Мобильный показывал «Абонент недоступен» уже третий раз. Надя переложила трубку в другую руку, вытерла ладонь о халат и набрала с домашнего. Гудок, второй — и Костя взял.
— Алло, да, слушаю.
Голос бодрый, на фоне гул голосов, смех.
Надя хотела сказать, что свекровь опять температурит, что нужны другие лекарства, но не успела. Костя продолжал говорить, видимо, не глядя на экран:
— Да нет, с женой всё сложно. Она сейчас как овощ, только о маме и говорит. Превратилась в сиделку, с ней не о чем разговаривать. Я уже не помню, когда мы нормально, ну, ты понимаешь.
Кто-то хохотнул. Мужской голос, незнакомый.
Надя стояла посреди коридора с трубкой у уха. Год. Триста шестьдесят пять дней она меняла памперсы, переворачивала свекровь каждые два часа, кормила с ложечки, не спала ночами. И вот — «овощ».
— Костя, — сказала она негромко.
Пауза. Потом его голос изменился:
— Надь? Ты чего с домашнего?
— Мобильный не берёшь.
— А, да, тут шумно. Что случилось?
— Ничего. Уже ничего.
Она положила трубку и пошла к свекрови — менять простыню.
Год назад Зинаида Павловна слегла. Ей было семьдесят два, жила одна в соседнем подъезде, после смерти мужа держалась молодцом — и вдруг удар. Правая сторона отнялась, речь ушла наполовину. Из больницы выписали через три недели: лежачий режим, постоянный уход, реабилитация.
— Сиделку нанимать — это тысяч сорок в месяц минимум, — сказал тогда Костя. — У мамы пенсия двадцать две. Откуда взять?
Надя работала менеджером в строительной фирме. Зарплата неплохая, но ипотека ещё три года висела.
— Я могу уволиться, — сказала она. — Временно. Пока мама не встанет.
Костя посмотрел на неё так, будто она предложила единственно разумное решение.
— Ну вот видишь. Ты же дома будешь, справишься.
Дочка Алина, двадцать три года, жила отдельно, только начинала карьеру. Помогать могла разве что по выходным, да и то не каждым. Костя работал инженером на стройке, уходил в восемь, приходил в девять. Иногда в десять. Иногда не приходил — «завал на объекте».
И Надя справлялась.
Первые три месяца она ещё верила, что это временно. Делала свекрови массаж, разрабатывала руку, разговаривала с ней часами — врачи сказали, что это помогает. Зинаида Павловна мычала в ответ, иногда плакала, иногда смотрела в потолок и не реагировала ни на что.
— Мам, вот каша, давай по ложечке.
— М-м-м.
— Открой рот, мам. Вот так, умница.
Надя научилась менять постель, не поднимая больную. Научилась ставить уколы. Спина болела постоянно — свекровь весила под семьдесят кило, а поднимать приходилось одной. Спала по три часа и просыпалась от любого звука из соседней комнаты.
Костя заходил к матери на пять минут перед сном.
— Привет, мам. Как ты? Надя за тобой хорошо смотрит, да?
Зинаида Павловна дёргала уголком рта — то ли улыбка, то ли гримаса.
— Ну вот и хорошо. Ты держись.
И уходил к себе. Включал телевизор. Футбол, новости, какое-то кино — Надя уже не различала. Она оставалась. Потому что ночью свекровь могла закашляться, или захныкать, или просто лежать с открытыми глазами и смотреть в темноту, и это было страшнее всего.
К полугоду Надя перестала смотреться в зеркало. Не потому что боялась увидеть морщины — просто некогда было. Утром процедуры, днём кормление, вечером снова процедуры. Между ними — стирка, готовка, аптека. Подруги сначала звонили, потом писали в мессенджер, потом замолчали. О чём с ней разговаривать? Она знала всё про пролежни, про режим питания для лежачих, про то, как правильно подкладывать валик под спину. Больше ничего не знала.
Однажды позвонила Света, бывшая коллега:
— Надь, мы тут собираемся в субботу, день рождения у Маринки. Придёшь?
— Не могу. Не с кем оставить.
— А муж?
— Он работает.
— В субботу?
— У него проект.
Света помолчала.
— Ладно, давай в другой раз.
Другого раза не было. И Надя перестала ждать.
Костя стал приходить всё позже. Иногда от него пахло духами — чужими, сладкими. Надя молчала. Не потому что не замечала, а потому что сил не было. Какие духи, какие разборки, когда в семь утра надо делать процедуры, а она ещё толком не ложилась.
— Ты бы хоть причесалась, — сказал он как-то, глядя на неё с порога. — На себя посмотри.
— Я только из душа.
— И чего? Раньше ты другая была.
— Раньше я не ухаживала за твоей матерью круглые сутки.
Костя поморщился:
— Ну вот опять. Всё сводишь к этому.
— К чему?
— К маме. Я понимаю, тяжело. Но нельзя же совсем на себя забить.
Надя хотела сказать много чего. Что она не забила. Что она просто не успевает. Что когда в последний раз она красила волосы, свекровь чуть не задохнулась — подавилась слюной, пока Надя ждала, когда краска возьмётся. Но промолчала. Пошла к Зинаиде Павловне — переворачивать на другой бок, время подошло.
Сообщение пришло через неделю после того телефонного разговора. Номер незнакомый, но имя высветилось — Лена Воронова.
«Надя, привет! Это Лена, подруга Кости ещё со школы. Слушай, он жаловался, что ты совсем забила на себя. Может, тебе как-то встряхнуться? Ему тяжело с тобой такой. Я без наезда, просто по-дружески».
Надя перечитала трижды. Буквы прыгали перед глазами.
Он жаловался. Не ей, жене. Не маме своей, которая бы поняла. Какой-то школьной подруге, которая теперь пишет советы, как жить.
Отвечать не стала.
Вечером Надя дождалась мужа в коридоре. Он снимал ботинки, когда она спросила:
— Ты сказал друзьям, что я как овощ?
Он даже не вздрогнул.
— Ну а что, неправда? Посмотри на себя. Я женился на другой женщине.
— На другой женщине.
— Да. Ты была весёлая, интересная. А сейчас? С тобой не о чем разговаривать. Только мама, лекарства, памперсы. Я прихожу домой — и что? Ты в халате, непричёсанная, с кислым лицом.
— Я год за твоей матерью ухаживаю. Год, Костя.
— Я тебя не просил увольняться.
Надя даже засмеялась — коротко, без веселья.
— Не просил. Ты сказал: «Сиделка — сорок тысяч, откуда взять». И посмотрел на меня. Я сама догадалась, да?
— Это было твоё решение.
— Моё. Конечно.
Она развернулась и пошла в комнату к свекрови. Зинаида Павловна лежала с открытыми глазами, смотрела куда-то мимо.
— Спи, мам. Всё хорошо.
Свекровь что-то промычала. Может, спасибо. А может, просто звук — поди разбери.
Надя не помнила точно, когда начала брать заказы. Где-то на четвёртом месяце, наверное. Ночами, когда Костя засыпал под бормотание телевизора, а свекровь затихала после таблеток, Надя садилась за ноутбук. Редактировала тексты, переводила инструкции к китайским товарам, вычитывала студенческие курсовые — что угодно. Платили по-разному, но за полгода набралось почти девяносто тысяч.
Деньги шли на карту, которую Надя завела ещё до свадьбы и забыла закрыть. Теперь знала, зачем не закрывала.
Костя ничего не замечал. Он вообще мало что замечал, кроме ужина на столе и чистых рубашек в шкафу.
Сиделку нашла через интернет. Женщина из области, пятьдесят лет, опыт двенадцать лет работы с лежачими.
— Меня зовут Тамара Ивановна, можно просто Тома, — сказала она, осматривая комнату свекрови. — Хорошо оборудовано. Видно, что ухаживали грамотно.
— Грамотно, — повторила Надя.
— Муж помогал?
— Нет.
Тома кивнула, будто другого ответа и не ждала.
Тридцать пять тысяч в месяц с проживанием. Надиных накоплений хватит на два с половиной месяца. Дальше — видно будет.
Костя вернулся вечером и обнаружил в квартире постороннего человека.
— Это что?
— Это сиделка. Тамара Ивановна.
— Какая ещё сиделка? Откуда деньги?
— Мои деньги.
— Какие твои? Ты же не работаешь год.
— Работаю. Ночами. Пока ты спишь.
Костя открыл рот. Закрыл. Снова открыл:
— Почему я не знал?
— Потому что тебе было неинтересно.
Он хотел что-то сказать, но Надя уже шла в прихожую. Надевала кроссовки — старые, разношенные, других не было.
— Ты куда?
— Гулять. Первый раз за год — просто гулять.
Дверь захлопнулась за ней.
На улице было холодно, начало марта, снег ещё лежал грязными кучами вдоль дороги. Надя дошла до сквера, села на мокрую скамейку и просидела там час. Просто сидела и дышала. Никуда не надо было бежать.
На работу её взяли через две недели. Не на старое место — туда давно взяли другого человека. В небольшую контору по продаже стройматериалов, за сорок тысяч. Зато из дома. Зато не памперсы.
Костя не понимал, что происходит.
— Надь, ну хорош уже дуться. Сколько можно?
— Не дуюсь.
— А чего тогда? Мы же нормально жили.
— Нормально.
— Ну да. Я работал, ты за мамой смотрела. Каждый делал своё дело.
Надя посмотрела на него. Двадцать четыре года брака. Дочка. Ипотека, которую ещё три года платить. И вот это — «каждый делал своё дело».
— Твоя мать — твоя ответственность, — сказала она. — Я своё отдала.
— В смысле — отдала? Ты чего, бросить её хочешь?
— Тома справляется. Я буду помогать по выходным.
— По выходным? Да ты совесть имеешь вообще?
— Совесть у меня есть. А года жизни — нет. Ты его забрал.
Костя побагровел:
— Я забрал? Я? Да я пахал, чтобы семью кормить!
— Кормить семью — это я ложкой кашу в рот твоей матери запихивала. А ты пахал на посиделках, где жаловался, что жена — овощ.
Он замолчал. Потом буркнул:
— Перекручиваешь всё.
И ушёл к себе в комнату. Дверью хлопнул так, что в коридоре задребезжало зеркало.
Зинаида Павловна умерла через четыре месяца. Тихо, во сне, как говорят — легко ушла. Тома позвонила в шесть утра, Надя приехала, и они вместе ждали скорую.
На похоронах было человек пятнадцать. Родня Кости, которую Надя видела раз в пять лет на юбилеях. Соседки Зинаиды Павловны — ещё бодрые бабушки, пережившие подругу. Несколько коллег Кости, для солидности пришли.
— Ты святая, — говорила Наде сестра свекрови, тётя Валя. — Столько сделала для Зины. Она тебя очень любила, я знаю.
— Спасибо.
— Костику повезло с тобой.
Надя кивала. Что тут скажешь.
Костя весь день молчал. На поминках сидел с каменным лицом, смотрел в тарелку. Когда гости разошлись, сказал:
— Может, теперь всё станет как раньше?
Надя мыла посуду. Руки в пене, фартук забрызган.
— Как раньше — это когда я была овощем?
— Ну хватит уже. Я извиняюсь, ладно? Сто раз извиняюсь. Сглупил. Ляпнул не то. С кем не бывает.
— Бывает.
— Ну вот. Давай забудем и будем жить нормально.
Она выключила воду. Вытерла руки о полотенце.
— Знаешь, когда я стояла в коридоре и слушала, как ты рассказываешь чужим людям, что с женой «всё сложно», я думала — может, показалось. Может, не так поняла. А потом эта Лена написала. И ты сам сказал — женился на другой женщине. Не показалось, Костя.
— Надь, ну я же объяснял. Это был стресс.
— Стресс был у меня. А ты просто сказал правду о том, как меня видишь.
Она сняла фартук, повесила на крючок.
— Я подаю на развод.
Костя не верил до последнего. Уговаривал, злился, торговался.
— Квартиру как делить будем? Она на меня оформлена.
— Мне квартира не нужна. Сниму что-нибудь.
— На какие шиши? Сорок тысяч твоих — это смех один.
— Уже пятьдесят. И фриланс никуда не делся.
Он не понимал. Правда не понимал.
— Надь, ну куда ты пойдёшь? Тебе сорок семь лет. Одна, без жилья. Кому ты нужна?
— Себе.
— Гордость взыграла, да? Из-за одной фразы семью ломать?
— Не из-за фразы. Из-за того, что стоит за ней. Год я была твоей обслугой. Год тебя не было рядом. А потом ты пожаловался знакомым, что жена неинтересная стала. Это не фраза, Костя. Это приговор.
Он ещё что-то говорил. Надя уже не слушала.
Алина приехала помочь с переездом. Вещей набралось немного — два чемодана и три коробки. Комната в старом доме на окраине, без ремонта, обои в цветочек ещё с девяностых. Зато пятнадцать тысяч в месяц, на первое время потянет.
— Мам, ты уверена?
— Да.
— Я папу не оправдываю. Но вы же двадцать четыре года вместе прожили.
— Были вместе. Закончилось.
Алина помолчала, переставляя коробку с книгами в угол.
— Он мне звонит. Говорит, ты неадекватная. С жиру бесишься.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что ты правильно делаешь. Просто жалко. Вас обоих.
— Меня не жалей. Я в порядке.
— Точно?
— Нет. Но буду.
Первую ночь на новом месте Надя не спала. Лежала на продавленном диване, который отдала соседка снизу, и смотрела в потолок. Трещина шла от угла к люстре, кривая, похожая на молнию.
Год. Памперсы и каши. Бессонные ночи и ранние подъёмы. Год без себя. И в конце — «с ней не о чем разговаривать».
Повернулась на бок.
Завтра надо купить занавески. И чайник — старый Костя не отдал, сказал, это его чайник. И коврик у входа, а то пол ледяной.
Много чего надо.
Утром проснулась в шесть — по привычке. Полежала минуту, вспоминая, что бежать никуда не надо. Свекрови больше нет. Кости рядом нет. Никого нет.
Только она сама.
Встала, включила телефон. Новости, погода, уведомление от банка — зарплата пришла. Сорок две тысячи чистыми, минус аренда, минус коммуналка — останется тысяч двадцать. Негусто. Но и не ноль.
На кухне пусто — ни посуды, ни продуктов. Надо в магазин. И на работу к десяти. И вечером Алине позвонить, она переживает.
Надя открыла ноутбук, проверила почту. Три новых заказа на фрилансе — перевод инструкции, вычитка статьи, редактура чьей-то автобиографии.
Налила воды в пластиковый стаканчик из-под йогурта и выпила.
Год потеряла. Следующий — её.