Нас, небольшую группу курсантов Военного института раскидало по всей стране уже через несколько недель после прибытия в столицу Эфиопии. А появились мы там в 1984-м високосном году аккурат в канун эфиопского нового года, т.е. 11 сентября. Само прибытие представляло собой перелёт самолётом эфиопских авиалиний по маршруту Москва – Аддис-Абеба. На маршруте было почему-то три остановки. Первая состоялась в Афинах глубокой ночью. Вторая – утром, в Каире. Самолет, из которого никого не выпускали, загнали на задворки аэропорта, и его тут же окружили вооружённые до зубов автоматчики. Ну а третья остановка случилась в Адене, столице тогдашней Народной Демократической Республики Йемен. Здесь пассажирам было предложено покинуть борт самолета, поскольку находиться на земле предстояло около двух часов. Мы высыпали наружу и сразу же почувствовали себя как в парилке, ибо за бортом стояла характерная для побережья Красного моря жара, сопровождавшаяся высокой влажностью. Назад в самолет нас не пустили и пришлось по адской жаре тащиться до здания аэропорта, где оказалось относительно прохладно. Там многие из нас впервые, кстати, смогли посмотреть на то, чем торговал местный duty-free shop. Но и только, так как кроме советских рублей в наших карманах ничего другого отродясь и не водилось.
И всё же самый яркий эпизод того перелёта произошёл, пожалуй, в самом начале полета. По старой доброй традиции начало загранкомандировки мы начали праздновать ещё в зале ожидания. Затем продолжили на борту авиалайнера. У кого-то из нас оказалась с собой бутылка шампанского, которую он поспешил открыть, однако… Эх, молодо-зелено, не справился. Пробка с характерным хлопком вылетела из горлышка и попала прямиком в лоб проходившей мимо нашей кампании симпатичной стюардессе Ethiopian Airlines. Трудно сказать, к чему бы привёл сегодня подобный инцидент. Тогда же всё обошлось принесёнными извинениями и весёлыми шутками, продолжавшимися весь полёт до Аддис-Абебы.
Итак, мы прилетели в страну, которая вступала в благословенный период Энкутаташа (геэз: እንቁጣጣሽ) или наступления Нового года. В это время года высокогорные просторы Эфиопии, пробуждаясь после сезона дождей, оживают и покрываются золотистыми полями маргариток – цветками адей-абеба, символизирующими дух Энкутаташа, «дня подношения драгоценных даров». Из ветвей и стволов эвкалипта на площадях городов и деревень страны разводятся костры. Прыжки через них считаются атрибутом праздника, ведь огонь – это символ солнца, тепла и очищения. Вот в какую страну мы прилетели. Вокруг нас была атмосфера праздника, повсюду были жёлтые маргаритки и улыбающиеся лица детей, которые охапками дарили эти цветы своим родителям, близким и просто незнакомым людям.
Новогодние праздники пролетели быстро. Мы провели какое-то время на нашей военной базе в Лидетте, после чего разлетелись по всей стране. Кто-то отправился служить в военные училища, кто-то остался в центральном оперативном командовании РВС Эфиопии или попал в региональные командования. Мне довелось попасть на север, в Эритрею, где находился штаб командования 2-й Революционной армии. В столице провинции Асмаре долго не задержался и вместе с эфиопской разведротой и с советским советником в ранге полковника отправился на фронт. Подразделению была поставлена задача расставить в определенных местах вдоль линии этого самого фронта радиопеленгаторы. Напомню, на севере страны правительственные войска воевали с сепаратистами из Народного фронта освобождения Эритреи (НФОЭ). Мы с поставленной задачей справились. В общем-то.
Это были коротковолновые автоматические радиопеленгаторы Р-359 на базе старого трудяги ЗИЛ-157, которые должны были пеленговать радиостанции бандформирований. Согласно основам радиопеленгации, для повышения точности определения координат пеленгуемой радиостанции необходимо иметь три радиопеленгатора (у нас как раз было три аппаратных машины), расположенных на соответствующем удалении друг от друга. Честно говоря, пришлось здорово попотеть, чтобы загнать неповоротливые машины высоко в горы (иногда и под огнем с сопредельной стороны) и расставить радиопеленгаторы по всем правилам военной науки. Как сейчас говорят, это был настоящий квест.
Наш путь лежал из Асмары до Кэрэна, где хорошая дорога заканчивалась. От Кэрэна грунтовая дорога шла до Аф-Абета, довольно крупной, расположенной в песчаной долине в окружении гор деревни со своим аэродромом. В то же время Аф-Абет был крупной прифронтовой базой правительственных войск. Далее дороги и тропы вели в сторону фронта, вдоль линии которого мы путешествовали на «шишиге», советском армейском грузовике повышенной проходимости ГАЗ-66, и итальянском грузовом Фиате, принадлежавшем какой-то частной компании. Дело в том, что в те годы действовал указ председателя Временного военно-административного совета (ВВАС) Менгисту Хайле Мариама о передаче во временное пользование военных властей на период боевых действий определенной доли грузовых автомобилей частных транспортных компаний. Так было и в случае с нашим Фиатом.
Приданный нашей группе в соответствии с этой программой итальянский грузовик оказался совершенной обузой, поскольку постоянно застревал в песках равнинной части нашего полного приключений маршрута. В конце концов в песках мы его и бросили, наказав водителю возвращаться назад в Аф-Абет в распоряжение командования с соответствующим рапортом. Водителем Фиата оказался весьма бестолковый эфиоп, отправившийся со своим грузовиком в рейс без необходимых ремонтных инструментов. Более того, у него с собой не было даже элементарной лопаты для вызволения тяжелой машины из песчаного плена. И когда такое случалось, в близлежащую деревню отправлялся посыльный за подмогой. Из деревни приходило несколько жителей, которые руками и без всяких лопат быстро освобождали колеса мощного Фиата от песка.
По пути следования группы к линии фронта нам попадались деревни, принадлежавшие довольно распространенной в этой части Эритреи народности агау, разговаривающей на агау или агауинье – языке одной из ветвей кушитской семьи языков. И тогда коммуникация с местными жителями превращалась в довольно увлекательный и многоэтапный процесс перевода необходимой информации с языка на язык. Так, например, “Вуха амта…”, обращаясь к местным, говорил я эфиопскому командиру радиопеленгаторной роты, который, зная тигрейский, передавал одному из своих солдат следующие слова: “Май хава на…” Последний, будучи знатоком и тигриньи, и агауиньи, доводил агавскую фразу “Ауль гырлю…” до жителей, и те сразу же проникались необходимостью помочь военным и «принести им воды».
Вот так, не медленно, но и не быстро, насколько нам позволяла скорость основных машин –- ЗИЛов, передвигались мы вдоль линии фронта и разворачивали пеленгаторы на избранных участках. Как правило это были отдельно стоящие горы, позволявшие нашим неказистым машинам взобраться на них.
На одном, самом дальнем и самом северном участке фронта, неподалёку от Альгены мы задержались на несколько часов, поскольку прибыли на позиции правительственных войск в неурочный час и попали под огонь вражеской артиллерии. Но обошлось. Ближе к вечеру мы покинули расположение «наших» войск, пересекли долину в обратном направлении и оказались за пределами досягаемости артиллерийского огня сепаратистов. Нам тогда очень повезло. Повезло хотя бы в том, что на тот момент наши противники не располагали на этом участке фронта минометами, позволявшими вести навесной, а значит более разрушительный обстрел войск Менгисту, на позициях которых материализовались и мы со своими пеленгаторами.
Справедливости ради следует сказать, что под артиллерийский огонь во время той фронтовой одиссеи наша группа попадала еще несколько раз, словно сепаратисты были прекрасно осведомлены о наших передвижениях. Скорее всего так оно и было на самом деле. У противника весьма эффективно работала разведка, а уровень предательства среди командиров всех степеней в правительственных войсках был чрезвычайно высок. Впрочем, это было и не удивительно, так как война центра с эритрейскими сепаратистами была крайне непопулярна не только среди солдат правительственной армии и их командиров, но и старших офицеров командования 2-й армии. Такое положение дел привело к тому, что через четыре года после описываемых событий группа прогрессивных офицеров 2-й РА, недовольных президентом Менгисту за поддержку многолетней и изнурительной войны, выступит против его курса. Закончится всё арестами и расстрелом более шестисот офицеров командования этой армии.
На другом участке, в районе Анагита, населенного пункта со странным вторым названием Куб-куб, наша колонна попала под стрелковый огонь одной из разведывательно-диверсионных групп сепаратистов. Обошлось и на этот раз. В итоге радиопеленгаторы на определенном участке линии фронта мы расставили. Но каждый раз, покидая избранную и обустроенную в горах позицию и расставаясь с экипажами этих станций, я (не знаю, как другие) испытывал какое-то двойственное чувство. Мне казалось, что мы оставляем этих в основном молодых эфиопских ребят на произвол лихой военной судьбы. Достаточно было взглянуть в их глаза, полные смертной тоски от осознания того, что далее их военные пути и дороги их командира и остальных товарищей по оружию расходятся и, скорее всего, не пересекутся более никогда. Не знаю, у меня ли одного были такие ощущения. Я не делился ими ни с эфиопами, ни с нашим военным советником. Мы были на войне. На не нашей войне, конечно. На чужой. Но все-таки на войне, когда проявление таких чувств считается непозволительной роскошью…
Мэсфын
Всего пару месяцев назад он и его друзья по службе закончили специальную школу радиооператоров в Асмаре. Школа находилась на территории бывшей американской базы в Эритрее, где США вплоть до 1977 года имели стратегический командный центр. Сейчас тут располагались командование и всевозможные управления и службы 2-й армии. Солдат и сержантов эфиопской армии с радиотехническим образованием искали по всему фронту. Нашли, объединили в группы и готовили в школе по отдельным программам. Группа Мэсфына изучала основы радиопеленгации, устройство аппаратных машин и пеленгаторных антенн. В установленные сроки состоялся выпуск. Мэсфыну присвоили звание асыр-алекá (младшего сержанта) и отправили к новому месту службы. Им оказалась радиопеленгаторная рота, которой командовал капитан Тэсфай.
Однажды в расположении роты появился командир и сообщил личному составу о приказе командования наладить радиоперехват передач сепаратистских станций на одном из участков фронта. В команду, отобранную капитаном Тэсфайем, попал и Мэсфын. Ох, как не хотел уроженец Гондэра, древней столицы эфиопской империи, отправляться на фронт никому не нужной войны, словно чувствовал, что вся эта затея добром для их команды не кончится. Но, как говорят фэрэнджи*, приказ, он и в Африке приказ. Итак, команда была сформирована и направлена в Аф-Абет, где пару недель находилась в режиме ожидания.
________________________________________________
*фэрэндж (амхар.: ፈረኝጅ) – европеец, белый
И вот наступил день, когда перед отправлявшейся на задание командой предстал капитан Тэсфай, а вместе с ним двое «товарищей ноль-один»*, как называли в войсках советников и специалистов из Советского Союза. Один из «ноль-первых» был советским полковником, советником разведуправления 2-й армии. Второй – совсем молодой парень-переводчик с непонятным званием. На сборы ушло несколько часов. Наконец, ближе к полудню колонна из семи машин тронулась на север. Вечером в районе Куб-куба колонну обстреляли. Похоже, наткнулись на разведгруппу сепаратистов. Ушли с основной дороги вглубь равнины, где и заночевали в расположении одной из своих воюющих частей. Поутру отправились дальше. Через пару дней под обстрелами со стороны противника добрались до крайней точки, где оставили первый радиопеленгатор с экипажем из трех человек во главе с сержантом Мульгетой. Отправились в обратный путь на юг. Второй пеленгатор с большим трудом загнали и разместили в средней точке – на горé в непосредственной близости от линии фронта.
_______________________________________________
*зеро анд гваддóч (амхар.: ዜሮ፡አንድ፡ጓዶች) – «товарищи ноль-один», советские военные советники, специалисты и переводчики в Эфиопии 70-х и 80-х годов прошлого века, оказывавшие военно-техническую помощь режиму Менгисту.
Прощание с экипажами обоих пеленгаторов было недолгим. Капитан Тэсфай был краток и немногословен. При этом он не преминул упомянуть о долге солдат перед отечеством и необходимости защиты революционных завоеваний. Остававшиеся на точках солдаты приуныли, поскольку понимали, что безо всякого охранения они со своими пеленгаторными машинами в этих горах обречены и в конечном итоге станут легкой добычей для эритрейских сепаратистов. Та же самая процедура ждала и экипаж сержанта Мэсфына, пеленгатор которого был установлен в третьей точке вблизи всё того же Куб-куба. Те же слова командира роты и долгий понимающий взгляд советского переводчика, последним уезжавшего с точки в кузове грузовика со смешным названием «шишига».
Сначала пропала связь с экипажем второго пеленгатора. Произошло это через неделю. Потом наступила очередь экипажа сержанта Мульгеты. Никакой связи с ним также не стало. Еще через неделю погиб водитель ЗИЛа из экипажа Мэсфына. Пуля эритрейского снайпера попала ему прямо в голову. Мэсфын с радистом закопали его тело неподалеку, обложив могилу камнями, имевшимися на их горной площадке в большом количестве. А потом пропал радист. Возможно, он просто сбежал, а затем сгинул где-то в горах или попал в плен. И Мэсфын остался один. Закрылся в аппаратной и стал ждать…