### История первая: «Вишнёвый сад Ангелины»
Ангелина Павловна, заведующая городской библиотекой, была женщиной удивительной породы. В её тридцать пять лет она сохранила ту особую, интеллигентную красоту, которая встречается всё реже: точеные черты лица, гладко зачёсанные русые волосы, собранные в тяжёлый пучок, и огромные серые глаза, смотревшие на мир с добротой и любопытством. Её душа была так же обширна, как и фонд её библиотеки, — она могла часами подбирать книги для забредшего читателя, радуясь каждой выданной книге, словно подарку. В Тимашевске её обожали все: от мала до велика. Старушки приходили к ней за советом по здоровью, дети — за сказками, а мужчины... Мужчины стеснялись.
Ангелина жила в старом доме с огромным вишнёвым садом, доставшимся от бабушки. Каждую весну сад утопал в белом цвету, и казалось, что сам воздух вокруг её дома становится слаще и чище. Она варила из вишни лучшее в районе варенье, которым угощала соседей и коллег. Но это варенье, как и её пироги, и её уют, никто не пробовал по-настоящему, по-семейному.
Женихов в Тимашевске было мало — они разъехались по вахтам в Москву и на Север, оставшиеся были либо слишком молоды, либо давно женаты, либо, как говорили местные остряки, «стеснялись своего счастья». Ангелина не отчаивалась. Она говорила: «Мои женихи — на книжных полках, они не предадут». Но по вечерам, сидя на веранде и слушая, как падают тяжёлые спелые вишни в траву, она тихонько вздыхала.
Однажды в библиотеку зашёл новый участковый, недавно переведённый из Краснодара. Высокий, широкоплечий, с грубоватыми чертами лица и очень усталыми, но добрыми глазами. Ему нужна была какая-то служебная литература. Ангелина, вспыхнув, бросилась искать нужный том, но в суматохе уронила целую стопку книг. Они склонились над ними одновременно, столкнувшись лбами. Мужчина рассмеялся, и его смех оказался неожиданно мягким. Он представился: Михаил.
С тех пор он стал захаживать в библиотеку. То спросит историю Кубани, то просто посидеть в тишине после дежурства. Ангелина заваривала ему крепкий чай с мятой из своего сада. Они говорили обо всём: о книгах, о погоде, о тимашевских новостях. Михаил любовался, как она поправляет выбившуюся прядь волос, как заботливо пододвигает к нему вазочку с вишнёвым вареньем. В его взгляде читалось что-то большее, чем просто читательский интерес.
Но Михаил был застенчив. Ему казалось, что такая женщина, как Ангелина, достойна кого-то лучшего, более образованного, утончённого, а не простого участкового с тремя классами образования и тяжёлой работой за плечами. Он боялся спугнуть это хрупкое счастье, эту тишину библиотеки и запах старых книг.
Ангелина ждала. Она чувствовала его интерес, но и видела его нерешительность. Она начала выходить по вечерам в сад и смотреть на калитку, надеясь, что он зайдёт не по делу, а просто так. Но калитка оставалась закрытой.
Наступил август. Вишня осыпалась. Ангелина собрала богатый урожай и сварила своё знаменитое варенье. Она набрала маленькую баночку, завязала крышку льняной салфеткой и отправилась в отделение полиции, якобы «поблагодарить за охрану порядка».
Михаил был на месте. Увидев её, он встал, покраснев, как мальчишка. Она протянула ему баночку. «Это вам, Михаил. К чаю». Их пальцы соприкоснулись, и оба почувствовали, как будто искра пробежала. Но ни он, ни она не решились сказать главного. Он только буркнул «спасибо» и уткнулся в бумаги.
Ангелина ушла, чувствуя лёгкую горечь. А Михаил долго сидел, глядя на баночку, и понимал, что это не просто варенье, а что-то гораздо большее — часть её души, её сада, её доброты. Он пообещал себе, что завтра же скажет всё. Но назавтра случилось чрезвычайное происшествие в районе, и он уехал на две недели.
Когда он вернулся, на дверях библиотеки висел замок. Ангелина уехала в краткосрочный отпуск к родственникам. Михаил стоял у крыльца, сжимая в кармане ту самую льняную салфетку, которую так и не решился выбросить, и чувствовал, как одиночество сжимает сердце. Вишнёвый сад за забором шумел пожелтевшей листвой, словно напоминая об ушедшем лете и о том, что счастье было так близко. А в Тимашевске, как и прежде, было много прекрасных и добрых женщин, и всё так же катастрофически не хватало мужчин, способных переступить через свою неуверенность.
### История вторая: «Солнце на стене»
Вера Степановна была художницей. Не профессиональной, а, как она говорила, «для души». Она работала учителем рисования в третьей школе, и вся её квартира была похожа на мастерскую волшебницы: везде стояли мольберты, пахло масляной краской и скипидаром, а на стенах висели её картины — удивительно тёплые, солнечные пейзажи родного Тимашевска. Сама Вера была под стать своему творчеству: невысокая, ладная, с копной рыжих кудрей, в которых вечно запутывались кисточки, и с веснушками, рассыпанными по курносому носу. Доброта её была деятельной — она вечно организовывала выставки, помогала оформить стенгазеты, расписывала стены в детской больнице.
Вера давно развелась с мужем, который не вынес её «творческого беспорядка» и вечной занятости чужими проблемами. С тех пор она жила одна, но одиночества не замечала — вокруг всегда были ученики, коллеги, соседи. Но по ночам, когда город затихал, она иногда смотрела на свою самую большую картину — «Закат над Кирпилями» — и мечтала о том, с кем можно было бы разделить эту тишину.
Мужчины в Тимашевске считали Веру чудачкой. Красивая, спору нет, но «с приветом». Кому нужна жена, которая вместо борща будет красками махать? А ей и не нужен был тот, кто не поймёт. Она ждала ценителя.
И он появился. В городе начали делать ремонт в Доме культуры, и приехал бригадир отделочников из соседнего района, Иван. Мужчина лет сорока, молчаливый, с руками, покрытыми цементом и татуировками, но с очень внимательным и грустным взглядом.
Иван случайно забрёл в школу, где Вера как раз заканчивала оформление актового зала к празднику. Он увидел её стоящей на стремянке, в перепачканном краской фартуке, с кистью в руке. Солнечный луч из высокого окна падал прямо на неё, и рыжие волосы горели, как огонь. Она рисовала на стене огромных белых голубей, и те, казалось, вот-вот взлетят.
Иван замер. Он никогда не видел такой красоты — не столько внешней, сколько внутренней, льющейся через край. Он тихо спросил, как пройти к спортзалу. Вера обернулась, улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько света, что у Ивана перехватило дыхание.
Он стал находить поводы, чтобы зайти в школу. То розетку починить, то краску предложить, которая осталась. Он смотрел, как Вера работает, как разговаривает с детьми, как трепетно вырисовывает каждую деталь. Ему безумно хотелось подарить ей что-то, но что может подарить простой отделочник такой женщине?
Однажды вечером, когда Вера задержалась допоздна, Иван пришёл в пустой актовый зал. Он молча взял ведро с краской и кисть и, пока Вера удивлённо смотрела, нарисовал на противоположной стене огромное, яркое солнце. Не хуже, чем у неё. Просто, грубовато, но от души.
— Это вам, — сказал он хрипло. — Чтобы всегда светло было.
Вера смотрела на солнце, потом на него, и на глазах у неё выступили слёзы. Никто и никогда не дарил ей таких подарков. Никто не пытался разделить с ней её мир.
С этого вечера всё изменилось. Они стали встречаться после работы. Иван носил ей тяжёлые мольберты, чинил сломанные подрамники, а она угощала его своим любимым яблочным пирогом. Он рассказывал ей о своей нелёгкой жизни, о работе вахтами, о жене, которая ушла, не выдержав его долгих командировок. Вера слушала и понимала, что этот молчаливый человек с грубыми руками на самом деле очень раним и одинок.
Казалось, вот оно, счастье. Тимашевск загудел: Вера-художница и Иван-отделочник — пара! Но счастье было недолгим. Ивану предложили хороший заработок в другом конце края — строить новый корпус санатория. Работа на несколько месяцев. Он не мог отказаться: деньги нужны были позарез, он мечтал купить свой угол, чтобы привести туда Веру.
— Я вернусь, — сказал он ей на вокзале. — Жди.
Вера кивнула, сдерживая слёзы. Она верила. Она стала писать ему длинные письма, вкладывая в конверты засушенные цветы из своего палисадника. Иван отвечал скупо, короткими эсэмэсками: «Всё норм. Скучаю. Целую».
Прошло три месяца, потом четыре. Стройку задержали. Эсэмэски стали приходить всё реже, а потом и вовсе прекратились. Вера места себе не находила, звонила — телефон был недоступен. В тимашевском ДК тем временем появился новый заведующий, молодой, перспективный, из Краснодара. Он увидел Веру на открытии выставки и потерял голову. Начал ухаживать красиво: цветы, приглашения в театр, комплименты. Вера была вежлива, но холодна. Она ждала Ивана.
Однажды ей пришло письмо. Простой бумажный конверт, без обратного адреса. Внутри была открытка с видом моря и несколько строк корявым почерком: «Прости, Вера. Не пара я тебе. Ты — солнце, а я — пыль на стройке. Не ищи. Спасибо за всё. Иван».
Вера долго сидела, сжимая открытку в руках. Солнце за окном садилось, и его лучи падали на ту самую стену в актовом зале, где всё ещё красовался её голубь и его солнце. Она поняла, что он ушёл не потому, что разлюбил, а потому что испугался. Испугался своего счастья, посчитал себя недостойным. Так часто бывает в Тимашевске, где мужчины привыкли чувствовать себя лишь рабочим материалом, а не героями романов.
Вера вытерла слёзы, взяла кисть и пошла в школу. К новому заведующему она была равнодушна. Она решила, что будет просто ждать. Не Ивана конкретно, а того, кто не испугается. А пока она будет рисовать свет. Ведь кому-то же в этом городе нужно её солнце на стене.
### История третья: «Золотые руки»
Лена Кравчук была лучшим кондитером во всём Тимашевском районе. Она работала в маленькой пекарне «Кубанская сказка», и её пирожные таяли во рту, а торты получались такими красивыми, что их было жалко резать. Сама Лена была похожа на сдобную булочку: мягкая, круглолицая, с пухлыми румяными щеками и всегда тёплыми, пахнущими ванилью руками. Красота её была неброской, уютной, домашней. И добра она была необыкновенно — всех бездомных кошек в округе кормила остатками теста, а соседским детям вечно совала горячие плюшки.
Лена жила с мамой, которая была прикована к инвалидному креслу. Вся забота о доме и о матери лежала на её плечах. Она вставала в четыре утра, чтобы успеть в пекарню к замесу теста, потом бежала домой кормить маму, потом снова на работу, потом по магазинам, потом ужин... И так каждый день. На личную жизнь времени не оставалось совсем.
— Леночка, ты бы хоть погуляла, — вздыхала мама. — Молодость-то проходит. Парня бы нашла.
— Мам, какие парни? — отмахивалась Лена, укутывая её одеялом. — Мне и так хорошо.
Но по ночам она часто плакала в подушку от усталости и одиночества.
В Тимашевске о Лене говорили: «Золотые руки, да никому не достанутся». Парни пробовали подъезжать, но, узнав, что у неё больная мать и свободного времени нет, быстро исчезали. Кому нужна вечно занятая девушка? А те, кто постарше, вдовцы или разведённые, тоже не спешили — боялись обузы.
И всё же один нашёлся. В пекарню устроился новый водитель, развозить продукцию по магазинам. Звали его Сергей, был он тихий, скромный мужчина лет под сорок, с глазами цвета осеннего неба. Переехал в Тимашевск откуда-то с севера, после того как сгорел в его доме. Погорел дотла, потерял всё, даже жену, которая не выдержала испытаний и ушла от него ещё до пожара. Он начинал жизнь заново.
Сергей сразу заметил Лену. Видел, как она, уставшая, но всё равно улыбающаяся, подаёт ему свежий хлеб для развозки. Видел, как она заботливо заворачивает для него лишний пирожок «перекусить в дороге». Его тронутая горем душа тянулась к этому теплу, как к живому огню.
Он стал помогать ей. То мешки с мукой незаметно перетаскает, то коробки с готовой продукцией погрузит. Лена сначала не понимала, кто это делает, а потом застала его врасплох.
— Серёжа, вы зачем это? У вас же свои обязанности.
— Да я быстро, — смущался он. — Руки у меня есть, почему не помочь доброму человеку?
Так и пошло. После работы он провожал её до дома. Лена стеснялась, отказывалась, но он настоял. Иногда заходил на минутку, познакомиться с мамой. С мамой он нашёл общий язык сразу — помог ей кресло передвинуть, воду в графин налил, телевизор настроил. Мама Лены смотрела на него и украдкой улыбалась.
Сергей не был красавцем писанным, но в нём чувствовалась надёжность. Он не обещал золотых гор, просто делал дело. Он предложил Лене переехать к ней, чтобы помогать по хозяйству. Лена испугалась:
— Серёжа, подумай хорошо. Я с мамой, я всё время на работе, я...
— А я тебе и нужен, чтобы ты не одна была, — перебил он. — Вдвоём легче. Я своё отгоревал, теперь хочу жить по-человески. С тобой.
Лена согласилась. Сергей перевёз свои скромные пожитки в их маленькую квартирку. И жизнь действительно изменилась. Он брал на себя тяжёлую работу по дому, делал покупки, сидел с мамой, пока Лена была на работе. Лена впервые за многие годы выдохнула. Она расцвела, на её лице появился настоящий, не усталый, а счастливый румянец.
Тимашевские кумушки зашептались: «Повезло же Кравчук, мужика к рукам прибрала». Но Лена знала: это не она прибрала, это судьба послала. Они собирались подавать заявление в загс, присматривали обручальные кольца.
Но однажды, когда Сергей был в рейсе, развозя хлеб по отдалённым хуторам, раздался звонок. Лена сняла трубку. Голос на том конце провода, женский, истеричный, спросил Сергея. Лена ответила, что его нет. Женщина замолчала, а потом сказала: «Передайте ему, что его бывшая жена звонила. Я дура была, я всё поняла. Пусть вернётся. У нас всё наладится. Я его люблю».
Лена положила трубку. У неё похолодели руки. Она ничего не сказала Сергею, когда он вернулся. Но он сам заметил, что что-то не так. Долго выпытывал, и Лена, наконец, рассказала.
Сергей помрачнел. Он долго молчал, потом сказал:
— Она меня бросила, когда я на дне был. Ушла к другому. А теперь, видать, тот её бросил. Я ей ничего не должен.
— Но ты любил её, — тихо сказала Лена. — Может, тебе надо разобраться?
Сергей посмотрел на Лену, на её заплаканные глаза, на маму Лены в соседней комнате, которая с тревогой прислушивалась к разговору. Он представил свою жизнь без этого уюта, без запаха ванили, без этой тихой радости. И понял, что прошлое должно остаться в прошлом.
— Лена, моя любовь к ней сгорела в том пожаре. Вместе со всем моим старым домом. А здесь я новый построил. С тобой. Никуда я не поеду.
Лена разрыдалась у него на груди, но это были слёзы облегчения. Тимашевск остался Тимашевском, но одна добрая и красивая женщина в нём перестала быть одинокой. Правда, женихов на всех по-прежнему не хватало, но это уже была другая история.
### История четвёртая: «Директор парка»
Татьяна Ивановна была директором городского парка культуры и отдыха. Ей было под пятьдесят, но она выглядела удивительно молодо: подтянутая, с гордой осанкой и тёмными, без единой сединки, волосами, уложенными в строгую причёску. В её красоте чувствовалась порода, интеллигентность и та внутренняя сила, которая заставляет людей уважать и прислушиваться. А доброта её проявлялась в делах: она умудрялась выбивать деньги на новые карусели для детей, договариваться с коммунальщиками о поливе клумб и находить подход к каждому подчинённому, от пожилого сторожа до юной билетёрши.
Татьяна Ивановна была вдовой. Её муж, военный лётчик, разбился лет двадцать назад, оставив её с маленькой дочкой на руках. Она больше никогда не выходила замуж, посвятив себя дочери и работе. Дочь выросла, уехала учиться в Москву и там осталась, вышла замужа. Татьяна Ивановна осталась одна в большой квартире и в огромном парке, который стал для неё вторым домом.
Мужчины её возраста в Тимашевске, в основном, были либо женаты, либо уже спившимися, либо, глядя на её статус и уверенность, просто робели. Кто ж посмеет ухаживать за самой директрисой? Она казалась им неприступной крепостью, хотя на самом деле ей просто не хватало тёплого слова, мужского плеча, с кем можно было бы пройтись по аллеям её же парка не с инспекцией, а просто взявшись за руки.
В парке работал садовником старый Палыч. Человек молчаливый, с вечно озабоченным лицом, он знал о деревьях и цветах всё. Татьяна Ивановна ценила его как специалиста. Но однажды Палыч не вышел на работу. Она забеспокоилась, поехала к нему домой — в старую развалюху на окраине. Оказалось, у него сердечный приступ.
Татьяна Ивановна вызвала «скорую», сама дежурила у его постели в больнице, договорилась с врачами о лучшем лечении. Палыч, придя в себя, смотрел на неё с обожанием, как на икону. Он был одинок, как и она. И в его глазах она увидела не просто благодарность подчинённого, а что-то большее.
Когда Палыч выписался, он стал неуклюже ухаживать за ней. То принесёт в кабинет букетик первых ландышей, выращенных в собственной теплице. То починит сломавшийся стул. То, краснея, предложит свежего чая из термоса. Татьяна Ивановна сначала отмахивалась, ссылаясь на занятость, но потом начала замечать, что ждёт этих маленьких знаков внимания. Ей было приятно.
Их отношения развивались медленно и трогательно. Они вместе сажали новые розы в парке, обсуждали планы по реконструкции, и Палыч, обычно молчаливый, вдруг начинал рассказывать о своей жизни, о погибшей жене, о сыне, который живёт далеко и не пишет. Татьяна Ивановна слушала и чувствовала, как её собственное одиночество отступает.
Но в Тимашевске всё быстро становится известным. Кумушки зацокали языками: «Директорша-то с садовником своим спуталась! Позорище! Что люди скажут?» Нашлись и «доброжелатели», которые намекнули Татьяне Ивановне, что она роняет свой авторитет, что Палыч ей не пара — простой мужик, без образования, да ещё и старше.
Татьяна Ивановна задумалась. А действительно, что она делает? Она, уважаемый человек, руководитель, и вдруг... Ей стало неловко. Она стала избегать Палыча, отдавала распоряжения через других, перестала выходить с ним на перекуры.
Палыч всё понял. Он не стал ни объясняться, ни навязываться. Он продолжал работать, но от него словно кусок отрезали. Он сник, осунулся, перестал улыбаться.
Прошло лето. Осенью Татьяна Ивановна шла по аллее парка, усыпанной жёлтыми листьями, и вдруг увидела скамейку, которую они с Палычем когда-то вместе красили. И на скамейке стояла банка с вареньем из райских яблочек, которые росли только в его палисаднике. Рядом лежала записка корявым почерком: «Это вам, Татьяна Ивановна. От всей души. Спасибо за всё. Палыч».
Она схватила банку и побежала к нему домой. Она колотила в дверь, но никто не открывал. Соседи сказали, что Палыч уехал к сыну, насовсем. Сдал дом, бросил сад.
Татьяна Ивановна прижала холодную банку к груди и заплакала прямо посреди улицы, не стесняясь прохожих. Она поняла, что совершила непростительную глупость, что променяла простое человеческое счастье на глупые предрассудки. В её парке по-прежнему цвели розы, крутились карусели, но без Палыча всё стало пустым и казённым. А в Тимашевске стало одним добрым и красивым человеком, оставшимся без пары. И скамейка та стояла пустая, напоминая всем о том, что счастье часто ходит совсем рядом, но мы боимся его взять.
### История пятая: «Ветеран труда»
Клавдия Петровна, которую все звали просто тётя Клава, была легендой Тимашевска. Она проработала сорок лет дояркой в местном совхозе, имела кучу наград и звание «Ветеран труда». Даже на пенсии она не сидела без дела — держала огромное хозяйство: корову, кур, кроликов и необъятный огород. Это была женщина могучей стати, с громким голосом и золотым сердцем. Красота её была особой — красота сильной, мудрой русской женщины, видавшей виды, но не сломленной. Морщины на её лице были лучиками от постоянной улыбки, а руки, хоть и натруженные, были самыми ласковыми в округе: ни одна болячка у соседских ребятишек не обходилась без её целебного коровьего молока и мёда.
Тётя Клава давно овдовела. Её муж, тихий и работящий тракторист, умер от инсульта лет десять назад. Дети разъехались: сын в Питер, дочь в Ростов. Приезжали редко. Она жила одна в своём большом доме, и одиночество её было не тихим, а деятельным. Она была нужна всем: и соседям, и бывшим колхозницам, и даже городским властям, которые иногда советовались с ней по вопросам сельского хозяйства.
В Тимашевске среди пожилых мужчин тоже был неурожай. Кто умер, кто болел, кто уехал доживать век к детям. Те немногие, что остались, поглядывали на тётю Клаву с уважением, но и с опаской. Слишком уж она была яркой, сильной, самостоятельной. Кому нужна такая жена, которая и без мужа всё может? Они искали себе тихих, беспомощных старушек, за которыми можно было бы ухаживать и чувствовать себя нужным. А тётя Клава нуждалась, но не в уходе, а в простом человеческом тепле и общении.
И однажды в доме напротив поселился новый жилец. Снял комнату у одинокой бабушки. Приезжий, откуда-то с Урала. Звали его Семён Михалыч. Тоже пенсионер, сухонький, поджарый, с хитрым прищуром глаз. Он быстро освоился в городе, ходил на рыбалку на Кирпили, помогал соседям по хозяйству.
Тётя Клава сначала отнеслась к нему настороженно: мало ли кто приезжает. Но однажды у неё сломалась калитка, тяжёлая, старая. Она билась с ней полдня, но никак не могла навесить петли. Семён Михалыч шёл мимо, увидел, молча взял инструменты, и через полчаса калитка висела как новенькая.
— Спасибо, сосед, — сказала тётя Клава. — Чем отблагодарить?
— Давайте вечером чайку попьём, — просто ответил он. — Я тут один, скучно.
С этого вечера и началась их дружба. Они сидели на лавочке у тёти Клавы, пили чай с мятой и вареньем, говорили о жизни. Семён Михалыч рассказывал про Урал, про завод, где работал, про жену, которая умерла от болезни. Тётя Клава — про совхоз, про корову Зорьку, про детей. Им было удивительно хорошо вместе, легко, как будто они знали друг друга сто лет.
Он стал помогать ей по хозяйству. Сено покосить, дров наколоть, забор подправить. Тётя Клава отнекивалась, говорила, что сама справится, но втайне была рада. Ей нравилось, что рядом есть мужчина, на которого можно положиться. А он, глядя на её могучую фигуру, хлопочущую по дому, думал: «Вот она, настоящая женщина. Хозяйка. С такой не пропадёшь».
Тимашевские бабки на лавочках оживились. Пошли разговоры: «Клава-то нашего Семёна окрутила. Всё ей, ишь ты, мужика подавай». Но в этих разговорах сквозила не злоба, а скорее зависть. Завидовали её счастью, её силе.
Семён Михалыч посватался. Просто, без лишних слов, как топором отрубил:
— Клавдия, выходи за меня. Вдвоём веселее.
Тётя Клава покраснела, как девчонка. Она и не думала, что в её годы можно снова испытать такое волнение. Она согласилась.
Но тут вмешались обстоятельства. Приехала дочь из Ростова с внуками. И давай стыдить: «Мам, ты что, с ума сошла? В твои-то годы замуж? Люди что скажут? Он же тебя из дома выживет! Он на твой дом позарился!» Наслушалась тётя Клава этих речей и засомневалась. А вдруг и правда? Вдруг Семёну Михалычу только её хозяйство и нужно?
Она стала холодна с ним, отказывалась от помощи. Семён Михалыч недоумевал, пытался поговорить, но натыкался на стену. Он понял, что дочь наговорила. Обиделся. Не за себя, а за то, что его душу не видят. Собрал вещи и уехал обратно на Урал, не прощаясь.
Когда тётя Клава узнала, что дом напротив опустел, она села на крыльцо и впервые в жизни почувствовала себя старой и никчёмной. Она поняла, что дочь её не поняла, а счастье, такое близкое, ушло. Она погналась за призрачным мнением соседей и глупыми подозрениями, а потеряла живое тепло. Корову Зорьку пришлось продать — одной тяжело стало управляться. Огород зарос наполовину. Тётя Клава сникла, сгорбилась, словно из неё стержень вынули. Тимашевские кумушки, те самые, что судачили, теперь жалели её: «Ишь, Клавку-то как подкосило. А ведь баба была — кремень». Но жалость эта была пустой, не согревала.
Сын из Питера, узнав о случившемся, приехал наконец. Посмотрел на мать, на запущенное хозяйство и сказал: «Бросай всё, мам. Поехали со мной. Квартира большая, внуки тебя любят. Чего тебе тут одной куковать?» Тётя Клава долго сопротивлялась, но силы были уже не те. Собрала нехитрые пожитки, иконы, награды и уехала в шумный, чужой Питер.
Дом её заколотили. Он стоял мрачный, тёмный, с заросшим палисадником, напоминая всем проходящим о том, как легко можно разрушить то, что так поздно и так трудно приходит. А Семён Михалыч на Урале тоже места себе не находил. Понял, что сглупил, что надо было бороться, объяснять, а не убегать. Но гордость не позволила вернуться. Так и остались два одиноких сердца на разных концах страны, а в Тимашевске стало одной доброй и красивой женщиной меньше. И лавочка у её дома, где они пили чай с мятой, теперь всегда пустовала, только воробьи на ней чирикали.
### История шестая: «Воспитательница с золотым сердцем»
Ниночка, а по-взрослому Нина Васильевна, работала воспитателем в детском саду «Ромашка». Была она молода, всего двадцать шесть лет, но дети к ней липли, как мухи на мёд. Да и как не липнуть, если у Ниночки глаза всегда смеются, голос тихий и ласковый, а в кармашке фартука вечно припасена конфетка или наклейка для самого стеснительного малыша. Красота у Нины была светлая, русская: льняные косы до пояса, васильковые глаза, точёный носик и ямочки на щеках. Казалось бы, такая девушка должна быть окружена поклонниками. Но в Тимашевске, как на грех, женихов на всех не хватало.
Те, что были ровесники, разъехались кто куда: кто в Краснодар за лучшей жизнью, кто на вахту в Сибирь. Оставшиеся местные парни поголовно работали или водителями, или на элеваторе, но смотрели они на Ниночку как-то снисходительно. Ну, воспиталка, ну, с детьми возится, что с неё взять? Скучная, наверное. А те, кто постарше, разведённые или вдовцы, либо были с тяжёлым характером, либо уже обзавелись детьми и бывшими жёнами в нагрузку, что молодую девушку пугало.
Ниночка жила с бабушкой, старой учительницей, и мечтала о простом женском счастье: о муже, о детях, о своём доме с большим столом, за которым собирается вся семья. Она ходила на работу, водила хороводы с детьми, читала им сказки, а вечерами, возвращаясь домой, смотрела на закаты над тихим Тимашевском и вздыхала. Бабушка утешала: «Ничего, Ниночка, твой суженый найдётся. Не может такого добра, как ты, никем невостребованным остаться».
И он нашёлся. В группу к Ниночке привели нового мальчика, Стёпу, худенького, испуганного, с большими грустными глазами. Привёл его отец — Дмитрий. Высокий, чуть сутулый мужчина в рабочей одежде, с усталым лицом и въевшейся в ладони машинной смазкой. Он работал слесарем на автобазе, воспитывал сына один, после того как жена ушла от них к другому, оставив Стёпу, когда тому и года не было.
Дмитрий мялся в раздевалке, не зная, как прощаться с сыном. Стёпа вцепился в отцовскую штанину и ревел. Ниночка подошла, ласково погладила мальчика по голове, шепнула ему что-то на ушко, и Стёпа, шмыгнув носом, протянул к ней руки. Дмитрий смотрел на эту сцену с изумлением и благодарностью. Его сын, дикий, как лесовичок, не доверявший никому после ухода матери, сразу пошёл к этой светлой девушке.
С того дня Дмитрий старался приводить Стёпу в сад пораньше, чтобы хоть пару минут пообщаться с Ниночкой. Он робел, краснел, как мальчишка, теребил в руках кепку. Она расспрашивала о Стёпе, давала советы, как лучше укладывать его спать, что он любит есть. Дмитрий слушал, кивал и чувствовал, как в его давно очерствевшем сердце что-то оттаивает.
Однажды он пришёл за Стёпой вечером, когда Ниночка уже заканчивала смену. Она сидела на скамеечке на веранде, уставшая, с выбившимися из косы прядями, и такой она показалась ему родной и близкой, что у него перехватило дыхание.
— Нина Васильевна, — выдавил он из себя. — А можно я вас до дома провожу? Поздно уже.
— Проводите, Дмитрий, — просто ответила она.
Так начались их вечерние прогулки через весь Тимашевск. Они говорили обо всём. Дмитрий рассказывал о своей тяжёлой работе, о том, как трудно одному тянуть сына. Нина — о детях, о своих мечтах. Однажды он признался, что после ухода жены дал себе зарок больше никогда не жениться, чтобы не причинять боль сыну новой ошибкой.
— Но теперь я думаю, — добавил он тихо, — что, наверное, не все женщины одинаковые. Есть... настоящие.
Он смотрел на неё так, что Нина поняла всё без слов. Она поняла, что этот неказистый, усталый мужчина с мозолистыми руками и есть её судьба. Что её доброта, которую она дарила детям в саду, нужна и ему, и маленькому Стёпе. Что она сможет стать для них той самой стеной, той самой семьёй, о которой мечтала.
Казалось, счастье рядом. Дмитрий стал заходить к ним с бабушкой в гости, помог починить кран на кухне, принёс Стёпу знакомиться. Бабушка была на седьмом небе. Стёпа, увидев свою любимую воспитательницу дома, сначала опешил, а потом забрался к ней на колени и просидел так весь вечер, боясь, что она исчезнет.
Дмитрий решился сделать предложение. Купил скромное колечко, приодел Стёпу и отправился к Нине с официальным визитом. Но по дороге его перехватил старый приятель и огорошил новостью: «Димка, ты слышал? Твоя бывшая вернулась в Тимашевск. Говорят, тот её бросил, и она хочет сына забрать. Будет судиться, на алименты подаст. Ты погляди в оба».
Дмитрий словно под землю провалился. Этого он боялся больше всего. Он знал свою бывшую — упёртая, своего не упустит. И хотя она не интересовалась сыном пять лет, сейчас, от отчаяния, она могла пойти на всё. Как он может просить Нину выйти за него, когда над ним висит такой дамоклов меч? Втягивать её в эту грязь, в суды, в скандалы?
Он не пошёл к Нине в тот вечер. Позвонил и сказал, что заболел. Потом перестал отвечать на звонки. Стал приводить Стёпу рано утром и быстро убегать, забирать — через бабушку или соседку. Нина ничего не понимала. Сердце её разрывалось. Она видела, что он мучается, но не знала причины.
Бабушка пыталась разузнать через своих, и до них дошла весть о возвращении бывшей жены. Нина всё поняла. Она сама пришла к Дмитрию домой вечером. Открыл он не сразу, был хмурый, небритый.
— Дима, я всё знаю, — сказала она твёрдо. — И мне всё равно. Я не боюсь ни её, ни судов. Я тебя люблю и Стёпу люблю. Мы вместе справимся.
Дмитрий смотрел на неё и чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Эта хрупкая девушка, его Ниночка, оказалась сильнее и смелее его самого. Она готова была идти с ним в самое пекло. Он обнял её, прижал к себе и прошептал: «Прости меня, дурака. Больше никогда не убегу».
Вместе они пошли в суд. Бывшая жена, увидев Нину, такую светлую и добрую, и сына, который смотрел на ту с обожанием, поняла, что здесь ей ничего не светит. Она забрала заявление и уехала обратно. А Дмитрий и Нина поженились. В детсаду «Ромашка» долго гуляли на свадьбе. И все говорили: «Вот оно, счастье-то, пришло к нашей Ниночке. Не зря ждала». Но в Тимашевске по-прежнему оставалось много женщин, которые всё ещё ждали.
### История седьмая: «Хозяйка частной гостиницы»
Валентина Фёдоровна держала небольшую частную гостиницу на трассе, при въезде в Тимашевск. Дом был старый, купеческий, доставшийся от родителей, и Валентина превратила его в уютное местечко для дальнобойщиков и командировочных. Сама она была женщиной под сорок, статной, с пышными формами и тяжёлым узлом тёмных волос на затылке. Красота её была зрелой, чувственной, а глаза с поволокой манили и обещали тепло. Доброта её была житейской, практичной: она могла накормить заезжего водилу бесплатно, если видела, что у того совсем туго с деньгами, могла пустить переночевать сбившегося с пути студента, давала приют бездомным кошкам, которые стаями тёрлись у её крыльца.
Мужчины в её гостинице бывали каждый день. Разные: молодые и старые, богатые и бедные, весёлые и угрюмые. Многие засматривались на красивую хозяйку, пытались ухаживать, приглашали в рестораны, звали с собой в дорогу. Но Валентина Фёдоровна была умна. Она знала, что это за интерес — скоропалительный, придорожный. Нужен ей был не попутчик, а спутник жизни. Постоянный, надёжный, свой.
В Тимашевске же у неё был свой дом, своё дело, и местные мужики её побаивались. Слишком самостоятельная, слишком богатая (по местным меркам), слишком видная. Кто ж такую замуж возьмёт? Она и сама кого хочешь прокормит и приоденет. А мужикам нужна была уютная, домашняя, зависимая. Валентина же не умела быть зависимой. Она умела быть хозяйкой.
И вот однажды в её гостинице остановился постоялец, да не простой. Мужчина лет пятидесяти, подтянутый, интеллигентного вида, в очках, с сединой на висках. Представился Алексеем Петровичем, сказал, что приехал по делам, связанным с каким-то грантом для развития малого бизнеса в районе. Снял номер на неделю.
Держался он спокойно, с достоинством. Не приставал, не пялился, но каждый вечер спускался в общую столовую, где Валентина сама готовила ужин для постояльцев, и заказывал чай с её фирменными пирожками. Они разговорились. Оказалось, Алексей Петрович вдовец, живёт в Краснодаре, дети взрослые, работа связана с командировками. Он рассказывал о своих поездках, о книгах, о музыке. Валентина слушала и удивлялась: как с ним легко, как интересно.
Он не пытался произвести впечатление, не хвастал, не ухаживал навязчиво. Просто был рядом. Помог ей донести тяжёлый ящик с продуктами, починил проводку в коридоре, где давно мигала лампа. Валентина привыкла всё делать сама, и эта ненавязчивая мужская помощь была для нее в диковинку и очень приятна.
Через неделю Алексей Петрович собрался уезжать. Валентина почувствовала, как у неё защемило сердце. Она уже привыкла к его спокойным вечерним чаепитиям, к его интеллигентным рассказам. На прощание он протянул ей книгу — сборник стихов Ахматовой, с дарственной надписью: «Валентине Фёдоровне, хозяйке с золотым сердцем, от случайного, но благодарного постояльца. С надеждой на новую встречу».
Она проводила его, и дом опустел. Постояльцы были, но всё не то. Книгу она перечитывала каждый вечер. А через месяц он вернулся. Снова снял номер, сказал, что дела затягиваются. Но Валентина видела в его глазах что-то большее, чем просто деловой интерес.
Однажды вечером он пригласил её прогуляться по городу. Они шли по тихим улочкам Тимашевска, мимо цветущих акаций, и он взял её под руку.
— Валентина, — сказал он тихо. — Я объездил полстраны, видел много женщин и много гостиниц. Но такой хозяйки, как вы, не встречал нигде. Я не могу уехать и забыть вас. Я не молод, у меня есть свои привычки и свой характер. Но я честен. Давайте попробуем быть вместе. Я готов переехать в Тимашевск, если вы позволите.
Валентина остановилась. Сердце её колотилось так, что заглушало соловьёв в сквере. Вот оно, то, о чём она мечтала. Не придорожный роман, а серьёзное предложение от взрослого, умного, порядочного человека.
— Алексей Петрович, — ответила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я тоже не девочка, у меня своё хозяйство, свои заботы. Но с вами... с вами я чувствую себя слабой и защищённой. Я согласна.
Они обнялись прямо посреди улицы, и редкие прохожие улыбались, глядя на эту пару. В Тимашевске снова намечалась свадьба.
Но, как часто бывает, счастье чуть не разбилось о быт. Когда Алексей Петрович переехал к ней, начались трудности. Он, городской житель, привыкший к квартире, к тишине и порядку, с трудом привыкал к бесконечному потоку постояльцев, к шуму, к запаху столовой, к кошкам на крыльце. А Валентина, привыкшая быть единоличной хозяйкой, не сразу научилась делить с ним ответственность.
Возникали мелкие ссоры: он хотел уединения, она не могла оставить дело. Он предлагал нанять управляющего и уехать в Краснодар, она не представляла жизни без своего дома. Несколько раз они были на грани разрыва. Алексей Петрович уже собирал чемоданы.
Но любовь и доброта победили. Валентина поняла, что бизнес бизнесом, но счастье дороже. Она наняла помощницу, освободила себе вечера для него. Алексей Петрович, в свою очередь, оценил её привязанность к родному гнезду и стал помогать в гостинице, навёл порядок в документах, придумал, как сделать гостиницу более уютной для постояльцев. Они нашли компромисс. И теперь на крыльце старого купеческого дома часто видели счастливую пару, пьющую чай вечером. А проезжающие мимо дальнобойщики завидовали хозяину гостиницы, который умудрился жениться на самой лучшей женщине Тимашевска.
### История восьмая: «Продавщица цветов»
Любаша работала в цветочном ларьке на центральной площади. У неё были руки, пахнущие розами, и душа, распахнутая настежь, как бутон пиона. Молодая, лет двадцати пяти, худенькая, с короткой стрижкой и большими карими глазами, она улыбалась каждому покупателю так, словно он был самым долгожданным гостем. Доброта Любаши была известна всему городу: она могла подарить цветок одинокой старушке просто так, добавить букету пышности за те же деньги, а если видела, что парень пришёл покупать цветы для девушки, но стесняется и не знает, что выбрать, она сама составляла самый красивый букет и отказывалась брать лишнее.
Любаша жила с матерью и младшим братом-школьником. Отца у них не было, и Любаша с шестнадцати лет работала, чтобы помогать семье. Она не роптала, не жаловалась. Казалось, она была создана, чтобы дарить радость другим. Но кто подарит радость ей? Женихов в Тимашевске, как всегда, было мало. Парни заглядывались на неё, проходя мимо ларька, но, узнав, что у неё на попечении мать и брат, как-то тихо исчезали. Кому нужна девушка с такой нагрузкой? Местные лоботрясы и маменькины сынки не хотели брать на себя ответственность.
И всё же Любаша верила. Каждый раз, продавая цветы для свиданий, свадеб, признаний в любви, она представляла, что когда-нибудь и для неё придёт тот самый мужчина. И он придёт не с пустыми руками, а с цветами, конечно.
Однажды вечером, перед самым закрытием, когда Любаша уже собиралась сворачивать товар, к ларьку подошёл мужчина. Не молодой, но и не старый, лет под сорок, в военной форме, но без погон, видимо, в отпуске. Лицо уставшее, обветренное, но глаза добрые, с лучиками морщин в уголках.
— Девушка, мне нужен один цветок, — сказал он хрипловато. — Самый красивый, какой есть.
Любаша улыбнулась и достала огромную алую розу на длинном стебле.
— Это для любимой женщины? — спросила она.
Мужчина покачал головой и грустно усмехнулся:
— Для могилы матери. Я из командировки приехал, а она... не дождалась. Соседи сказали, сегодня сорок дней. Я даже не знал. На кладбище сейчас уже поздно, завтра с утра пойду.
У Любаши сжалось сердце. Она завернула розу в бумагу, но потом, подумав, добавила ещё несколько белых хризантем и маленькую веточку зелени.
— Возьмите, — сказала она тихо. — Это от меня. Пусть земля ей будет пухом. Мама — это святое.
Мужчина смотрел на неё с удивлением и благодарностью. Он полез за деньгами, но она отказалась наотрез.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Любаша.
— А я Андрей. Спасибо вам, Любаша. Вы очень добрая.
Назавтра, ближе к вечеру, Андрей снова появился у ларька. Уже без формы, в простой рубашке, чисто выбритый, с букетом полевых цветов в руках.
— Это вам, — протянул он Любаше. — За вчерашнее. И... можно я вас провожу сегодня после работы? Не хочется одному.
Любаша покраснела до корней волос. Она приняла цветы, как самую дорогую награду. С этого дня они стали встречаться. Андрей оказался офицером, служил где-то далеко, в Забайкалье, приехал в отпуск на малую родину, чтобы навестить могилу матери, а заодно решить вопросы с домом, который остался после неё. Он был одинок, семьи не завёл — всё служба, командировки, не до того было.
В Любаше он нашёл ту теплоту, которой ему так не хватало все эти годы. Она слушала его рассказы о службе, не перебивая, смотрела на него с восхищением. А он помогал ей: носил тяжёлые ящики с цветами, чинил всё, что сломалось в её доме, и сразу нашёл общий язык с её братом — показал мальчишке, как собирать и разбирать автомат (игрушечный, конечно).
Любашина мать была на седьмом небе. Наконец-то появился настоящий мужчина в доме. Все ждали, что Андрей сделает предложение. Любаша тоже ждала. Но Андрей молчал. Он боялся. Боялся, что не имеет права просить её бросить всё и уехать с ним в гарнизон за тридевять земель. Боялся, что она не захочет оставить мать и брата. Боялся, что его опасная служба сделает её вдовой.
Отпуск подходил к концу. За день до отъезда они сидели на лавочке в парке. Андрей был мрачнее тучи.
— Любаша, — начал он тяжело. — Завтра я уезжаю. Спасибо тебе за всё. Ты... ты не представляешь, что ты для меня сделала. Я словно заново родился.
— Зачем ты так говоришь, Андрей? — прошептала Любаша, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Как будто прощаешься навсегда.
Он молчал, теребя в руках травинку.
— Я не могу просить тебя ехать со мной, — наконец выдавил он. — У тебя здесь семья, дом. А у меня — казарма и вечная готовность номер один. Это не жизнь для женщины.
— А ты спросил меня, хочу ли я такой жизни? — вдруг твёрдо сказала Любаша. — Ты спросил, готова ли я ждать тебя из командировок, готова ли стать женой офицера? Нет. Ты решил за меня. А я... я люблю тебя, Андрей. И я поеду за тобой хоть на край света. Мама с братом... они подождут. Мы будем приезжать, будем звонить. Главное, чтобы ты был.
Андрей смотрел на неё и не верил своим ушам. Эта хрупкая цветочница оказалась сильнее многих его сослуживцев. Она готова была разделить с ним его нелёгкую судьбу.
— Любаша... — только и смог выдохнуть он. — Ты правда... согласна?
— Да, — ответила она и улыбнулась сквозь слёзы. — Только цветы мне разреши с собой взять. Хоть семена каких-нибудь северных, чтобы в Забайкалье сад развести.
Он обнял её, прижал к себе и поклялся, что сделает её самой счастливой. Наутро они пошли в загс подавать заявление, а через неделю Любаша, собрав нехитрые пожитки и семена любимых цветов, уехала с Андреем. В Тимашевске опустел цветочный ларек. Новую продавщицу искали долго, но никто не умел так дарить тепло и красоту, как Любаша. А в далёком Забайкалье теперь цвёл сад, напоминая офицеру и его жене о маленьком южном городке, где они нашли друг друга.
### История девятая: «Мастерица на все руки»
Надежда Степановна была в Тимашевске человеком легендарным. Если у кого-то ломался утюг, велосипед, замок или швейная машинка — все шли к Надежде. Она работала в мастерской по ремонту бытовой техники, но принимала и на дому. Маленькая, сухонькая, с вечно перепачканными машинным маслом руками и цепким взглядом, она умела починить всё, кроме своего разбитого сердца. Красота её была неброской, но с годами стала какой-то уютной, домашней. Волосы седые, гладко зачёсанные, лицо в мелких морщинках, но глаза лучистые, молодые. Доброта её проявлялась в делах: починить бабушке телевизор за спасибо, дать совет молодому парню, как за машиной ухаживать, приютить бездомного пса.
Надежда рано овдовела. Муж, шахтёр, погиб на производстве, когда им было чуть за тридцать. Она осталась с двумя детьми, вытянула их одна, поставила на ноги. Сын уехал в Москву, стал программистом, дочь вышла замуж в Краснодаре. Надежда осталась одна в большом доме, забитом старыми радиоприёмниками, часами и прочим хламом, который был для неё ценнее золота — память о муже.
Мужчины в её возрасте либо умирали, либо болели, либо искали себе молодых спутниц. Надежда никому не была нужна со своим «железным» характером и привычкой командовать. А она и не стремилась. Говорила: «Мне мужики без надобности, я сама себе и швец, и жнец, и на дуде игрец». Но по ночам, когда в доме было тихо и только старые часы мерно тикали, она подходила к фотографии мужа и шептала: «Витя, как же я устала одна».
И вот однажды в её мастерскую принесли старый ламповый приёмник. Принёс его пожилой мужчина, Илья Матвеевич, недавно вышедший на пенсию учитель физики из местной школы. Вдовец, тихий, интеллигентный, в очках с толстыми линзами и с вечно взъерошенными седыми волосами. Он сказал, что приёмник достался от отца, память, и очень хотелось бы его починить, чтобы слушать по ночам концерты классической музыки.
Надежда взяла приёмник, повертела в руках и ахнула: это была редкая модель, довоенная, требующая ювелирной работы.
— Это вам не транзистор, Илья Матвеевич, — сказала она. — Тут колдовать надо. Оставляйте, через недельку заходите.
Он застенчиво улыбнулся и ушёл.
Через неделю он пришёл. Приёмник играл чисто, ловил даже дальние станции. Илья Матвеевич был так рад, так благодарен, что рассыпался в комплиментах её мастерству. Надежда смущалась, отнекивалась, но на душе стало тепло. Он предложил заплатить, но она отказалась.
— Тогда разрешите пригласить вас на чашку чая в знак благодарности, — предложил он. — Я живу рядом, через два дома. Чай у меня есть хороший, индийский, сын привозит.
Надежда колебалась, но любопытство взяло верх. Пошла. У Ильи Матвеевича дома была настоящая берлога холостяка-интеллигента: книжные шкафы до потолка, старый рояль, пыльные стопки журналов «Наука и жизнь». Но чай он заварил отменный. Они проговорили до вечера — о физике, о радиотехнике, о музыке. Оказалось, Илья Матвеевич тоже не чужд ремеслу: он делал скрипки, любительски, для души.
Так началась их дружба. Илья Матвеевич часто заходил к Надежде в мастерскую, приносил ей интересные детали от старых приборов, помогал разбираться со сложными схемами. Вдвоём они копались в её «железяках», и это было для них обоих счастьем. Надежда впервые за много лет почувствовала, что она не просто «мастер-золотые руки», а женщина, с которой интересно умному мужчине.
Илья Матвеевич робел. Он боялся показаться навязчивым, боялся, что она посмеётся над его чувствами. Но однажды он собрался с духом и принёс ей скрипку. Не новую, а старую, отреставрированную своими руками. На корпусе была вырезана надпись: «Надежде, которая умеет чинить не только приёмники, но и сердца».
— Это вам, — сказал он, краснея как мальчишка. — Сыграйте на ней. Я научил вас немного. Или просто поставьте в комнате. Чтобы я был рядом.
Надежда взяла скрипку, провела рукой по лакированному дереву и заплакала. Никто и никогда не делал ей таких подарков. Никто не видел в ней женщину, достойную музыки.
— Илья Матвеевич, — прошептала она. — Я не умею играть. Я только чинить умею. Но ради вас... я научусь.
Они обнялись прямо в мастерской, среди паяльников и осциллографов. И это было, пожалуй, самое трогательное признание в любви, какое только видел Тимашевск.
Они стали жить вместе. Сначала Илья Матвеевич переехал к Надежде, потому что у неё было больше места и мастерская под боком. Они оборудовали общую лабораторию, где паяли, мастерили, изобретали. По вечерам он играл на скрипке, а она слушала, сидя в старом кресле и штопая ему носки. Дом наполнился музыкой, смехом и жизнью. Старые стены, помнившие только трудовые будни и вдовьи слёзы, словно вздохнули с облегчением. Теперь по утрам пахло не только паяльной кислотой, но и свежесваренным кофе, который Илья Матвеевич варил в турке, колдуя над газовой плитой так же умело, как над своими скрипками. Надежда Степановна, привыкшая вскакивать ни свет ни заря, теперь позволяла себе поваляться лишние полчаса, прислушиваясь к его шагам на кухне.
Дети, узнав о мамином романе, отреагировали по-разному. Сын из Москвы прислал длинное письмо, полное скепсиса: «Мам, ты уверена? В вашем возрасте люди уже внуков нянчат, а ты... Он тебя не обманет?» Дочь из Краснодара, наоборот, обрадовалась: «Мамочка, наконец-то! Ты столько лет была одна, заслужила счастье. Приезжайте в гости, познакомимся». Надежда разорвала сыновье письмо и сказала Илье Матвеевичу: «Никого не слушай. Это наша жизнь».
Илья Матвеевич оказался не только мастером на все руки, но и замечательным рассказчиком. Вечерами они сидели на крыльце, и он повествовал о своих учениках, о забавных случаях из школьной жизни, о физических парадоксах, которые объяснял так просто и увлекательно, что Надежда, никогда не любившая физику, слушала, раскрыв рот. А она делилась с ним историями из своей ремонтной практики: как один мужик принёс электрочайник, в котором вместо воды была самогонка, и хотел, чтоб она его не чинила, а просто так погрела; как бабка просила починить утюг, который, по её словам, «бесовщину творил» и сам включался по ночам.
Однажды к ним в мастерскую зашёл странный посетитель. Молодой парень, небритый, с бегающими глазами, принёс старый проигрыватель винила.
— Почините? — спросил он нервно.
— Посмотрим, — ответила Надежда, привычно открывая корпус.
Илья Матвеевич стоял рядом, подавая инструменты. Вдруг парень резко дёрнулся, выхватил из-за пазухи монтировку и заорал: «Деньги гони, старые! Быстро!»
Надежда замерла, но не от страха, а от неожиданности. Илья Матвеевич же, не сказав ни слова, спокойно взял со стола большой трансформатор и, прежде чем грабитель успел сообразить, с силой приложил его к затылку налётчика. Парень рухнул как подкошенный.
— Физика, — спокойно сказал Илья Матвеевич. — Масса, ускорение, сила удара. Надо вызывать полицию.
Надежда смотрела на него с восхищением. Её тихий, интеллигентный физик оказался настоящим героем.
— Илюша, — только и вымолвила она. — Ты... ты спас меня.
— Глупости, — смутился он. — Просто он был не в ладах с законом Ньютона.
После этого случая они стали не просто парой, а настоящей командой. Тимашевские кумушки, которые сначала судачили о «странном союзе мастерицы и учителя», прикусили языки. Теперь они видели, как эта пара гуляет под руку по городу, как Надежда расцвела и помолодела, как Илья Матвеевич расправил плечи и перестал быть просто одиноким стариком.
Они прожили вместе ещё десять счастливых лет. Илья Матвеевич ушёл тихо, во сне, держа её за руку. Надежда Степановна потом говорила: «Спасибо судьбе, что послала мне это счастье на старости лет. Хоть немного, да пожила по-человечески». И продолжала чинить приёмники и утюги, а на стене в мастерской висела та самая скрипка, напоминая о том, что доброта и мастерство всегда находят друг друга, даже если женихов на всех не хватает.
### История десятая: «Женщина-врач»
Эльвира Борисовна была заведующей терапевтическим отделением тимашевской больницы. Женщина под пятьдесят, подтянутая, строгая, с идеальной осанкой и пронзительными серыми глазами. Красота её была породистой, аристократичной: точеный профиль, седина, тронувшая виски, холёные руки, которые, несмотря на профессию, оставались удивительно нежными. В городе её побаивались и уважали. Говорили: «К Эльвире Борисовне лучше не попадать — значит, здоров, а попал — значит, выкарабкаешься, она любого на ноги поставит».
Доброта её была спрятана глубоко, под маской профессионализма и строгости. Но те, кто лежал в её отделении, знали: она может просидеть у постели тяжёлого больного всю ночь, может сама сбегать в аптеку за редким лекарством для одинокой старухи, может отдать свой обед бедному студенту, у которого нет денег на питание. Просто она не любила это афишировать.
Эльвира Борисовна была разведена. Муж, тоже врач, ушёл от неё лет пятнадцать назад к молоденькой медсестре, не выдержав её занятости и вечного отсутствия дома. Дочь выросла, училась в медицинском в Краснодаре и приезжала редко. Эльвира жила одна в трёхкомнатной квартире, где главным украшением были книжные шкафы с медицинской литературой и коллекция старинных хирургических инструментов, которую она собирала по аукционам.
Мужчины её возраста в Тимашевске либо были женаты, либо уже болели и нуждались в уходе, либо откровенно побаивались её статуса и интеллекта. Кому нужна женщина, которая с полуслова ставит диагноз и видит тебя насквозь? А она мечтала о простом: чтобы вечером кто-то ждал, чтобы можно было с кем-то обсудить не только кардиограммы, но и погоду, и новости, и просто помолчать вместе.
И однажды в отделение поступил новый пациент. Мужчина лет шестидесяти, с инфарктом. Состояние тяжёлое, доставили прямо с вокзала — приехал откуда-то с севера, хотел поселиться у родственников, да не доехал. Родственников не оказалось, адрес потерял. Документы — паспорт и военный билет — были при нём. Звали его Георгий Николаевич, бывший военный, подполковник в отставке.
Эльвира Борисовна боролась за его жизнь несколько суток. Сама ставила капельницы, сама дежурила у его постели, сама вызывала консультантов из Краснодара. Когда кризис миновал, она, измотанная, но довольная, села на стул рядом с его койкой и впервые рассмотрела его лицо. Мужественное, обветренное, с глубокими морщинами и седыми усами. Даже больной, он сохранял военную выправку.
Георгий Николаевич открыл глаза и увидел её. Долго смотрел, потом слабым голосом спросил:
— Вы ангел?
— Я ваш лечащий врач, — строго ответила Эльвира Борисовна, но в уголках её губ дрогнула улыбка.
— Значит, ангел в белом халате, — прошептал он и снова провалился в сон.
Пока он выздоравливал, между ними завязались отношения. Сначала строго профессиональные: осмотры, процедуры, рекомендации. Потом, когда его перевели в общую палату, он стал просить её заходить просто так, поговорить. Она заходила. Садилась на край кровати, и они говорили о жизни. Оказалось, Георгий Николаевич всю жизнь прослужил в ракетных войсках, мотался по гарнизонам, семьи так и не создал — некогда было. Вышел в отставку, почувствовал, что одинок, и решил перебраться к единственному родственнику — племяннику в Тимашевск. Но племянник, как выяснилось, уехал в неизвестном направлении, дом продал.
— Вот и остался я один, никому не нужный старик, — грустно усмехнулся он.
— Вы не старик, — возразила Эльвира Борисовна. — Вы мужчина в самом расцвете сил. И совсем не один. У вас теперь есть я.
Он посмотрел на неё с надеждой и удивлением. А она вдруг испугалась своих слов. Что она говорит? Она — заведующая отделением, строгая, неприступная — и вдруг такое пациенту? Но слово не воробей.
После выписки Георгий Николаевич не уехал. Он снял комнату неподалёку от больницы и стал ждать. Ждать, когда она освободится, чтобы проводить её домой. Носил ей цветы, купленные у Любаши (до её отъезда), приносил домашние пирожки, которые научился печь сам. Она отнекивалась, говорила, что неудобно, что коллеги увидят. Но втайне ждала этих встреч.
Однажды вечером, когда они шли по осеннему парку, усыпанному жёлтыми листьями, он остановился и взял её за руку.
— Эльвира, — сказал он просто. — Я старый солдат и не умею красиво говорить. Я полюбил тебя. Выходи за меня. Я не богат, квартиры у меня нет, только пенсия. Но я буду заботиться о тебе, оберегать тебя, носить на руках, сколько сил хватит. Не гони меня.
Эльвира Борисовна, привыкшая держать всё под контролем, вдруг почувствовала, что по щекам текут слёзы. Она не плакала много лет. А тут — на тебе, как девчонка, разревелась.
— Георгий, — ответила она тихо. — Я всю жизнь лечила людей, а своё сердце вылечить не могла. Ты... ты первый, кто за ним пришёл не как пациент, а как... как мужчина. Я согласна.
Они обнялись посреди парка, и прохожие улыбались, глядя на эту солидную пару. В Тимашевске снова случилась любовь.
Но и тут не обошлось без испытаний. Бывший муж Эльвиры Борисовны, тот самый, что ушёл к медсестре, прознал про её роман. Его самого давно бросила та медсестра, он спился, потерял работу и теперь жил в Тимашевске у дальней родни. Прослышав, что бывшая жена нашла себе военного, он пришёл в больницу пьяный, устроил скандал, кричал, что она всю жизнь только о себе думала, что ребёнка бросила (ложь, дочь сама уехала), что Георгий этот — проходимец, охотник за её квартирой.
Эльвира Борисовна была в шоке. Пришлось вызывать охрану. Георгий Николаевич, узнав об этом, пришёл к её бывшему сам. Что они говорили — неизвестно, но после того разговора бывший муж исчез из города, а по Тимашевску поползли слухи, что подполковник хоть и на пенсии, а уши надрать может так, что мало не покажется.
Георгий Николаевич переехал к Эльвире. Они расписались тихо, без свидетелей, только дочь приехала из Краснодара и одобрила выбор матери. Теперь в больнице знали: если хотите договориться с Эльвирой Борисовной о чём-то сложном, лучше зайти через её мужа. Георгий Николаевич стал для неё опорой и защитой. Он взял на себя все бытовые заботы, научился готовить её любимые блюда, встречал с работы с ужином. А она, возвращаясь домой после тяжёлых смен, впервые за многие годы знала: дома её ждут. И это было главным лекарством от всех болезней.
### История одиннадцатая: «Та, что ждала всегда»
Вероника, или просто Ника, была в Тимашевске фигурой особой. Она работала смотрителем в городском музее — небольшом, уютном, разместившемся в старом купеческом особняке. Нике было под сорок, но выглядела она намного моложе: тонкая, гибкая, с длинными тёмными волосами, которые она всегда заплетала в косу, и большими зелёными глазами, смотревшими на мир с тихой грустью и бесконечной добротой. Красота её была какой-то нездешней, словно она сошла с портрета девятнадцатого века, висевшего в её же музее.
Доброта Ники была тихой, незаметной. Она могла часами водить по музею заезжих туристов, рассказывая об истории края с таким увлечением, словно сама была свидетельницей тех событий. Она подкармливала бездомных собак, которых в городе было немало, и каждая знала, что у крыльца музея всегда найдётся миска с едой. Она помогала старушкам-соседкам, носила им продукты, читала вслух письма от детей, потому что у тех уже плохое зрение.
Ника никогда не была замужем. В юности у неё была большая любовь — парень из их класса, красавец, спортсмен. Они собирались пожениться, но он уехал учиться в Москву, пообещав вернуться. Не вернулся. Женился на москвичке, остался там. Ника долго не могла оправиться, а потом привыкла быть одна. Работа, музей, книги, собаки — это заполняло жизнь. Но по ночам, глядя на старинные портреты, она иногда представляла, что её суженый где-то есть и просто запаздывает.
В Тимашевске к Нике относились с уважением, но и с недоумением. Такая красивая, умная, добрая — и одна. Странно. Мужчины поглядывали, но, видя её отстранённость и погружённость в свой мир, не решались подойти. Казалось, она живёт в другом измерении, где нет места бытовым проблемам и простым человеческим отношениям.
И всё же один мужчина решился. В музей приехала группа туристов из Ростова-на-Дону. Среди них был немолодой уже художник, Борис. Он сразу обратил внимание на смотрительницу, которая водила их по залам. Голос её звучал как музыка, глаза светились, когда она рассказывала о старых мастерах. Борис, сам писавший в основном пейзажи, был очарован.
После экскурсии он подошёл к ней и попросил разрешения сделать несколько набросков в музейном дворике. Ника разрешила. Он рисовал, а она сидела на лавочке с книгой. Так они и познакомились. Борис оказался вдовцом, его жена умерла несколько лет назад, и он путешествовал по области в поисках вдохновения. В Тимашевске его задержала не столько архитектура, сколько эта удивительная женщина.
Он остался в городе на неделю. Каждый день приходил в музей, делал наброски, а потом приглашал Нику на прогулку. Они бродили по тихим улочкам, по берегу Кирпилей, и Борис рассказывал ей о живописи, о своих путешествиях, о том, как после смерти жены думал, что жизнь кончена. Ника слушала и чувствовала, как её сердце, столько лет бывшее в спячке, начинает оттаивать.
Накануне отъезда Борис признался ей в любви. Он сказал, что не хочет уезжать без неё, что готов остаться в Тимашевске или забрать её с собой в Ростов. Ника растерялась. Она так привыкла к своему одиночеству, к музею, к своим собакам, к размеренной жизни. А тут — резкая перемена, новая жизнь, новый город. Она попросила время подумать.
Борис уехал, оставив ей свой адрес и телефон. Ника места себе не находила. Она ходила по залам музея, смотрела на старые портреты и спрашивала их совета. Они молчали. Собаки смотрели на неё преданными глазами, словно говорили: «Не уходи». Соседки-старушки, узнав о предложении, ахали: «Ника, дура, что ли? Езжай! Такое счастье в руки даётся!»
Она решилась. Написала Борису письмо, что согласна, и стала собирать вещи. Но судьба распорядилась иначе. В день, когда она собиралась ехать на вокзал, чтобы купить билет, ей позвонили из музея: случилось ЧП. В старом особняке прорвало трубу отопления, вода заливала залы, грозя уничтожить уникальные экспонаты.
Ника бросила чемоданы и помчалась в музей. Вместе с рабочими и сотрудниками она до ночи спасала то, что можно было спасти: переносила картины, вытирала воду, укутывала в плёнку старинную мебель. Директор музея, пожилая женщина, расплакалась у неё на плече: «Ника, если бы не ты... Ты настоящий хранитель!»
Только поздно ночью, вернувшись домой, Ника поняла: она никуда не поедет. Музей — это её жизнь. Эти стены, эти картины, эти экспонаты нуждаются в ней больше, чем художник из Ростова. Она не могла их бросить.
Она позвонила Борису и всё объяснила. В трубке долго молчали, потом он сказал: «Я понимаю. Ты — хранитель. Это твоё призвание. Прости, что не понял сразу. Я буду помнить тебя всегда». Больше он не звонил.
Ника осталась в Тимашевске. Она не жалела. По ночам ей иногда снился Борис и ростовские пейзажи, но утром она вставала, шла в музей, открывала тяжёлые двери и вдыхала запах старого дерева и красок. Собаки встречали её у крыльца. Соседки кивали при встрече. Жизнь текла своим чередом.
Но однажды, через несколько лет, в музей пришёл незнакомый мужчина. Пожилой, с седой бородой, в очках. Он долго ходил по залам, рассматривая экспонаты, а потом подошёл к Нике и сказал:
— Я слышал, вы здесь хранитель. Я — искусствовед из Москвы, пишу книгу о провинциальных музеях. Мне сказали, что в Тимашевске есть уникальная коллекция и удивительная смотрительница, которая знает о ней всё.
Ника улыбнулась своей тихой улыбкой.
— Я знаю не всё, но многое. Пойдёмте, я покажу.
Они проговорили весь день. А потом ещё и ещё. Оказалось, искусствовед был вдов, одинок, и в Нике он нашёл родственную душу — такого же одержимого искусством и историей человека. Он стал приезжать в Тимашевск часто, подолгу гостил, помогал с описанием коллекции, а потом и вовсе перебрался в городок, купил домик неподалёку от музея.
— Вы знаете, — сказал он однажды Нике, — я объездил всю страну, видел сотни музеев и тысячи людей. Но такой женщины, как вы, не встречал никогда. Вы — как этот музей: храните в себе историю, тепло и красоту. Выходите за меня.
Ника долго молчала. Потом посмотрела на портреты на стенах, на своих собак у крыльца, на этого седого, умного человека и улыбнулась.
— Я согласна, — сказала она. — Только с условием: мы будем жить здесь. Я не могу бросить музей.
— Я и не прошу, — ответил он. — Музей — это часть тебя. А значит, теперь и часть меня.
Так в Тимашевске стало одной счастливой парой больше. Ника наконец дождалась своего суженого. Он пришёл не в образе прекрасного принца, а в образе мудрого искусствоведа, который понял и принял её такую, какая она есть — хранительницу, жрицу прекрасного, просто добрую и красивую женщину, которой так долго не хватало женихов.
А в городе по-прежнему оставались и другие женщины — учительницы, продавщицы, доярки, медсёстры, инженеры, — каждая с своей историей, своей добротой и своей красотой. И женихов на всех по-прежнему не хватало. Но они верили, что где-то там, за горизонтом, или совсем рядом, их счастье тоже идёт к ним. Может быть, чуть медленнее, чем хотелось бы, но идёт. Ведь Тимашевск — город добрых сердец, а доброта всегда притягивает любовь. Рано или поздно.