Предыдущая часть:
Вернулся он через пару минут с небольшим свёртком, скинул куртку прямо на табуретку, закатал рукава свитера и, ловко вскочив на табурет, достал с антресоли запылённый отцовский чемоданчик. Вера смотрела на него и ловила себя на совершенно дикой, неожиданной мысли: ей безумно захотелось подойти и прижаться щекой к его широкой спине, обтянутой простым свитером. Артём никогда ничего не делал по дому, считая это ниже своего достоинства. «Для этого есть специально обученные люди, Вер. Я не нанимался гайки крутить», — лениво говорил он, лёжа на диване с планшетом. А Илья просто молча взял разводной ключ, и через каких-то двадцать минут на кухне воцарилась благословенная, непривычная тишина. Вода больше не капала.
Илья тщательно мыл руки с хозяйственным мылом, а Вера, не веря своим глазам, смотрела на новенький, блестящий смеситель.
— Илья... Откуда? — спросила она шёпотом. — У меня же не было нового...
— Да в машине завалялся, — он, не оборачиваясь, пожал плечами. — Запасливый я, всё вожу с собой, мало ли что.
Он вытер руки висевшим на крючке полотенцем и наконец повернулся к ней. В его глазах плясали весёлые искорки.
— Ну что, хозяйка, чаем будешь поить? Или так, спасибо не сказав, выгонишь?
За кружками с дымящимся чаем они сидели на маленькой кухне, и разговор лился легко и непринуждённо, касаясь самых разных, но одинаково неважных тем. Обсуждали, как неумолимо дорожает бензин, возмущались, что новые комедии совсем разучились смешить, и сетовали на погоду, от которой начинали ныть колени. В какой-то момент Вера, помешивая ложечкой чай и не поднимая глаз, спросила то, что давно вертелось на языке:
— Илья, а почему ты всё-таки один? Ну, правда, ты же...
— Красивый, что ли? — усмехнулся он, и в его усмешке сквозила привычная, чуть горьковатая самоирония. — Это всё в школе осталось, Вер. Тогда да, я был первый парень на деревне. А сейчас — обычный мужик с ипотекой и алиментами на дочь. Бывшая жена увезла её в другой город и, мягко говоря, не в восторге от меня, настраивает потихоньку против отца. Кому такое счастье нужно? — он отхлебнул из кружки. — Сейчас, сам знаешь, женщинам подавай успешных, перспективных, чтобы в рестораны водили и на курорты возили. Как твой Тёма, например. Вон как в ресторане пыжился.
Вера горько усмехнулась, вспомнив тот вечер.
— Тёма... — она покачала головой, словно пробуя имя на вкус. — Тёма — это фантик, Илья. Красивый, яркий, шуршит громко, а внутри — пустота. Я с ним столько лет прожила и всё время, как на экзамене, боялась: не так встану, не то скажу, вдруг опять не дотяну до его идеала... Знаешь, это выматывает — жить не своей жизнью. А с тобой... — она запнулась, почувствовав, что говорит лишнее, и замолчала, уставившись в кружку.
— Что со мной? — тихо спросил Илья, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.
— С тобой мне легко, — выдохнула она, наконец решившись. — И спокойно. Так спокойно, как, наверное, и не было никогда.
Он ничего не ответил, только молча накрыл её ладонь своей. Его рука была большой, горячей и чуть шершавой, с мозолями от работы. В этой ладони её пальцы выглядели совсем маленькими, почти детскими, и чувствовали себя в полной безопасности. Илья помолчал, глядя на их сплетённые руки, а потом тихо произнёс:
— А мне с тобой, Васнецова, знаешь, как? Словно я домой прихожу. Не в квартиру, а именно домой. Где тепло, где не надо притворяться и держать спину ровно.
Тридцатого декабря, когда они, как обычно, неторопливо ехали в его старенькой машине по вечерним, празднично освещённым улицам, вопрос о встрече Нового года решился как-то сам собой, естественно и просто.
— Слушай, а ты какие планы на завтра строишь? — как бы между прочим спросил Илья, останавливаясь на светофоре и поглядывая на неё.
— Да никаких особо планов, — пожала плечами Вера. — Оливье нарежу, надену любимую пижаму, включу «Иронию судьбы» и буду досиживать до курантов с котом на коленях. Романтика, одним словом, — усмехнулась она.
Он чуть заметно улыбнулся, глядя на дорогу, но пальцы на руле сжались чуть крепче.
— А меня в компанию не возьмёшь? — спросил он негромко. — Я тоже, знаешь, вроде как кот. Без пижамы, правда, но могу в спортивных штанах заявиться. Шампанское с меня и мандарины. Горошек для оливье, кстати, тоже могу обеспечить, — добавил он, покосившись на неё.
Вера почувствовала, как сердце сделало в груди какой-то невероятный кульбит, и улыбнулась, не в силах сдержать радость.
— Приходи, конечно, — сказала она. — Только смотри, у меня условие: горошек не съедать, пока я овощи нарезаю. А то знаю я вас, котов.
— Не обещаю, — серьёзно ответил Илья. — Буду стараться, но за результат не ручаюсь.
В тот вечер Вера засыпала, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. В предвкушении праздника, который впервые за долгое время обещал быть не просто формальной датой в календаре, а чем-то тёплым, настоящим и очень желанным.
К десяти часам вечера тридцать первого декабря квартира Веры окончательно превратилась в тот самый уютный островок, о котором люди мечтают, глядя с холодной, заснеженной улицы на тёплые, светящиеся гирляндами окна. В духовке, наполняя всё вокруг сытным, домашним ароматом, румянилась курица с яблоками. На экране старенького телевизора, стоящего в углу комнаты, Женя Лукашин в который уже раз забирался в чужой самолёт и летел в Ленинград, а в другом углу, переливаясь разноцветными огоньками, мерцала ёлка. Та самая, старая, искусственная, ещё из глубокого детства, которую Вера всё собиралась выбросить, но каждый раз рука не поднималась. И сейчас, украшенная пожелтевшим от времени дождиком и старыми стеклянными игрушками, она казалась самой красивой на свете.
Илья стоял на табуретке в одних джинсах и белой футболке, пытаясь закрепить под потолком длинную серебристую мишуру. В этой маленькой хрущёвке он выглядел особенно крупным и основательным — его макушка почти касалась плафона старой люстры.
— Левее бери, Илья, — командовала Вера, помешивая на плите жарящуюся картошку. — Нет, ещё чуть-чуть левее. Вот теперь хорошо.
— Куда левее-то, товарищ генерал? — ворчал он, но в голосе слышалась довольная улыбка. — Там уже стена сплошная. Я сейчас сам вместе с этой мишурой на стену перееду.
Вера смотрела на него и снова ловила себя на том щемящем, тёплом ощущении, будто они прожили вместе не несколько дней, а целую жизнь. Не было ни неловкости, ни желания втянуть живот или лихорадочно пригладить волосы. С Артёмом каждый праздник превращался в изнурительный экзамен. Идеальная сервировка стола, идеальное платье, идеальная причёска. «Вера, почему салфетки не в тон скатерти?» — морщился он, критически оглядывая стол. С Ильёй всё было совершенно иначе. Праздник перестал быть спектаклем, он просто стал частью обычной, но такой уютной жизни.
— Всё, готово, — объявил Илья, закрепляя последний кусок мишуры и ловко спрыгивая с табуретки. Пол под ним чуть заметно дрогнул. Он подошёл к Вере сзади, заглянул через плечо в кастрюлю и шумно втянул носом воздух. — Слушай, так пахнет, что я, кажется, до курантов не доживу. Съем всё прямо сейчас, в сыром виде.
— Только попробуй! — Вера шутливо шлёпнула его кухонным полотенцем. — Иди лучше шампанское в холодильник поставь, чтобы холодненькое было. И проверь, хватит ли нам там места.
В этот самый момент, разрывая уютную, наполненную ароматами и полумраком тишину, в прихожей раздался резкий, требовательный звонок. Длинный, настойчивый, он прозвучал как пощёчина, заставив Веру вздрогнуть и замереть с полотенцем в руке.
— Кого это в такой час несёт? — удивился Илья, нахмурившись и переглянувшись с ней. — Соседи, что ли, за солью?
— Может, соседка сверху, у неё вечно то майонеза нет, то яиц, — неуверенно предположила Вера, хотя сердце уже забилось где-то у горла, предчувствуя неладное. Она вытерла руки о фартук. — Я сейчас посмотрю.
Она вышла в полутемную прихожую. Лампочка на лестничной клетке перегорела ещё неделю назад, и в глазок ничего не было видно — только чернота и смутные тени. Вера, поколебавшись, щёлкнула замком и приоткрыла дверь, оставив её на цепочке.
На пороге, покачиваясь, стоял Артём. От того лощёного, уверенного в себе хозяина жизни, который десять дней назад блистал в ресторане, не осталось и следа. Дорогое кашемировое пальто было распахнуто, шарф сбился набок, дорогие ботинки — в грязи и снежной каше. В одной руке он сжимал наполовину опустошённую бутылку коньяка, в другой болтались ключи от машины. Глаза его, мутные и красные, бегали, с трудом фокусируясь на её лице.
— Артём?.. — выдохнула Вера, инстинктивно пятясь назад и прикрывая собой проход в квартиру. — Ты что здесь делаешь?
Артём пошатнулся, ухватился свободной рукой за косяк и расплылся в пьяной, неловкой улыбке.
— Верка... Родная... С наступающим тебя, — пробормотал он, с трудом ворочая языком. Он попытался перешагнуть порог, но ноги отказались ему повиноваться.
— Артём, стой на месте! — голос Веры зазвучал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Уходи немедленно. У тебя семья, жена беременная дома ждёт, уже одиннадцатый час.
При упоминании жены его лицо исказила гримаса, словно он разжевал лимонную корку.
— Да к чёрту её, твою жену! — рявкнул он, и эхо его голоса гулко прокатилось по пустому подъезду. — Доконала она меня, сил больше нет! То шубу ей новую подавай, то на Бали тащи. А я для неё, видите ли, старый. Истеричка малолетняя! — Он снова покачнулся. — Я устал, Вер. Я домой хочу, — его голос неожиданно стал жалобным, просящим. Он посмотрел на неё взглядом побитой, но уверенной в своей правоте собаки, которую обязательно пустят погреться. — Я всё понял, Вер. Дурак я был, осёл. Ты же нормальная, ты спокойная, с тобой удобно, понимаешь? Пришёл с работы — поел, лёг, тишина, никто мозг не выносит. Я эту пигалицу из квартиры сейчас выставить не могу, — заговорил он быстрее, сбивчиво. — Поэтому решил: собрал вещи, в машину покидал. Прими меня обратно, а? Я же знаю, ты одна тут кукуешь, меня ждёшь.
Слово «удобно» ударило Веру сильнее любой пощёчины. Двадцать лет брака, двадцать лет её заботы, любви, терпения, бессонных ночей у постели больного ребёнка, которое у них так и не случилось, её попыток быть хорошей женой — всё это он сейчас, заплетающимся языком, свёл к одному ёмкому, унизительному определению: удобно. Как старый, продавленный диван. Как разношенные тапки. Внутри у неё что-то окончательно оборвалось, и последняя капля жалости, которая ещё теплилась где-то в глубине души, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь холодную, спокойную брезгливость.
— Я не диван, Артём, — сказала она тихо, но очень отчётливо. — Чтобы быть для кого-то удобной. И здесь тебе нет места. Ты сам выбрал свою яркую, весёлую жизнь. Вот и иди в неё.
Она потянула дверь на себя, пытаясь закрыть её, но Артём, оскорблённый в своих лучших, как ему казалось, намерениях, вдруг взбесился. Его «серая мышь», которую он снисходительно допустил обратно в свою жизнь, смеет его выгонять? Он выставил ногу, блокируя дверь.
— Ты чё ломаешься-то? — зарычал он, и его лицо, искажённое злобой, стало совершенно чужим. — Цену себе набиваешь? Кому ты, кроме меня, нужна, разведёнка, продавщица из супермаркета? Я тебе шанс даю, дура! Счастье своё ногами пинаешь!
Он с силой швырнул бутылку на пол подъезда. Стекло жалобно звякнуло, покатилось, но не разбилось, а он, потеряв равновесие, рванулся вперёд, наваливаясь на дверь. Его пальцы больно вцепились Вере в запястье.
— Пусти! — вскрикнула она, пытаясь вырваться. — Мне больно, уйди!
— Зайдём домой, я сказал! — прохрипел он, дёргая её на себя с такой силой, что она едва не упала. — Сядем сейчас, выпьем, и ты мне ещё спасибо скажешь, что вернулся к такой, как ты!
Страх ледяным комом подкатил к горлу. Артём был не просто пьян, он был агрессивен и озлоблен. Никогда раньше он не поднимал на неё руку, но сейчас в его мутных глазах плескалось что-то дикое, звериное. Он ломился в её дом, в её новую, такую хрупкую жизнь, готовый растоптать её грязными ботинками.
— Илья! — закричала она, не узнавая собственного голоса, сорвавшегося на визг.
Артём замер на мгновение, глупо хлопая глазами.
— Какой ещё Илья? Ты чё, мужика сюда притащила, пока я там мыкаюсь?
Он не успел договорить. Из глубины квартиры послышались тяжёлые, быстрые шаги. Вера почувствовала спиной волну тёплого воздуха, и в следующую секунду огромная тень заслонила её от пьяного кошмара. В дверном проёме вырос Илья. В одной руке он держал вафельное полотенце в красно-белую клетку — до смешного мирная, домашняя деталь, которая, однако, ничуть не уменьшала исходящей от него угрозы. Он двигался неспешно, но неотвратимо, как надвигающаяся лавина. Лицо его, обычно спокойное и чуть ироничное, превратилось в непроницаемую каменную маску. Глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки, не предвещающие ничего хорошего.
— Руки убрал, — произнёс он негромко, почти шёпотом. Но от этого тихого, вязкого тона у Веры по спине пробежал холодок, а пьяный угар в голове Артёма мгновенно улетучился, сменившись липким, животным страхом.
Продолжение :