Я накрывала на стол, когда всё рухнуло.
Нарезала салат, расставляла тарелки, поправляла скатерть — ту самую, льняную, с вышитыми маками по краям, которую мне подарила мама на свадьбу. «Чтобы стол в доме всегда был накрыт», — сказала она тогда, и я запомнила это как наказ. Держи дом. Держи семью. Держи всё вместе.
Семь лет я держала.
Меня зовут Наталья. Мне тридцать четыре года. Я работаю бухгалтером в небольшой строительной компании, и коллеги часто говорят, что у меня железные нервы: никогда не повышаю голос, никогда не паникую в конце квартала, всегда нахожу ошибку в отчёте раньше, чем её найдёт налоговая. Муж — Андрей — всегда шутил, что женился на женщине с калькулятором вместо сердца. Я смеялась. Думала, это комплимент.
Сестра — Вика — младше меня на три года. Яркая, шумная, из тех людей, которые входят в комнату и сразу забирают весь воздух. У неё всегда был какой-то особый дар — оказываться в центре внимания, даже когда центром должна была быть я. На моей свадьбе она произнесла тост, который все запомнили лучше, чем слова жениха. На моём дне рождения она пришла в платье, от которого мужчины не могли отвести взгляд. Я никогда не думала об этом как о предательстве. Просто такая Вика. Просто такова она есть.
Семейный ужин был плановым. Каждое первое воскресенье месяца — так повелось ещё с маминой подачи. Приходят родители, приходит Вика, иногда кто-то из дальних родственников. Я готовлю, Андрей открывает вино, папа рассказывает истории с работы, мама хвалит мою стряпню и ненавязчиво интересуется, когда же наконец будут дети. Обычный вечер. Предсказуемый. Безопасный.
Я сделала жаркое из говядины, картофельный гратен, салат с рукколой и грушей. Купила хороший сыр — тот, который мама любит, с голубой плесенью. Поставила свечи. Включила тихую музыку. Всё как всегда.
Андрей крутился где-то в районе коридора и кухни, делая вид, что помогает, но на самом деле просто мешая. Он был каким-то странным в тот день — я это замечала, но относила на счёт усталости. Последние недели он много работал, поздно возвращался, иногда отвечал на звонки, выходя на балкон. Я не придавала этому значения. У него сложный период на работе, говорила я себе. Просто сложный период.
Родители пришли ровно в семь. Папа сразу прошёл на кухню посмотреть, что готовилось, мама принесла пирог с яблоками — «я знаю, что ты всё сделала, но с пирогом же лучше». Я обняла её и почувствовала запах её духов — тот же, что всегда, с детства, — и на секунду стало так хорошо и спокойно, что я чуть не заплакала без всякой причины.
Вика опоздала на двадцать минут. Это было нормально — она всегда опаздывает. Но когда она вошла, я сразу почувствовала что-то неправильное. Не умом. Телом. Каким-то древним женским инстинктом, который живёт где-то в солнечном сплетении и не умеет врать.
Она была какая-то... светящаяся. Не в смысле счастливая — в смысле взведённая. Как человек, который несёт внутри себя что-то огромное и еле сдерживается, чтобы не выпустить это прямо в прихожей.
— Привет всем! — сказала она и сразу обняла маму, потом папу, потом меня — крепче обычного, чуть дольше. — Господи, как вкусно пахнет, Наташ, ты чудо.
Андрей стоял у окна. Я посмотрела на него — он смотрел в сторону. Это я запомнила.
Мы сели за стол. Папа разлил вино, я принесла жаркое. Всё шло своим чередом — разговоры о погоде, о маминой подруге, которая недавно переехала в другой город, о том, что в магазинах снова подорожало всё подряд. Обычный разговор. Я ела и улыбалась, и только это странное ощущение в животе никуда не уходило.
А потом Вика отставила бокал с вином в сторону. Не пила — это я заметила сразу, как только она вошла. Налила, но не пила.
— Мне нужно кое-что сказать, — произнесла она таким тоном, каким люди говорят о хорошем. О чём-то радостном и важном. — Я давно хотела, но всё не было подходящего момента. А сейчас мы все вместе, и я подумала — лучшего момента не будет.
Мама оживилась. Папа отложил вилку. Я почувствовала, как что-то во мне начинает сжиматься — медленно, как в тисках, — но ещё не понимала почему.
— Я беременна, — сказала Вика.
Тишина. Мама охнула — радостно. Папа улыбнулся. Я открыла рот, чтобы поздравить, и в эту секунду Вика посмотрела не на маму, не на папу.
Она посмотрела на Андрея.
И он — он не поднял взгляд. Не удивился. Не спросил «от кого?» таким голосом, каким спрашивают, когда это не касается тебя.
Он просто сидел и смотрел в тарелку.
Я не знаю, как долго длилась эта секунда. Может, одну настоящую секунду. Может, несколько лет. Время сделало что-то странное — растянулось и одновременно схлопнулось, и внутри этого схлопывания я всё поняла. Всё и сразу. Не постепенно, не по частям — а целиком, как удар.
— Поздравляю, — сказала я. Своим собственным голосом. Спокойным.
Потому что калькулятор вместо сердца — это не оскорбление. Это броня.
Мама уже спрашивала про сроки, про самочувствие, про то, есть ли кто-то рядом. Вика отвечала — как-то уклончиво, говорила «сейчас не готова обсуждать детали», и в этой уклончивости я слышала всё, что мне нужно было услышать. Папа предложил тост — за новую жизнь. Все потянулись бокалами.
Андрей потянулся тоже. Я смотрела на его руку с бокалом. На обручальное кольцо.
— Андрей, — сказала я тихо, — выйди со мной на кухню.
Мама посмотрела с лёгким удивлением — зачем прерывать праздник. Но что-то в моём голосе, видимо, было такое, что никто ничего не сказал.
Он встал. Пошёл за мной.
На кухне пахло жарким и яблочным пирогом. Горела лампа над раковиной — та, с тёплым светом, которую мы вместе выбирали в икее три года назад. Я встала у окна и смотрела на него. Он стоял посреди кухни и молчал.
— Это твой ребёнок, — сказала я. Не спросила.
Он не ответил сразу. Это был ответ.
— Наташ... — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Просто скажи: да или нет.
— Да, — сказал Андрей.
Я кивнула. Повернулась к окну. За стеклом был обычный воскресный двор — дети на площадке, кто-то выгуливал собаку, горели фонари, хотя ещё не совсем стемнело. Обычный мир. Продолжал существовать.
— Как давно? — спросила я.
— Около года.
Год. Значит, весь прошлый год, пока я делала жаркое по воскресеньям и резала салаты, и слушала, как мама спрашивает про детей, и думала о сложном периоде на работе — весь этот год у них был целый год.
— Она знала, что вы придёте сегодня оба? — спросила я.
— Да.
— И она решила сказать это именно сегодня. За моим столом. На моей скатерти с маками.
Он не ответил. Что тут ответить.
— Иди обратно, — сказала я. — Я сейчас приду.
Он постоял секунду — я думаю, хотел что-то сказать. Извинение, объяснение, что-то. Но я стояла спиной, и он вышел.
Я включила воду. Холодную. Держала руки под струёй и смотрела, как вода течёт по пальцам. Думала ни о чём. Просто дышала.
Потом выключила воду. Взяла полотенце. Вернулась к столу.
— Всё хорошо? — спросила мама.
— Всё хорошо, — сказала я и улыбнулась. — Просто хотела уточнить кое-что по поводу соуса.
Мы досидели до конца ужина. Я подала пирог, налила чай, слушала, как мама обсуждает с Викой витамины для беременных. Папа рассказал какую-то историю, все смеялись. Андрей сидел тихо. Вика несколько раз смотрела на меня — с чем-то, чего я не могла расшифровать. С вызовом? С виной? С жалостью? Я не пыталась расшифровывать. Я просто сидела и была вежливой хозяйкой этого стола.
Когда все ушли, я убрала посуду. Сложила остатки еды в контейнеры. Сняла скатерть — аккуратно, сложила её вчетверо. Положила на стул.
Андрей стоял в дверях кухни.
— Наташ, нам нужно поговорить.
— Нам нужно поговорить завтра, — сказала я. — Сегодня мне нужно побыть одной.
— Я могу объяснить...
— Я не сомневаюсь. — Я выключила свет над плитой. — Ты всегда умел объяснять. Но сегодня я не хочу слушать объяснения. Сегодня я просто хочу, чтобы ты ушёл спать в другую комнату.
Он ушёл. Я осталась на кухне.
Села на стул — тот самый, на котором лежала скатерть с маками. Взяла её в руки. Мама вышивала эти маки сама — я помню, как она сидела по вечерам с пяльцами, и я спрашивала: «Зачем так долго, можно же купить готовую?» А она говорила: «Вещи, в которые вложили руки, держатся дольше».
Я сидела с этой скатертью в руках и думала о том, что значит — держаться.
Семь лет я думала, что держу семью. Оказывается, я держала только иллюзию семьи, пока настоящее что-то происходило за моей спиной, на балконе, в телефонных звонках, в году, который я не видела.
Я не плакала. Это было странно — я ожидала слёз, ожидала какого-то обвала, но вместо этого было что-то холодное и очень ясное. Как после того, как находишь ошибку в отчёте — не облегчение, не радость, просто чёткое понимание: вот она. Вот где всё пошло не так.
Я положила скатерть обратно на стул и подумала, что завтра мне нужно будет сделать несколько вещей. Позвонить юристу — у меня была знакомая, которая занималась семейным правом. Понять, что из имущества оформлено на кого. Понять, как давно он начал выводить деньги — а я почти не сомневалась, что начал. Год — это большой срок. За год можно многое спрятать.
Я была бухгалтером. Я умела считать.
Утром я встала раньше него. Сварила кофе, открыла ноутбук, написала письмо Марине — юристу — с просьбой о встрече. Потом открыла наш семейный банковский аккаунт и начала смотреть историю транзакций за год.
Андрей вышел на кухню в половине восьмого. Увидел меня за ноутбуком.
— Ты уже не спишь?
— Я работаю, — сказала я.
Он налил себе кофе. Сел напротив. Молчал.
— Наташ, я хочу поговорить о том, что произошло.
— Я тоже, — сказала я, не поднимая взгляда от экрана. — Только сначала объясни мне вот эти переводы. — Я развернула ноутбук к нему. — Каждый месяц, начиная с января прошлого года. Одна и та же сумма. На карту, которую я не знаю.
Он побледнел.
— Это...
— Её карта? — спросила я.
Молчание.
— Хорошо, — сказала я. — Значит, алиментный вопрос мы тоже уже начали решать. Без моего ведома, но начали. Я ценю предусмотрительность.
— Это не были алименты, это...
— Андрей. — Я наконец посмотрела на него. — Мне не нужны объяснения. Мне нужны документы. Вытащи, пожалуйста, все документы на квартиру, машину и счета. Сегодня. До вечера. Мы поговорим с юристом вместе или по отдельности — как хочешь. Но этот разговор мы проведём.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты... ты не плачешь.
— Нет, — согласилась я.
— Почему?
Я подумала об этом. По-честному подумала — почему действительно не плачу. Ответ оказался простым.
— Потому что я уже всё поняла вчера. За столом. В ту секунду, когда ты не поднял на неё взгляд. Я умею находить ошибки, Андрей. Просто обычно я нахожу их в отчётах. Теперь нашла здесь.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Ты не собираешься меня прощать.
— Нет. Не собираюсь.
— Даже если я скажу, что это была ошибка?
— Год, — сказала я. — Это была ошибка длиной в год. С моей сестрой. За моим столом — в смысле метафорическим, но вчера буквально тоже за моим. — Я закрыла ноутбук. — Я не собираюсь обсуждать, была ли это ошибка. Я собираюсь обсуждать раздел имущества.
Он встал. Постоял. Ушёл в комнату.
Я открыла ноутбук снова.
Вика позвонила через три дня.
Я не ответила на первый звонок. На второй — тоже. На третий — подняла трубку.
— Наташ, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— Мы говорим, — сказала я.
— Не по телефону. Давай встретимся.
— Зачем?
Пауза.
— Я хочу объяснить.
— Вика, — сказала я, — что именно ты хочешь объяснить? Что это случилось? Что ты не планировала? Что любовь зла? Что у вас это было серьёзно, или, наоборот, что это была ошибка? Я уже слышала все эти варианты в голове. Ни один меня не устраивает.
— Я не знала, что так получится с беременностью...
— Но ты знала, что спишь с моим мужем, — перебила я. — Год. Ты знала это год.
Она молчала.
— И ты пришла на семейный ужин, — продолжала я. — К моему столу. Со своим бокалом, который ты не пила, потому что беременна от моего мужа. И объявила об этом как о радостной новости. При маме. При папе. При мне.
— Я не знала, как ещё это сделать.
— Ты могла не делать это так, — сказала я. — Ты могла позвонить мне отдельно. Ты могла сначала поговорить со мной. Ты могла сделать миллион вещей, которые были бы менее... — Я остановилась. Подбирала слово. — Демонстративными. Но ты выбрала именно этот способ. И я хочу, чтобы ты сама себе честно ответила — зачем.
Долгая тишина.
— Наташ, я не хотела тебя унижать...
— Может быть, — сказала я. — Но ты это сделала. И это уже не изменить. Поэтому я не хочу встречаться. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда я буду к этому готова. Но сейчас — нет.
Я положила трубку.
Потом долго сидела с телефоном в руках и думала о маминой скатерти. О вышитых маках. О том, что вещи, в которые вложили руки, держатся дольше. Но это не значит, что они держатся вечно. Иногда они всё равно рвутся.
И тогда нужно решить — зашивать или отпустить.
Я ещё не знала ответа. Но я знала, что у меня есть время подумать. Что я найду ошибку в отчёте раньше, чем она разрушит меня. Что я умею считать — и считать то, что важно.
Я открыла ноутбук. Марина прислала время встречи.
Я написала: буду.