом — спасать, лечить, согревать. И никакое солнце юга не заменит ей этой благодарности в глазах человека, которому она подарила ещё один день жизни.
### История третья: Хранительница библиотеки
В небольшой библиотеке города всегда пахло старыми книгами и свежесваренным кофе, который варила Надежда. Она была полной противоположностью стереотипному образу библиотекаря — яркая, с густой косой, уложенной короной на голове, и звонким смехом, разбивающим тишину читального зала. Надежда родилась и выросла в Анадыре и знала, что книги здесь — это не просто развлечение, а спасение от долгой зимы. Люди шли к ней не только за томами, но и за разговором. Она умела подобрать книгу так точно, словно видела душу человека насквозь. Писатели, поэты и просто мечтатели — все находили у неё приют. Её красота была особенной, тёплой, словно свет настольной лампы в полярную ночь. Многие мужчины, включая приезжих чиновников и моряков, пытались ухаживать за ней, сулили золотые горы в больших городах. Один состоятельный коммерсант предлагал ей открыть собственный книжный магазин в Санкт-Петербурге, уверяя, что с её обаянием она озолотится. Надя вежливо отказывала, ссылаясь на то, что без неё книги тут замерзнут. В шутку она говорила правду: здесь, в холоде, бумага трещит на морозе, и за ней нужен глаз да глаз. Но главное, она чувствовала себя хранительницей огромного мира, заключенного в стенах её обители. Каждый раз, когда она выдавала ребёнку книгу с картинками про южные страны, она радовалась тому, что этот ребёнок сможет увидеть мир, не покидая родного города. Она сама перечитала тысячи книг, объездила все континенты в своём воображении и не чувствовала себя обделённой. Её труд был незаметен, но колоссален: она вела литературные вечера, организовывала клубы по интересам, собирала местный фольклор. По вечерам, оставшись одна в тишине библиотеки, Надя брала в руки томик стихов Ахматовой и читала вслух пустому залу. Ей казалось, что голоса поэтов сливаются с завыванием ветра за окном. Однажды приехал молодой журналист писать статью о Крайнем Севере. Он зашёл в библиотеку погреться и пропал там на две недели. Он восхищался Надей, её интеллектом, её стойкостью. «Как ты можешь здесь жить? Здесь же тоска зелёная», — спросил он. Надя подвела его к окну и показала на заснеженные сопки, освещённые редкими фонарями. «Смотри, — сказала она. — Это же совершенство линий. Это и есть настоящая красота, не приукрашенная зеленью». Журналист уехал, но прислал ей свою книгу с подписью: «Женщине, которая видит то, что скрыто от других». Надя убрала книгу на полку и улыбнулась своей самой счастливой улыбке человека, который нашёл свой дом среди книг и снегов.
### История четвёртая: Мастер пошива меховой одежды
Руки Ульяны творили настоящие чудеса: кусочки оленьего меха, выделанной нерпы и разноцветные нити в её пальцах превращались в произведения искусства. Она была лучшей мастерицей во всей Чукотке, и её кухлянки и торбаса ценились на вес золота. Ульяна никогда не стремилась к славе, но молва о её таланте шла далеко за пределы округа. Приезжие иностранцы были готовы платить любые деньги, лишь бы увезти с собой эту частичку Севера. Ульяна, высокая, статная женщина с длинной чёрной косой и удивительно тёплыми карими глазами, принимала заказы спокойно и размеренно. Она не гналась за количеством, потому что каждый стежок должен был быть выверен, каждая полоска меха — подобрана с умом. Её дочь, получив образование в Новосибирске, звала мать к себе. «Мама, ты будешь шить там шубы из соболя, озолотишься!» — уговаривала она. Но Ульяна только качала головой. Соболь — это не олень. Олень для неё был жизнью, дыханием тундры. Она знала всех оленеводов в округе, знала, в какой год мех у оленя гуще, а когда — тоньше. Без запаха тундры, без этого сухого морозного воздуха её руки переставали чувствовать материал. Красота Ульяны была неброской, природной. Когда она надевала свой свадебный наряд, расшитый бисером и мехом, который передавался в её семье из поколения в поколение, все замирали. Казалось, сама земля говорит устами этой женщины. Многие мужчины, глядя на неё, теряли покой, но Ульяна была замужем за своим делом с тех пор, как похоронила мужа, ушедшего в море много лет назад. Она не искала замены, она вкладывала всю свою любовь в каждый создаваемый орнамент. Однажды в её мастерскую приехала съёмочная группа с центрального телевидения. Режиссёр, пожилой мужчина с усталым лицом, увидев Ульяну за работой, долго не мог вымолвить ни слова. Ему показалось, что он перенёсся в прошлое, в мир настоящих, сильных и прекрасных людей. Он предлагал ей организовать выставку в Москве, привезти её, показать миру. Ульяна выслушала его, подоила корову (она держала небольшое хозяйство), а потом сказала: «Если я уеду, кто здесь сохранит тепло для людей? Ведь моя одежда греет лучше любой батареи». Режиссёр уехал, но фильм про неё смонтировал, и его показали по телевизору. Ульяну это мало тронуло. Её больше тронуло то, что весной приехал молодой оленевод из дальней тундры и привёз ей в подарок шкуру редкого белого оленя. «Это тебе, — сказал он, краснея. — Чтобы память о нас оставалась в веках». И Ульяна поняла, что её труд и есть та самая нить, которая связывает времена и людей в этом холодном, но таком родном краю.
### История пятая: Повар в столовой для портовиков
Надя работала поваром в портовой столовой, куда приходили обедать грузчики, моряки и докеры. Работа у них была тяжёлая, мужская, и кормить их нужно было сытно и вкусно. Надя справлялась с этим блестяще. Её борщ называли «генеральским», а пирожки с картошкой разлетались за минуту, даже если она пекла их сотнями. Сама Надя была круглолицей, румяной, с весёлыми искорками в глазах, и её фигура, крепкая и ладная, говорила о здоровье и силе. Когда она появлялась в раздаточном окне, даже самые уставшие мужики расправляли плечи. Надю все любили, но никто не осмеливался сказать ей лишнего слова, потому что уважали. В столовой было чисто, тепло и пахло так, что у прохожих на морозе текли слюни. Надя вставала в четыре утра, чтобы замесить тесто и сварить бульоны. Зимой, когда темень стояла круглые сутки, ей было всё равно — её день измерялся не солнцем, а готовностью первого подноса с едой. Дочь Нади училась в Хабаровске и мечтала, чтобы мать переехала к ней. «Мам, будешь сидеть с внуками, а не спину гнуть на этих мужиков», — писала она. Надя только отмахивалась. Какие внуки, когда у неё тут целая флотилия «детей»? Она знала, у кого язва, кому нельзя острого, а кому, наоборот, перчик нужен, чтоб согреться после рейса. Её забота была в каждой тарелке. Однажды в столовую зашёл новый начальник порта, москвич, присланный по распределению. Он попробовал Надин ухай и чуть язык не проглотил. «Послушайте, — сказал он, — с такими данными вам в ресторане столичном работать! Я помогу, у меня связи». Надя налила ему компот, поправила косынку и ответила: «А мужики мои тут без меня с голоду помрут. Они ж кроме моих щей ничего не признают». Начальник опешил: «Какие мужики? Это же просто работа». Надя только улыбнулась той улыбкой, от которой у моряков подгибались колени. Для неё это была не работа, а миссия. Красота её была не в чертах лица, а в этой полноте жизни, в умении отдавать себя другим. Она не хотела покидать родные места, потому что здесь она была нужна по-настоящему. Чувствовать себя нужной — это ли не счастье? И когда за окном выла пурга, а в столовой было жарко от печи и от людского дыхания, Надя понимала, что никакой ресторан в Москве не даст ей такого чувства дома. Она вытирала пот со лба и катила очередную тележку с хлебом, а мужики, глядя на неё, думали: «Вот она, настоящая, северная, наша».
### История шестая: Учительница в сельской школе
Маргарита Павловна, или просто Рита, как звали её старшеклассники за глаза, вела русский язык и литературу в школе, стоящей на самом берегу лимана. Она приехала сюда по распределению двадцать пять лет назад молодой девчонкой из Воронежа, да так и осталась. Сначала думала: год-два и домой. А потом поняла, что домой ей уже не хочется. Здесь, среди снегов и сопок, она нашла себя. Рита была удивительно красива той зрелой, благородной красотой, которая приходит с годами, если женщина мудра и спокойна. Седые пряди в её тёмных волосах казались искусно вытканными нитями, а голос, низкий и мелодичный, завораживал учеников так, что они боялись дышать на её уроках. Она учила детей не просто грамоте, а умению чувствовать слово, видеть прекрасное в суровой природе. Её ученики писали удивительные сочинения о родине, которые потом печатали в областных газетах. К ней приходили за советом не только дети, но и их родители. Рита была для всех непререкаемым авторитетом. Много лет назад к ней приезжал однокурсник, преуспевающий бизнесмен. Он был влюблён в неё ещё в студенчестве и теперь, овдовев, приехал, чтобы увезти её. Он показывал фотографии своего дома в Сочи, рассказывал о море, о театре, о красивой жизни. Рита слушала его, кивала, а потом повела на улицу и показала на северное сияние, которое как раз начало полыхать на небе. «Смотри, — сказала она. — Разве может Сочи подарить тебе такое каждый вечер?». Однокурсник смотрел на небо, на её лицо, освещённое сполохами, и понимал, что проиграл. Он уехал один, а Рита осталась проверять тетради. Её труд был тихим подвигом. Она готовила будущее этого края, вкладывая в детей душу. Никто не знал, как тяжело бывает ей одной в долгие полярные ночи, как она иногда плачет от усталости. Но утром она снова приходила в класс с прямой спиной и ясным взглядом. Однажды её ученик, ставший известным писателем, прислал ей книгу с дарственной надписью: «Учителю, который научил меня любить там, где, казалось бы, любить нечего». Рита расплакалась от счастья. Она поняла, что её жизнь прожита не зря. Красота и трудолюбие этой женщины взрастили целое поколение людей, для которых Анадырь был не просто точкой на карте, а домом. И она знала, что пока здесь есть такие учителя, как она, этот дом никогда не опустеет.
### История седьмая: Капитан маленького буксира
Варвара была капитаном небольшого портового буксира «Умка». Женщина-капитан в Арктике — дело нечастое, но Варвара с детства ходила с отцом в море и знала норовистый характер здешней воды лучше любого метеоролога. Коренастая, подтянутая, с волевым подбородком и выгоревшими на ветру бровями, она производила впечатление человека несгибаемого. Но когда она снимала вязаную шапку, на плечи падала густая волна золотистых волос, и все видели, что под суровой оболочкой скрывается редкая красота. Мужчины в порту относились к ней с огромным уважением и ни за что не позволяли себе фамильярности. Варвара не терпела поблажек и сама вязала узлы, проверяла двигатель и стояла за штурвалом в любую погоду. Когда начинался ледоход или нужно было завести в порт большое судно, все знали: Варвара справится. Её «Умка», хоть и маленький, был самым манёвренным. У Варвары была взрослая дочь, которая жила в Крыму и каждое лето звала мать к себе. «Мама, ну сколько можно мёрзнуть? Переезжай к нам, устроим тебе тёплую пенсию», — уговаривала она. Варвара только усмехалась в усы (фигурально выражаясь) и говорила: «Дочка, море без льда — это как компот без ягод. Вроде и сладко, а скучно». Она любила этот холод, этот ветер, который обжигал лицо, любила скрип льда о борта. В этом была её стихия. Однажды на буксир пришёл работать молодой механик, только что из училища. Он с первого взгляда влюбился в Варвару, несмотря на разницу в возрасте. Он пытался ухаживать, приносил ей в рубку горячий чай, говорил комплименты. Варвара относилась к этому снисходительно, как к щенячьей возне. А когда он всерьёз предложил ей уехать с ним на Большую землю, она рассмеялась, но беззлобно. «Милый, — сказала она, когда они вышли из бухты в открытое море. — Посмотри вокруг. Здесь нет ни души, только небо и вода. Здесь я сама себе хозяйка. А там, в городе, я буду просто тётей Варей. Мне это не надо». Механик всё понял. Он остался в Анадыре и через несколько лет сам стал капитаном, но Варвара так и осталась для него легендой и примером настоящей женщины Севера. Её труд — каждодневная борьба со стихией — делал её красоту не хрупкой и мимолётной, а вечной, как скалы. Она говорила: «Женщина должна быть там, где она может быть сильной. Слабой я быть не умею». И Анадырь давал ей эту возможность каждый день.
### История восьмая: Тепличница
В Анадыре, где свежие овощи — роскошь, Лидия Павловна была настоящей волшебницей. Она работала в единственной теплице, где круглый год вызревали огурцы, помидоры и даже клубника. Сама Лидия Павловна, с морщинистым от сухого тепла и мороза лицом и добрыми глазами, была похожа на пирожок с пылу с жару. Но главной красотой в ней была её душа. Она разговаривала с растениями, и они отвечали ей урожаем. В молодости Лидия была писаной красавицей, но годы тяжёлого труда не испортили её черты, а сделали благородными. Раньше, в советское время, теплица была огромным хозяйством, но и сейчас Лидия Павловна держала марку. Её огурцы, хрустящие и пахнущие летом, расходились в магазинах за час. Люди, приезжая с материка, отказывались верить, что это выращено здесь, за полярным кругом. У Лидии была дочь в Тюмени, обеспеченная, звавшая мать к себе. «Брось ты свою грядку, поживи для себя», — говорила она. Но Лидия Павловна не могла бросить. Зимой, когда за окнами минус пятьдесят, а в теплице плюс двадцать пять и жужжат шмели-опылители, она чувствовала себя творцом маленького лета. Она считала, что женщина должна нести жизнь и уют, и там, где она работает, даже в холоде должно быть тепло. Однажды в теплицу приехал иностранный тележурналист, чтобы снять сюжет о том, как в Арктике растут помидоры. Он увидел Лидию Павловну, которая, стоя по колено в грядке, подвязывала стебли. Он был потрясён контрастом: седая женщина с молодыми, блестящими глазами, и вокруг неё — зелень и цветы. «Синьора, — сказал он, — вы могли бы жить в Италии и растить помидоры там, где всегда солнце!». Лидия Павловна поправила платок, сорвала спелый огурец, протянула ему и ответила: «А там солнце есть у всех, а здесь только у меня. Здесь я особенная». Журналист попробовал огурец и, жуя, признал, что никогда не ел ничего вкуснее. Он понял, что этот вкус — вкус любви к месту, к своему делу. Лидия Павловна не хотела покидать родные места, потому что здесь она была нужна не просто как человек, а как хранительница зелёного островка. Её труд и красота слились воедино, подарив городу кусочек лета посреди зимы. Она знала, что, пока она здесь, зима не будет вечной, и ради этого стоило жить и работать в этом холодном, но любимом краю.
### История девятая: Воспитатель в детском саду
Светлана работала воспитателем в детском саду «Северячок». Каждое утро она встречала малышей, закутанных в шубки так, что были видны только глаза. Она помогла им раздеться, рассаживала на горшочки, кормила кашей. Казалось бы, обычная работа, но Светлана делала из неё праздник. Она умела так рассказать сказку, что затихали даже самые отъявленные шалуны. У неё было лицо, которое дети обожали рисовать — круглое, с ямочками на щеках и лучистыми глазами. Молодые мамы, приводя детей, засматривались на Светлану и спрашивали, как ей удаётся выглядеть так свежо, ведь работа с детьми выматывает. Светлана смеялась: «Дети — это и есть мой секрет, они не дают стареть душой». Муж Светланы, военный, получил назначение в тёплый край и предложил ей уехать. «Света, ну что ты тут не видала? Поехали к морю, к солнцу, ребёнку нашему полезней будет». Света долго колебалась. Ребёнку, конечно, солнце полезно. Но как она оставит своих «северят»? Тут же придёт кто-то другой, может быть, равнодушный. А дети этого не прощают. Она вспомнила, как сама ходила в этот сад, как её воспитательница, уже пожилая женщина, учила её лепить куличики из снега. Эта связь поколений была для неё важнее тёплого климата. Она отказалась от переезда. Муж уехал один, но Светлана не жалела. Она считала, что настоящая семья там, где тебя ждут. А в «Северячке» её ждали тридцать пар глаз каждое утро. Её красота расцветала от детских улыбок. Она придумывала спектакли, шила костюмы из старых простыней, учила детей лепить из глины, которую добывала сама в сопках. Однажды в сад пришёл проверяющий из округа, мужчина средних лет, который давно разучился улыбаться. Он просидел у Светланы на занятии весь час и, выходя, сказал: «Знаете, я думал, что в Анадыре только тоска и холод, а вы тут целый мир счастья построили». Светлана, как всегда, улыбнулась ямочками и ответила: «А мы не строим, мы просто здесь живём». Она понимала, что её труд — это фундамент будущего города. Те дети, которых она учила дружить и мечтать, вырастут и не захотят уезжать, потому что у них останутся тёплые воспоминания о детстве. И ради этих воспоминаний стоило оставаться здесь, на холоде, даря тепло своей души.
### История десятая: Работница почты
Зинаида Ивановна была душой почтового отделения. Маленькое помещение, где пахнет сургучом и старыми газетами, становилось уютным, стоило ей появиться за окошком. Зинаида Ивановна знала всех жителей города не только в лицо, но и по истории. Она знала, кто ждёт письмо от сына из армии, кто выписывает журнал «За рулём», а кто получает переводы от родственников. Работа на почте на Севере — это не просто выдача посылок. Это психологическая поддержка. Люди шли к ней, чтобы поговорить, пожаловаться на жизнь, поделиться радостью. Зинаида Ивановна была прекрасна своей душевной открытостью. Её седина была аккуратно уложена, очки в тонкой оправе сидели на аккуратном носике, а голос успокаивал лучше любого лекарства. Когда она брала в руки старомодную авторучку, чтобы заполнить квитанцию, казалось, что время замедляет ход. Муж Зинаиды Ивановны давно умер, дети жили в Санкт-Петербурге и звали её к себе. Они присылали фотографии мостов и дворцов, уговаривали: «Мама, ты заслужила отдых, поезжай с нами в театры, дыши культурой». Зинаида Ивановна ездила в гости каждое лето, но к сентябрю её начинало ломать без дела, без этого запаха бандеролей и без очереди из знакомых лиц. В Питере она чувствовала себя чужой, маленькой старушкой, а здесь, в Анадыре, она была важной частью огромного механизма жизни. Однажды в отделение зашёл взъерошенный парень с огромным рюкзаком — путешественник-экстремал. Он ждал отправления своего снаряжения и никак не мог понять, как заполнить бланк. Зинаида Ивановна не просто помогла ему, а напоила чаем с сушками и рассказала, куда лучше сходить в городе, чтобы увидеть настоящую тундру. Парень был потрясён. «Ничего себе сервис, — сказал он. — Бабушка, да вы ангел-хранитель!». Зинаида Ивановна поправила очки: «Какой же я ангел, я почтальон Печкин, только в юбке». Путешественник уехал, но потом прислал ей открытку из Тибета с благодарностью за науку «быть человеком». Зинаида Ивановна повесила открытку на стену, рядом с грамотой «Ветеран труда». Она понимала, что красота женщины не всегда в молодости и яркости, она часто в постоянстве, в надёжности. Она была тем самым связующим звеном, которое соединяло Анадырь с большой землёй. И пока она здесь, на почте, ниточка не оборвётся.
### История одиннадцатая: Художница, пишущая светом
В самом центре Анадыря, в старом деревянном доме с резными наличниками, жила Агния. Свою мастерскую она устроила в бывшей котельной, и это помещение с огромными окнами и торчащими из стен трубами стало самым удивительным местом в городе. Агния писала картины, но не просто так, а ловила в них северное сияние. Говорили, что никто не умеет передать эту небесную магию так, как она. Сама Агния была под стать своим полотнам — тонкая, светловолосая, с глазами такого прозрачно-голубого цвета, что в них хотелось смотреть бесконечно, словно в зимнее небо. Она носила длинные шерстяные юбки и всегда пахла скипидаром и холодной свежестью, которую приносила с улицы. Агния родилась в этом городе и никогда надолго его не покидала. Она говорила, что не может уехать, потому что здесь у неё с красками особый разговор. Зимой, когда солнце едва показывается из-за горизонта, она уходила в тундру с этюдником и могла стоять на морозе часами, пока её кисть не начинала танцевать по холсту. Люди дивились её выносливости, а она лишь улыбалась застывшими губами: «Красота требует жертв, но прежде всего — от того, кто её создаёт».
Её картины покупали богатые коллекционеры из Москвы и Европы, приезжавшие специально, чтобы заполучить кусочек северного сияния в свою гостиную. Они уговаривали Агнию переехать, сулили персональные выставки в Париже и мастерские с видом на Сену. Агния вежливо выслушивала, угощала гостей чаем с морошкой и неизменно отказывалась. «Моё сияние, — говорила она, — не терпит неволи. Здесь оно дикое и свободное, а там, среди городских огней, потускнеет и умрёт на холсте». Один влиятельный галерист из Лондона, поражённый её красотой и талантом, не отступал целый год. Он присылал ей письма, звонил, прилетал снова и снова, обещая золотые горы и мировую славу. Он говорил, что её красота достойна лучших подиумов и обложек. Агния в ответ молча показывала ему новую картину, на которой сполохи сияния отражались в замёрзшем лимане. Галерист смотрел и замолкал, чувствуя, что перед этой красотой бессильны любые слова и деньги.
Агния жила одна, если не считать старого пса, подобранного ею щенком в порту. Днём она писала, а по вечерам преподавала рисование в Доме детского творчества. Она считала, что научить видеть красоту — это её долг перед городом. Её ученики, чумазые мальчишки и серьёзные девчонки, обожали её. Она не ругала их за кривые линии, а учила смотреть на свет, на то, как падает тень от сугроба, как переливается снег под луной. Однажды к ней пришла девочка, новенькая, недавно приехавшая с семьёй из Краснодара. Девочка плакала и говорила, что ненавидит этот серый, холодный город, что здесь всё уродливо и мертво. Агния не стала её утешать. Она оделась, взяла этюдник, велела девочке одеться и вывела её на улицу. Они долго шли по хрустящему снегу, поднялись на сопку, и как раз в тот момент, когда девочка совсем замёрзла и собралась заплакать снова, небо раскололось. Зелёные, фиолетовые, розовые ленты сияния заструились над их головами, отражаясь в белоснежной равнине. Агния молча смотрела на небо, а потом перевела взгляд на девочку. Глаза ребёнка горели восторгом. «Как это... Как это возможно?» — прошептала девочка. «Это и есть наша красота, — ответила Агния. — Её не купишь, не привезёшь, её можно только увидеть здесь. И запомнить навсегда». С тех пор девочка стала её лучшей ученицей.
Труд Агнии был не просто ремеслом, это был способ дышать. Она чувствовала, что её кисть — это мост между небом и землёй, между холодом и теплом человеческого сердца. Иногда по ночам, когда сияние было особенно ярким, она выходила на улицу и стояла, задрав голову, и ветер трепал её светлые волосы. Местные жители, проходя мимо, не удивлялись. Они знали: это Агния ловит свет, чтобы потом отдать его людям. Один старый чукотский писатель как-то сказал про неё: «Она пишет не красками, а своим сердцем, потому и получается так похоже на правду». Агния, услышав это, смутилась и покраснела, как девчонка. Она никогда не считала себя особенной. Просто здесь, в этом городе, она нашла свой язык, свой способ говорить с миром. И покинуть его значило бы для неё онеметь навсегда.
Зимой в мастерской было холодно, и Агнии приходилось топить печь, таскать уголь и колоть лучину. Она делала это сама, не жалуясь и не прося помощи. Её тонкие руки, перепачканные краской, ловко управлялись с тяжёлыми вёдрами и колуном. В этом контрасте хрупкости и силы была её главная загадка. Приезжие художники, глядя на неё, теряли дар речи. Один молодой талант из Петербурга, приехавший на пленэр, влюбился в неё до беспамятства. Он писал её портреты каждый день, ловил каждый её жест, каждую улыбку. Он звал её с собой, рисовал радужные картины их совместной жизни в Северной столице, где её талант оценят по достоинству, где она будет купаться в лучах славы. Агния слушала его, кормила ужином, поправляла фитиль в керосиновой лампе (свет иногда отключали) и говорила: «Понимаешь, там, где ты меня видишь, я буду тенью самой себя. Мои краски там потускнеют без этого света, без этого воздуха». Он уехал один, оставив ей папку с набросками. Агния спрятала её на антресоли и больше никогда не открывала. Ей не нужны были чужие глаза, чтобы видеть себя. Она знала себя настоящую только здесь, в этом холоде, в этой тишине.
Когда наступала весна и солнце начинало задерживаться на небе дольше, Агния выходила на улицу и подставляла лицо его слабым лучам. Она чувствовала, как природа просыпается, как снег оседает и появляются первые проталины. И в её картинах тоже появлялось больше света, больше жизни. Она писала море, освобождающееся ото льда, писала птиц, возвращающихся домой. Она чувствовала это родство со всем, что происходит вокруг. Однажды к ней пришёл старенький священник из местной церкви. Он принёс ей заказ — написать икону для нового храма. Агния удивилась, ведь она никогда не писала икон. Но батюшка сказал: «Ты, дочка, пишешь не лики, ты пишешь душу. А душа у Бога одна для всех — и для человека, и для природы. Напиши нам образ Северного края, благословенного Господом». И Агния согласилась. Она писала эту икону всю весну, вкладывая в неё всю свою любовь к этому месту. И когда образ был готов, все, кто его видел, плакали. Они видели в нём не просто краски, а саму суть своего дома — сурового, холодного, но такого родного и прекрасного.
Агния осталась в городе. Она не променяла свой северный свет на южное солнце, свою свободу — на золотую клетку. Она знала, что самое ценное в жизни — это возможность быть собой, творить там, где ты нужен. И она была нужна. Нужна этим детям, которым открывала глаза на красоту, нужна этим взрослым, которые, глядя на её картины, вспоминали, зачем они живут в этом холодном краю. Она была хранительницей света, и этот свет горел в ней самой, делая её прекрасной той неброской, но вечной красотой, которую не купить и не увезти. И пока она стояла на сопке с кистью в руке, ветер, казалось, шептал ей слова благодарности на древнем языке этого края.