Бархатный футляр вишневого цвета проскользил по гладкой скатерти и с сухим стуком ударился о край тарелки. От резкого движения Инессы Эдуардовны серебряная вилка звякнула о фарфор, и этот звук показался оглушительным.
— И что это значит? — голос свекрови, обычно ровный и снисходительный, сейчас звенел неприкрытым раздражением. — Камень? Серьезно, Денис?
Олеся почувствовала, как под плотной тканью платья по спине скользнула холодная капля пота. В просторном зале ресторана пахло жареными на гриле овощами, трюфельным маслом и тяжелым, сладким парфюмом приглашенных дам. За соседними столиками мягко переговаривались гости, на сцене саксофонист выводил тягучую мелодию, но вокруг их стола воздух словно заледенел.
Олеся и Денис выбились из сил, организовывая этот юбилей. Инессе Эдуардовне исполнялось шестьдесят пять. Дочь крупного советского дипломата, она с раннего детства привыкла к лучшему: спецраспределители, закрытые курорты, отдых за границей. С годами ее запросы только росли, а характер приобрел гранитную твердость.
Последние восемь месяцев свекровь методично выматывала им нервы разговорами о своей жилплощади. Жаловалась на шумных соседей сверху, на старые трубы, на то, что в ее элитной, но постаревшей «сталинке» невозможно дышать. Она оставляла на тумбочке в прихожей глянцевые буклеты нового жилого комплекса, который достраивался на набережной.
Денис, владелец фирмы по производству стеклопакетов, зарабатывал достойно. Но вытащить из оборота огромную сумму на квартиру премиум-класса сейчас не мог — сезон только начинался, нужно было закупать оборудование. Они с Олесей решили перенести покупку на зиму, когда придет прибыль с крупных заказов.
На сам праздник они подготовили другой сюрприз. Олеся через знакомого антиквара выкупила старинный рубиновый кулон конца девятнадцатого века. Камень был редкой чистоты, глубокого кровавого оттенка. Вторым подарком стала оплаченная поездка на частном туристическом поезде через всю страну к озеру Байкал — в вагоне класса «императорский люкс», с личным проводником и экскурсиями.
И вот сейчас, глядя на мерцающий рубин и плотный тисненый конверт, именинница брезгливо поджимала тонкие губы.
— Мам, ну ты чего? — Денис растерянно потянул воротник рубашки. — Это же рубин. Настоящий антиквариат. И поездка потрясающая, ты ведь сама зимой говорила, что устала от перелетов и хочешь посмотреть на тайгу из окна с чашкой чая.
— С чашкой чая? — Инесса Эдуардовна положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. — Я ждала ключи от квартиры, а вы мне подсовываете билеты! Вы предлагаете пожилой женщине трястись в вагоне две недели, пока в ее старом доме протекает крыша? Я-то думала, у моего сына хватит уважения обеспечить матери комфорт на старости лет. А ваши подарки — это просто отмазка. Красивая мишура, чтобы пустить пыль в глаза гостям!
Она резко отодвинула стул. Деревянные ножки противно скрипнули по паркету. Инесса Эдуардовна одернула подол своего тяжелого шелкового платья и, не глядя на сына, направилась в сторону открытой террасы.
Денис тяжело выдохнул и закрыл лицо ладонями. Олеся молча накрыла его руку своей. Ей было дико обидно за мужа. Он две недели не спал, согласовывая меню этого банкета. Но она не спешила поддаваться панике. В ее сумочке лежал козырь. Тот самый, ради которого она втайне от мужа провела целое расследование.
Перед глазами Олеси всплыл душный вечер прошлого года. Денис тогда застрял на объекте, а она осталась у свекрови — помогала разбирать старые книжные шкафы. Когда работа была закончена, они сидели на тесной кухне. Инесса Эдуардовна выпила пару бокалов красного сухого и вдруг начала говорить то, чего от нее никто не ожидал услышать.
Она достала из потрепанного томика Ахматовой старую черно-белую фотографию. На снимке, сделанном на фоне пальм, стояла совсем юная Инесса, а рядом с ней — высокий, плечистый парень в простой рубашке, с непослушными светлыми вихрами.
— Это Герман, — тихо произнесла свекровь, и в ее голосе впервые не было привычного высокомерия. — Единственный человек, которого я подпустила близко. Пицунда, восемьдесят первый год. Меня отец отправил в ведомственный санаторий. А Герман там работал мастером по ремонту часов. Чинил старые механизмы в холлах и корпусах.
Олеся тогда боялась даже дышать, чтобы не спугнуть откровение. Свекровь рассказывала, как они сбегали по вечерам к морю, как ели горячий хлеб прямо из пекарни, как Герман обещал забрать ее с собой в Ленинград, где хотел открыть свою часовую мастерскую. А потом, за день до ее отъезда, он просто не пришел на набережную.
— Отец тогда скривился и сказал, что местные мальчики всегда так делают. Наивные курортные романы, — усмехнулась Инесса Эдуардовна, пряча фото обратно в книгу. — Но я помню его руки. Пальцы, испачканные машинным маслом. Никто из моих солидных мужей не вызывал у меня таких чувств.
Эта история прочно засела в голове Олеси. Найти часового мастера спустя почти сорок пять лет казалось задачей невыполнимой. Она начала искать через профильные форумы коллекционеров, просматривала базы старых гильдий реставраторов в Питере и области. Месяцы ушли впустую. Но однажды на узкопрофильном сайте антикваров она наткнулась на фотографию сложных кабинетных часов, которые отреставрировал некий Герман Аркадьевич, живущий в небольшом поселке под Выборгом.
Олеся поехала туда под видом заказчицы. Беседа в крошечной, заставленной шестеренками и инструментами мастерской выдалась невероятно тяжелой. Когда она положила на стол копию той самой пицундской фотографии, седой мастер с сильными руками, на которых было много мелких отметин от инструментов, долго смотрел на нее, а потом просто отвернулся к окну.
И вот сейчас, пока гости в зале неловко переговаривались, Олеся посмотрела на экран смартфона. Время пришло.
Инесса Эдуардовна стояла на слабо освещенной террасе. Вечерний воздух был прохладным, где-то внизу шумели машины. Она достала из клатча платок, но вытирать лицо не стала — просто нервно теребила тонкую ткань в пальцах. Настроение было испорчено окончательно. Рубин, конечно, великолепен. Но она так настроила себя на новую квартиру, что не смогла сдержать желчь.
Позади скрипнула дверь. Раздались неровные шаги — кто-то шел, слегка прихрамывая.
— Терраса арендована, — не оборачиваясь, бросила Инесса Эдуардовна.
— А ты все так же любишь командовать, Инна, — раздался за спиной низкий, чуть сипловатый мужской голос.
Свекровь замерла. Это имя, это сокращение никто не использовал уже сорок лет. Платок выпал из ослабевших пальцев. Она медленно повернулась.
В двух шагах от нее стоял пожилой мужчина в добротном, но не новом вельветовом пиджаке. Он опирался на трость с деревянной ручкой. Густые волосы тронула серебряная седина, лицо пересекали глубокие морщины, но глаза… Эти внимательные, серо-зеленые глаза смотрели на нее так же, как на набережной в Пицунде.
— Герман… — выдохнула она, отступая на шаг, пока спина не уперлась в холодные перила. Удивление было настолько сильным, что ей не хватало воздуха.
— Здравствуй. Ты прекрасно выглядишь, — он слегка склонил голову.
— Откуда ты… Как ты здесь оказался? — голос Инессы Эдуардовны сорвался на шепот, а затем внутри мгновенно вспыхнула застарелая, ржавая злость. — Решил посмотреть на меня на старости лет? Совесть замучила? Ты же просто бросил меня тогда! Оставил ждать у ротонды, как дуру!
Герман не отвел взгляд. Он сделал шаг ближе, тяжело опираясь на трость.
— Я никого не бросал, Инна. Меня заставили уйти.
— Не ври мне! — она повысила голос. — Мой отец все узнал. Ты просто испугался проблем и сбежал!
— Твой отец действительно все узнал, — ровным тоном ответил Герман. Ветер шевелил его седые волосы. — Утром, перед нашей встречей, я пошел в мастерскую забрать твои часики. На выходе меня ждали трое крепких ребят. Меня посадили в черную служебную машину, вывезли за город. Доходчиво объяснили, что слесарю не стоит крутиться возле министерской дочки.
Инесса Эдуардовна нервно сглотнула.
— Я им не поверил, — продолжил он. — Пытался вернуться. И тогда вечером произошел несчастный случай на дороге. Я переходил пустую улицу. Машина без фар задела меня, удар был такой силы, что я ничего не помню. Очнулся в местной больнице. Травмы были тяжелые, еле на ноги тогда поставили.
Свекровь изо всех сил вцепилась в клатч.
— А через три дня в палату зашел твой отец, — Герман смотрел ей прямо в глаза. — Он сел на табурет, положил на тумбочку пакет с апельсинами и сказал: «В следующий раз за рулем будет водитель похуже. И знаешь, мальчик, у тебя ведь есть младшая сестра. Студентка. Город большой, всякое может случиться».
Инесса Эдуардовна закрыла рот ладонью. Ее идеальный, строгий, но справедливый отец. Человек, портрет которого до сих пор висел в ее кабинете. Он сломал жизнь другому человеку, угрожал ни в чем не повинной девочке, просто чтобы не портить семейную репутацию.
— Я не мог рисковать сестрой, — тихо закончил Герман. — Я уехал под Выборг. Работал. Женился на хорошей женщине. Три года назад ее не стало. Я жил тихо, Инна. Но каждый день помнил, как мы ели тот горячий хлеб на берегу.
— Зачем ты приехал сейчас? — по лицу Инессы Эдуардовны, разрушая идеальный макияж, текли черные дорожки от туши.
— Меня нашла твоя Олеся, — Герман достал из кармана клетчатый платок и протянул ей. — Она приехала ко мне в мастерскую. Долго уговаривала. Сказала, что ты до сих пор помнишь. Оплатила дорогу, сняла номер. У тебя золотая семья, Инна. Береги их.
Свекровь замерла, комкая платок. Олеся. Девочка из простой семьи, которую она годами клевала за малейшую оплошность, за «неправильный» тон, за отсутствие вкуса. Эта девочка пошла на невероятный шаг, чтобы найти ее прошлое. А она только что устроила отвратительную истерику из-за квадратных метров.
Инесса Эдуардовна судорожно вытерла лицо, сделала глубокий вдох и впервые за вечер неуверенно улыбнулась.
— Идем со мной.
В зале играла фоновая музыка. Гости молча ковырялись в салатах, стараясь не смотреть на пустующее место во главе стола. Денис напряженно смотрел в свою тарелку, Олеся пила воду мелкими глотками.
Когда стеклянные двери открылись и в зал вошла Инесса Эдуардовна, крепко держа под руку опирающегося на трость седого мужчину, звон посуды стих.
Свекровь подошла к своему месту. Она не стала садиться, а взяла со стола микрофон для тостов.
— Я прошу прощения за эту сцену, — ее голос больше не звучал высокомерно. Он был теплым, живым и немного дрожащим. — Сегодня я вела себя как глупая, избалованная женщина. Обижалась на свои же придуманные ожидания. А мои дети… Они сделали для меня то, чего не купишь ни за какие деньги.
Она открыла вишневый футляр, достала рубиновый кулон и дрожащими пальцами застегнула цепочку на шее. Камень ярко блеснул на фоне темной ткани платья.
— Денис, Олеся. Это самый ценный подарок за всю мою жизнь. И я обязательно поеду в этот тур к Байкалу, — она повернулась к Герману и крепче сжала его ладонь. — Буду пить чай в поезде и смотреть на тайгу. Билета у нас два. И теперь я точно знаю, с кем хочу провести это время.
Зал взорвался аплодисментами. Денис, ничего не понимая, удивленно переводил взгляд с матери на Олесю. А Олеся просто улыбалась, глядя, как ее обычно непроницаемая свекровь искренне, по-настоящему плачет от счастья.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!