Это случилось в тех широтах, где государственная граница существует лишь в воображении картографов, а реальная власть принадлежит гнусу, вечной мерзлоте и, по слухам, местному лешему — он, кстати, единственный, кто исправно платил налоги (в виде ягод и грибов).
Жили там люди. Староверы, стоики, хранители древнего благочестия и обладатели бород такой густоты, что в них можно было прятать не только дивизию партизан, но и небольшой склад тушёнки, а также тайную библиотеку запрещённых молитв.
Они жили в гармонии с природой. То есть природа пыталась их убить — то морозом, то медведем, то аллергией на берёзовую пыльцу, — а они в ответ пытались её игнорировать, время от времени кланяясь в пояс и бормоча: «Прости, матушка, но мы тут по делу». Идиллия, прерываемая лишь сезонным отсутствием белка и редким появлением геологов.
И вот к ним приехали Журналисты. Лица светлые, куртки мембранные, в глазах — нестерпимый гуманизм, а в рюкзаках — дроны, стабилизаторы, кофемашина на солнечных батареях и запас протеиновых батончиков. Приехали снимать «первозданный дух» и делать документальный фильм под рабочим названием «Дикари».
Я, Kot.Domogun, наблюдал за этой встречей с верхушки кедра, поправляя свой кашемир (да, я кот в кашемире — это не роскошь, а необходимость в условиях вечной мерзлоты). Мой внутренний детектор зашкалил сразу. Потому что Журналисты видели в Староверах «этнографический объект», а Староверы видели в Журналистах… ну, скажем так, неожиданное решение продовольственной программы и возможность обновить гардероб.
Через неделю в мировом сообществе поднялась рябь. Журналисты пропали! ООН выразила озабоченность, ПАСЕ создала комиссию, а Госдеп начал искать на карте тайгу, чтобы выразить ей решительный протест. При этом карта была старая, и вместо тайги там значилась надпись: «Профилакторий института филологии».
Когда в деревню наконец прилетел вертолёт с представителями цивилизации, их встретил староста, дед Архип. Он был подозрительно сыт, благодушен и, кажется, только что закончил вязать свитер из собственной бороды.
— Где пресса, Архип?! — вопили Супостаты, размахивал участковый бесхозными верительными грамотами и айпадами. — Где светочи истины?!
Дед Архип честно посмотрел на комиссию, и в его глазах отразилась вся мудрость народа, который пережил трёх царей, пять генсеков и одну эпидемию гриппа, просто не выходя из леса.
— Усвоили мы их, батюшки, — мягко сказал Архип, утирая бороду. — Хорошие были люди. Информативные. Мы ведь не звери, мы по‑христиански… Причастили их к нашей суровой действительности. У нас ведь с лосятиной в этом сезоне — шиш, а кушать хочется. Мы их, так сказать, интегрировали в местный ландшафт. Прямо через желудочно‑кишечный тракт.
Мир содрогнулся. Гаага потребовала выдачи деда Архипа, а либеральная общественность впала в ступор: как можно съесть носителя «Пулитцера»? Это же неэтично! Более того — это нарушает права человека на собственное интервью!
Но Архип не смутился. Он вышел к камерам и сказал то, что окончательно изменило мировые котировки демократической морали:
— Чего вы шумите? Мы ведь не жадные. Мы не звери. Мы за открытость. Мы готовы поделиться результатом нашего творческого союза. И вообще, у нас тут всё по‑честному: мы впитали их взгляды, они — наш соус. Это и есть настоящий межкультурный диалог!
И вынес подносы. Прямо к вертолёту. А там — шампуры. Дымят, скворчат, пахнут так, что у комиссии по правам человека непроизвольно выделился желудочный сок, а у оператора CNN — кадр мечты.
— Вот, — сказал Архип, протягивая сочный шашлык. — Это спецкор из Парижа. Был жестковат, но после маринада на ключевой воде — чистый восторг. А это оператор. Жирненький, душевный. Пробуйте, не стесняйтесь! У нас тут всё по‑честному: он снимал, мы — ели. Взаимовыгодный обмен.
Комиссия, разумеется, впала в священный ужас. Ноты протеста, крики о Гааге, брезгливые мины. Они погрузились в вертолёт, пахнущий антисептиком и цивилизацией, и взмыли в небо, пообещав Архипу кары небесные и санкции на кедровый орех.
И тут вмешался Его Величество Случай. На полпути к аэродрому у вертолёта — по чисто нашей традиции — кончился керосин. То ли техник слил его ещё на аэродроме, то ли двигатели на вертолёте были импортозамещённые и работали и вместо керосина требовали берёзовые дрова.
Комиссия ещё сохраняла пристойный вид. Они поправляли галстуки, цитировали хартию прав человека и брезгливо отодвигали ногой свёрток с «подарком» деда Архипа.
— Мы — цивилизация! — провозгласил комиссар ПАСЕ, кутаясь в шарф от Hermès. — Мы дойдём до аэродрома на силе духа и демократических ценностях!
На вторые сутки пути по колено в девственном снегу «силу духа» подточило отсутствие кофемашины. На третьи — демократические ценности начали казаться досадной помехой для выживания. На четвёртые — они перестали обращаться друг к другу «коллега» и перешли на утробное рычание.
И тут кто‑то, чей нос оказался чувствительнее совести, развернул фольгу. Запах маринованного спецкора из Парижа ударил по рецепторам …
— Боже, — чавкая, произнёс представитель ПАСЕ, — а спецкор‑то из Парижа, оказывается, был не так уж плох! Какая текстура! Какой букет! Архип — гений маринада! Я бы даже взял у него мастер‑класс…
Я, Kot.Domogun, следовал за ними тенью, прыгая по веткам кедров. Происходила фантастическая метаморфоза: лоск слетал с них, как шелуха с лука. К концу недели из леса к аэродрому вышла не комиссия ООН. Вышла стая.
Это были существа с горящими глазами, в лохмотьях от дорогих брендов, с лицами, на которых не осталось и следа от «индекса счастья». Первым делом, увидев спасателей, они не попросили врача. Они попросили… добавки
— Еда… — прохрипел комиссар, и в его голосе не было больше парижского прононса, только хруст костей. — Где… ещё… эти… с микрофонами?
Они набросились на фуршет, выставленный в зале ожидания, с такой яростью, что официанты попрятались в холодильники. Они рвали мясо зубами, отталкивая друг друга локтями, и в этой свалке уже нельзя было отличить представителя ПАСЕ от эксперта по климату. От их демократии остался только естественный отбор в чистом виде.
Староста Архип, который приехал на аэродром «дать показания», стоял в сторонке и хитро щурился из своей бороды:
— Вишь, — сказал он мне, когда я спрыгнул ему на плечо. — А ты говорил «цивилизация». Обычные звери. Просто в хороших пиджаках были. А как прижало — так и шампур за милую душу, и добавки просят, и на ближнего скалятся.
Я посмотрел на этих «бывших людей». Они доедали последний поднос, и в их глазах не было ни капли раскаяния — только дикая, первобытная жажда продолжения банкета. Они больше не обсуждали «демократические ценности» или «глобальное потепление». Они обсуждали, кто из спасателей выглядит наиболее упитанным.
— Ну что, шеф, — спросил я себя. — Нанесли урон человечеству?
— Окончательный, — ответил я. — Мы сняли с них кожуру и обнаружили под ней пустоту, которую можно заполнить только шашлыком из соседа. И, кажется, они с этим согласны.
