— Это не кухня, Валентина Петровна, это мое личное пространство, и я не подписывалась на то, чтобы превращать его в общепит для родственников третьей очереди, — сказала Ирина, не повышая голоса, но так, что звук ударился о кафель и отскочил обратно, тяжелый и звонкий, как монета, брошенная в пустую копилку.
Валентина Петровна замерла с половником в руке, словно дирижер, у которого оркестр вдруг решил играть не ту симфонию. Она медленно опустила половник в кастрюлю, где булькало что-то густое, пахнущее пережаренным луком и чужими амбициями.
— Ирочка, ты опять начинаешь? — старушка вздохнула, и в этом вздохе было столько векового терпения, столько накопленной за десятилетия обиды на неблагодарность мира, что любому другому человеку стало бы стыдно просто за то, что он дышит тем же воздухом. — Мы же хотим как лучше. Ты посмотри, сколько места пропадает! Андрей сказал, ты целый год искала этот дом, копила, отказывала себе во всем, а теперь сидишь здесь одна, как мышь в норке, и грызешь себя изнутри.
— Андрей сказал? — Ирина переложила тяжелую керамическую кружку из правой руки в левую, будто взвешивая аргументы. — А когда именно Андрей успел сообщить тебе о моих внутренних переживаниях? Мы с ним вчера говорили ровно пять минут, и все эти минуты он пытался убедить меня, что твой свекольный суп — это лучшее, что случалось с нашей семьей за последние двадцать лет.
— Ну и что здесь такого? Суп действительно отличный. Я варила его еще для твоего свекра, царствие ему небесное… ой, прости, я не хотела…
— Ничего страшного, все мы когда-нибудь будем там, где не варят супы, — отрезала Ирина, хотя внутри у нее неприятно кольнуло. Она не любила разговоры о конечности бытия, это казалось ей дурным тоном, как обсуждать деньги за столом. — Дело не в супе, Валентина Петровна. Дело в том, что вы все здесь делаете вид, будто этот дом — коммунальная квартира, где у каждого есть своя доля в праве на мою нервную систему.
— Какая нервная система? — в дверях появился Андрей. Он был в домашних тренировочных штанах с вытянутыми коленками и футболке, которая когда-то была белой, а теперь приобрела благородный оттенок серости от частых стирок. — Ир, ты опять накалила обстановку? Мама только хотела помочь. У нее руки чешутся, ей дело нужно. Пенсию подняли на копейки, инфляция съедает все, а она чувствует себя нужной, когда готовит.
— Пусть готовит у себя дома, — Ирина сделала глоток кофе, горького, крепкого, единственного лекарства, которое действовало безотказно. — У нее есть квартира. Трехкомнатная, между прочим. Которую вы, кстати, собирались сдавать, чтобы оплачивать наши общие нужды, помните? Или память изменила свойство избирательности?
Андрей замялся, почесал затылок. Этот жест он унаследовал от матери, и сейчас он выглядел не как сын, а как уменьшенная копия Валентины Петровны в мужском обличии.
— Ну, мы подумали… Там ремонт нужно делать. Трубы текут. Соседи жалуются. А здесь у тебя все готово. Временно же. Пока мы не найдем вариант.
— Временно — это сколько? — Ирина поставила кружку на стол. Звук был финальным, как удар молотка судьи. — Неделя? Месяц? Год? Андрей, ты помнишь, сколько стоил этот дом? Ты помнишь, сколько я ночей не спала, сводя дебит с кредитом на работе, пока ты играл в танки и жаловался на усталость от жизни?
— Я не играл в танки каждый день, — огрызнулся Андрей, и в его голосе впервые проскользнула нотка мужского достоинства, правда, очень хрупкого, как старый фарфор. — Я работал. Я тоже вкладывался. Морально поддерживал.
— Морально? — Ирина рассмеялась, но смех вышел сухим, безрадостным. — Знаешь, Андрей, моральная поддержка не оплачивает счета за электричество. Моральная поддержка не кладет плитку в ванной. Моральная поддержка не таскает мешки со смесью на третий этаж, когда грузчики заболели.
— Ну зачем ты так? — Валентина Петровна вмешалась снова, вытирая руки о передник с вышитыми петухами. — Мы же семья. В семье все общее. И радости, и трудности. Ты думаешь, мне легко видеть, как мой сын живет в напряжении? Я вижу, как он худеет. Как у него глаза ввалились.
— У него глаза ввалились, потому что он до трех ночи смотрит сериалы, мама, — Ирина повернулась к свекрови. — И перестаньте меня лечить своими методами. Я не пациент. Я хозяйка этого дома. И правило номер один: никто не входит на кухню без спроса. Особенно с планами по реконструкции.
— Какие планы? — Андрей нахмурился. — Мы просто хотели обсудить…
— Обсудить что? Как разместить здесь пять человек плюс кот Сергея? — Ирина подошла к окну. За стеклом моросил мелкий, противный дождь, размывая грязь на недавно уложенной дорожке. — Сергей, кстати, где? Он тоже планирует открыть здесь филиал своего ИП?
— Сергей спит, — сказала Валентина Петровна. — Он вчера поздно приехал. У него дела в городе.
— Дела в городе, — повторила Ирина, словно пробуя эти слова на вкус. — Дела в городе у Сергея всегда заканчиваются тем, что он занимает деньги у родственников и забывает отдать. Марина с ним?
— Марина в магазине. Пошла за продуктами. Мы же не можем есть одну гречку, Ирочка. Нужно что-то свежее. Мясо, овощи.
— Мясо и овощи стоят денег, Валентина Петровна. Деньги, которые зарабатываю я. Или ты предлагаешь мне открыть кредитную линию для обеспечения вашего комфортного пребывания?
Андрей вздохнул, тяжело, с надрывом.
— Ир, ты становишься жестокой. Раньше ты была другой. Мягче. Понимающе.
— Раньше я жила в квартире, где стены были тонкие, а терпение безграничное, — Ирина обернулась. — А теперь у меня есть дом. И я решила, что мое терпение тоже имеет предел. Не хочу употреблять слово, которое сейчас у всех на языке, но суть ты понял. Черта. Есть черта, за которую нельзя заходить.
— Ты про это опять? — Андрей махнул рукой. — Все эти современные штучки про личное пространство. Мы же русские люди. У нас все общее. Душа нараспашку.
— Вот именно, что нараспашку, — Ирина усмехнулась. — И сквозняк такой, что продует до костей. Ладно. Давайте так. Вы живете здесь еще три дня. Три дня, чтобы найти вариант. Сергей с Мариной — к себе в квартиру. Ты, Андрей, выбираешь: либо ты ведешь себя как хозяин, который уважает труд жены, либо ты собираешь вещи и едешь к маме помогать ей варить супы до конца дней.
— Ты выгоняешь меня? — Андрей побледнел. — Из моего дома?
— Из моего дома, — поправила Ирина. — Документы на мое имя. Ипотека закрыта моими средствами. Твоего имени там нет. Даже в прописке.
Повисло молчание. На кухне было слышно, как тикают часы на стене — подарок коллеги на юбилей, тяжелые, с маятником, которые Ирина терпеть не могла, но выбросить было жалко. Валентина Петровна села на стул, вдруг сделавшись маленькой и старой. Ее руки, привыкшие к работе, лежали на коленях, беспомощные и сухие.
— Я просто хотела помочь, — тихо сказала она. — У меня столько энергии. Я не могу сидеть без дела. Я чувствую, что ухожу. Что я становлюсь лишней.
Ирина посмотрела на свекровь, и вдруг злость отступила, уступив место усталой жалости. Она понимала эту женщину. Понимала ее страх перед ненужностью, перед тишиной пустой квартиры, перед временем, которое тянется медленно, как холодный кисель.
— Валентина Петровна, — голос Ирины смягчился. — Вы не лишняя. Вы мама. Но вы мама Андрея, а не управляющий директор этого хозяйства. Помочь можно по-другому. Не захватывая территорию.
— Как? — спросила старушка, и в ее глазах мелькнула надежда.
— Например, не предлагать открыть здесь кулинарную студию без моего ведома. Не приглашать курьеров с продуктами на мое имя. Не переставлять мою мебель.
— Это Марина предложила насчет студии, — вдруг призналась Валентина Петровна. — Она сказала, что у нее есть знакомые блогеры. Что можно снимать видео. Готовить, показывать, зарабатывать.
Ирина закрыла глаза. Вот оно. Вот где собака зарыта. Не в желании свекрови быть полезной, а в амбициях невестки, которая решила, что чужая кухня — отличная площадка для стартапа.
— Марина, — произнесла Ирина, и имя это прозвучало как приговор. — Где она сейчас?
— В магазине, я же сказал, — ответил Андрей, который вдруг почувствовал, что почва уходит из-под ног, и решил занять оборонительную позицию. — Ир, ты не кипишуй. Может, действительно стоит попробовать? У нас кризис. Все ищут подработку.
— Андрей, — Ирина подошла к нему вплотную. — Ты хочешь, чтобы здесь ходили чужие люди? Чтобы они трогали мои вещи? Чтобы здесь пахло чужими специями и чужими мечтами?
— Ну почему сразу чужими? — Андрей попытался улыбнуться, но вышло криво. — Свои же. Родственники.
— Родственники — это те, кто спрашивает, можно ли войти. А не те, кто ломится в дверь с лозунгами о светлом будущем.
Дверь кухни распахнулась. На пороге стояла Марина. В руках у нее были пакеты, из которых торчали зеленые хвосты лука и что-то завернутое в бумагу, пахнущее рыбой.
— О, вы уже обсуждаете? — бодро сказала она, стряхивая капли дождя с зонтика прямо на чистый пол. — Я слышала краем уха. Ир, привет. Не дуйся. Мы же хотим как лучше. У меня есть план. Посмотри.
Она шлепнула на стол мокрый пакет и начала выкладывать оттуда распечатанные листы.
— Вот смотри. Концепция. «Домашний уют от Валентины Петровны». Мы делаем мастер-классы. В выходные. Люди приезжают, учатся лепить вареники, готовить… ну, всякое разное. Платят за вход. Продукты закупаем оптом. Прибыль делим. Тебе тридцать процентов, нам семьдесят, потому что мы работаем.
Ирина смотрела на эти листы, и ей казалось, что она попала в какой-то сюрреалистический сон, где законы физики заменены законами наглости.
— Марина, — сказала Ирина очень тихо. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?
— Конечно, понимаю. Бизнес. Экономика. Спрос и предложение.
— А ты понимаешь, что это мой дом? — Ирина взяла один из листов и медленно порвала его пополам. Потом еще раз. — Это не офис. Не коворкинг. Не аренда. Это место, где я хочу пить кофе в тишине. Где я хочу ходить босиком. Где я не хочу видеть чужие лица в своем окне.
— Ты эгоистка, — сказала Марина, и ее лицо изменилось. Исчезла деловая улыбка, появилась жесткость человека, которому отказали в кредите. — Ты думаешь только о себе. У нас дети. У нас ипотека. У нас проблемы. А ты сидишь здесь, в своем замке, и охраняешь его, как дракон золото.
— У меня тоже есть проблемы, — ответила Ирина. — Моя проблема называется «родственники, которые не слышат слово нет».
— Андрей, ты слышишь, что она говорит? — Марина повернулась к мужу. — Она нас выгоняет. Нас. Семью.
— Я не выгоняю семью, — Ирина устало оперлась о стол. — Я возвращаю себе свою жизнь. Вы все здесь живете так, будто я умерла и оставила вам наследство. Но я жива. И я здесь главная.
— Главная? — Валентина Петровна вдруг выпрямилась. — Главная здесь не та, кто купил стены. Главная та, кто хранит очаг. А очаг — это не плитка и не холодильник. Очаг — это люди. Это когда все вместе. За одним столом.
— За одним столом можно сидеть, когда всех пригласили, — парировала Ирина. — А не когда врываются толпой и начинают переставлять стулья.
Андрей смотрел то на жену, то на мать, то на жену брата. Он был как человек, оказавшийся на перекрестке во время грозы, и не знал, под какое дерево спрятаться, чтобы не ударило молнией.
— Ир, может, мы найдем компромисс? — предложил он слабо. — Ну, не студию. Но хотя бы… чтобы мама помогала по хозяйству? Она же готовит отлично. Ты устаешь на работе. Приходишь, а у тебя все готово.
— Я не хочу, чтобы у меня все было готово чужими руками, — сказала Ирина. — Я хочу сама решать, что я буду есть. И когда. И с кем. Понимаешь? Это вопрос не еды. Это вопрос контроля над собственной судьбой.
— Контроля, — повторила Марина с усмешкой. — Вот оно что. Тебе просто власть нужна.
— Мне нужна свобода, — поправила Ирина. — Свобода сказать «нет» и чтобы это «нет» было услышано.
Валентина Петровна встала. Она подошла к Ирине и положила руку ей на плечо. Рука была теплой, тяжелой.
— Ира, — сказала она, и в голосе ее не было уже агрессии, только глубокая, старческая печаль. — Ты знаешь, почему я так делаю? Потому что я боюсь. Боюсь, что останусь одна. Что Андрей забудет меня. Что вы построите свою жизнь и закроете дверь. А я буду стучаться, и никто не откроет.
Ирина посмотрела в глаза свекрови. Там была правда. Страшная, неприглядная правда одиночества, которое прячется за суетой и навязчивостью.
— Валентина Петровна, — Ирина накрыла руку старушки своей. — Дверь не будет закрыта. Но стучать нужно. Понимаете? Нужно стучать. И ждать, пока откроют. А не ломиться внутрь.
— Я разучилась стучать, — прошептала Валентина Петровна. — Я привыкла входить. Я же мать.
— Мать — это не пропуск во все комнаты, — мягко произнесла Ирина. — Мать — это тот, кто отпускает. Кто дает вырасти. Вы меня не отпускаете. Вы душите меня заботой.
Андрей откашлялся.
— Ладно. Хватит философии. Что делаем? Марина, убери свои бумажки. Мама, садись, остынь. Ир, ты… ты действительно хочешь, чтобы мы уехали?
— Я хочу, чтобы вы уважали мое решение, — сказала Ирина. — Если вы можете жить здесь и не превращать мой дом в проходной двор — оставайтесь. Но правила устанавливаю я. Никакой студии. Никаких гостей без предупреждения. Никаких перестановок. И Сергей с Мариной — максимум на выходные. Не на постоянной основе.
— А если мы не согласны? — спросила Марина, складывая руки на груди.
— Тогда вы ищете другое жилье, — ответила Ирина. — У меня есть номер риелтора. Он ждет моего звонка.
Марина фыркнула.
— Ну и звони. Посмотрим, кто здесь действительно семья.
— Посмотрим, — согласилась Ирина.
Она взяла телефон. На экране было пять пропущенных от неизвестного номера и сообщение от коллеги: «Ира, где отчет? Горит». Ирина посмотрела на сообщение, потом на родственников, которые стояли перед ней, как обвиняемые на скамье подсудимых.
— Отчет подождет, — сказала она и положила телефон экраном вниз. — Сейчас у меня другой приоритет.
Валентина Петровна снова села. Она выглядела побежденной.
— Хорошо, — сказала она. — Мы попробуем. По твоим правилам. Но Ира… не будь такой жесткой. Жизнь она… она разная. Сегодня ты хозяйка, завтра… всякое бывает.
— Завтра будет завтра, — ответила Ирина. — А сегодня я хочу тишины.
Она вышла из кухни. Прошла в гостиную. Села в кресло, которое стояло у окна. За окном дождь усилился. Вода стекала по стеклу, размывая очертания сада, где пока росли только три куста сирени и куча строительного мусора, который никак не хотели вывозить.
Ирина закрыла глаза. Ей было пятьдесят два года. Она чувствовала себя так, будто пробежала марафон без подготовки. Ноги гудели, в висках стучало. Но внутри было странное, новое ощущение. Ощущение твердой почвы под ногами.
Дверь гостиной скрипнула. Вошел Андрей. Он нес две чашки кофе.
— Ты не пила, — сказал он, ставя чашку на столик рядом с ней. — Остынет.
— Спасибо, — сказала Ирина, не открывая глаз.
— Ир… — он присел на корточки рядом с креслом. — Прости. Я… я не хотел, чтобы так вышло. Мама давила. Марина подговаривала. Я слабый, да?
— Ты не слабый, — Ирина открыла глаза и посмотрела на него. — Ты удобный. Тебе удобно, когда все решают другие. Мама решала в детстве. Я решаю сейчас. Тебе не нужно напрягаться.
— Это правда, — признал Андрей. — Мне удобно. Но я вижу, что тебе неудобно. И мне от этого… паршиво.
— Исправь, — сказала Ирина. — Помоги мне. Не словами. Делом. Поговори с Сергеем. Объясни Марине, что здесь не пансионат. И маме… помоги ей найти занятие. Не здесь. Там, у себя. Клуб какой-нибудь. Волонтерство. Ей нужно чувствовать себя нужной, но не за мой счет.
— Я попробую, — сказал Андрей. — Но Марина… она упрямая.
— Все упрямые, — сказала Ирина. — Просто у кого-то упрямство направлено на захват, а у кого-то на защиту.
Андрей кивнул. Он взял ее руку, пожал. Рука у него была теплая, шершавая.
— Я люблю тебя, Ир, — сказал он вдруг. — Несмотря на все. Несмотря на то, что ты сейчас как танк.
— Я не танк, — улыбнулась Ирина. — Я просто женщина, которая устала быть мягкой.
— Я понял, — сказал Андрей. — Я все понял.
Он встал, поправил футболку и вышел. Ирина осталась одна. Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе был горячим, горьким, настоящим.
В доме стало тихо. Слышно было, как на кухне тихо разговаривают женщины. Голоса были приглушенными, без агрессии. Может, они мирились. Может, просто обсуждали, как убрать рыбу, чтобы не пахло на весь дом.
Ирина подошла к окну. Дождь заканчивался. Небо прояснялось, становилось серо-голубым, как старое пальто. В саду на куче мусора сидела ворона. Она важно расхаживала по обломкам кирпича, словно проверяла, подходит ли ей эта территория для гнезда.
— Уходи, — сказала Ирина вслух. — Это мое место.
Ворона каркнула, взмахнула крыльями и улетела.
Ирина усмехнулась. Даже птицы понимают, где чужое, а где свое.
Вечером за ужином было странно тихо. Сергей копался в тарелке, Марина молча ела салат, Валентина Петровна смотрела в окно. Андрей наливал суп.
— Вкусно, — сказала Ирина, пробуя ложку. — Спасибо, Валентина Петровна.
Старушка улыбнулась, робко, неуверенно.
— Старалась, — сказала она. — Без специй. Как ты любишь.
— Именно так, — кивнула Ирина.
Они ели молча. Каждый думал о своем. Марина, вероятно, строила новые планы, как монетизировать это пространство. Сергей считал в уме, сколько он должен банку за кредит. Валентина Петровна вспоминала свою молодость, когда она тоже была хозяйкой, и все слушались ее. Андрей думал о том, как ему объяснить жене, что он на ее стороне, но боится сказать это вслух.
А Ирина думала о том, что завтра понедельник. Нужно идти на работу. Нужно сдавать отчет. Нужно жить. Но теперь она будет жить в своем доме. По своим правилам.
— Завтра я вызову бригаду, чтобы вывезли мусор, — сказала Ирина, нарушая тишину. — И заменю замок на входной двери. Ключи будут только у меня и у Андрея.
Марина дернулась, но промолчала. Сергей кивнул.
— Правильно, — сказал он. — Безопасность прежде всего.
— Да, — согласилась Ирина. — Безопасность.
Она встала из-за стола.
— Приятного аппетита. Я пойду, отдохну.
Она вышла из столовой. Поднимаясь по лестнице, она слышала, как внизу снова заговорили. Голоса стали громче, оживленнее. Жизнь продолжалась. Конфликт не исчез, он просто перешел в другую фазу. В фазу перемирия, которое всегда хрупко, как тонкий лед на весенней реке.
Ирина зашла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Взяла телефон. Открыла сообщения. Удалила письмо от риелтора. Пока не нужно.
Она легла, закрыла глаза. За стеной шумел холодильник. Где-то капала вода. В доме жили люди. Ее люди. Ее семья. Со всеми их недостатками, амбициями, страхами и надеждами.
Она не любила их всех одинаково. Кого-то больше, кого-то меньше. Кого-то с раздражением, кого-то с нежностью. Но они были здесь. И она была здесь. И это было главное.
Завтра будет новый день. Новые проблемы. Новые разговоры. Но сегодня она победила. Не их. Себя. Свой страх остаться одной. Свой страх сказать «нет».
Ирина уснула быстро. Ей не снились сны. Ей снилась тишина. Большая, теплая, безопасная тишина собственного дома.
Утром она проснулась от запаха кофе. Не чужого, не лукового, не рыбного. Кофе, который сварил Андрей. Он стоял на тумбочке, в ее любимой кружке.
— Доброе утро, — сказал он, входя в комнату. — Я сделал. Как ты любишь.
— Доброе, — ответила Ирина, потягиваясь. — Как там наши жильцы?
— Собираются, — сказал Андрей. — Марина решила, что студия — это пока рано. Сергей нашел временную подработку. Мама… мама поехала к подруге. На дачу. На неделю.
— Отлично, — сказала Ирина. — Значит, у нас есть неделя тишины.
— Да, — сказал Андрей. — Неделя тишины. А потом… посмотрим.
— Посмотрим, — согласилась Ирина.
Она встала, подошла к окну. Солнце светило ярко. Сирень начинала распускаться. Почки набухли, готовы лопнуть фиолетовым взрывом.
— Красиво, — сказал Андрей, подходя к ней сзади.
— Да, — сказала Ирина. — Красиво.
Она оперлась головой ему на плечо. Он обнял ее. Они стояли молча, смотрели на сад. Внизу, на дорожке, сидела та самая ворона. Она смотрела на них.
— Улетит? — спросил Андрей.
— Пусть сидит, — сказала Ирина. — Место есть всем. Главное, чтобы не каркала слишком громко.
Андрей рассмеялся.
— Договорились.
Ирина улыбнулась. Жизнь не стала идеальной. Проблемы не исчезли. Но она почувствовала, что держит руль в своих руках. И это было самое важное ощущение на свете. Ощущение хозяина своей судьбы.
— Пойдем завтракать, — сказала она. — Пока кофе не остыл.
— Пойдем, — сказал Андрей.
Они вышли из комнаты. В коридоре пахло свежестью и покоем. Внизу тихо звякала посуда. Дом дышал. И Ирина дышала вместе с ним. В унисон.
Это было не конец истории. Это было только начало нового этапа. Этапа, где каждый знает свое место. Где слово «нет» имеет вес. Где любовь не душит, а освобождает.
Ирина спустилась по лестнице. Ступеньки не скрипели. Они были крепкими, надежными. Как и она сама.
На кухне ее ждал завтрак. И семья. Не идеальная. Но своя.
— Прошу к столу, — сказала Ирина.
И все сели. И начали есть. И разговаривать. О погоде. О работе. О планах. Без намеков. Без подтекста. Просто разговор.
Ирина слушала и кивала. Она была здесь. Она была дома.
И этого было достаточно.
***
Дни шли один за другим, похожие, как две капли воды, но с небольшими отличиями. Во вторник приехал сантехник, потому что Сергей все-таки умудрился засорить слив в ванной, пытаясь смыть туда остатки какой-то строительной смеси, которую он хранил в банке из-под краски.
— Я же говорил, нельзя туда сыпать твердые частицы, — ворчал сантехник, мужик лет пятидесяти, с усами и вечно недовольным видом. — Трубы не резиновые.
— Мы не знали, — оправдывался Сергей, стоя в дверях в позе виноватого школьника. — Думали, смоет.
— Думать надо было раньше, — отрезал сантехник. — Сейчас прочистим, но гарантию не даю. Старая система.
Ирина стояла рядом, скрестив руки на груди.
— Сколько стоит?
— Пять тысяч, — сказал сантехник.
— Сергей платит, — сказала Ирина.
— Конечно, — быстро согласился Сергей. — Я же виноват.
— Виноват, — подтвердила Ирина. — И впредь будь внимательнее. Дом — это механизм. Требует ухода.
— Я понял, — сказал Сергей.
Когда сантехник ушел, Ирина подошла к Сергею.
— Слушай, — сказала она. — Ты же взрослый человек. У тебя своя семья. Почему ты ведешь себя как ребенок?
Сергей пожал плечами.
— Привычка, — сказал он. — В нашей семье всегда кто-то решал проблемы за других. Мама решала. Потом ты появилась. Я расслабился.
— Расслабился за мой счет, — заметила Ирина.
— Да, — признал Сергей. — Это неправильно. Я исправлюсь.
— Исправляйся, — сказала Ирина. — Время идет.
Сергей кивнул и ушел к себе в комнату. Ирина вздохнула. Воспитывать взрослых людей сложнее, чем детей. У детей есть страх наказания. У взрослых — только страх потери комфорта.
В среду Марина попыталась снова заговорить о студии.
— Ир, я тут подумала, — начала она, заходя на кухню, где Ирина мыла посуду. — А если мы будем делать это онлайн? Без людей в доме. Просто снимать процесс.
Ирина вытерла руки полотенцем и повернулась.
— Марина, давай сразу. Нет.
— Но почему? — Марина настаивала. — Это же не мешает никому.
— Это мешает мне, — сказала Ирина. — Камеры, свет, посторонние люди с оборудованием. Нет.
— Ты просто боишься конкуренции, — выпалила Марина.
Ирина рассмеялась.
— Конкуренции? В чем? В варке супа? Марина, у меня есть работа. У меня есть карьера. Мне не нужно конкурировать с тобой за право жарить котлеты. Мне нужно просто жить в тишине.
— Ты странная, — сказала Марина. — Нормальные люди рады дополнительному доходу.
— Нормальные люди разные, — ответила Ирина. — Я не нормальная. Я такая, какая есть. И это мой дом.
Марина фыркнула и ушла. Ирина продолжила мыть посуду. Вода была теплой, пена пахла лимоном. Это было простое, понятное действие. Оно успокаивало.
В четверг Валентина Петровна вернулась с дачи. Она привезла банку огурцов.
— Свои, — сказала она, ставя банку на стол. — С грядки.
— Спасибо, — сказала Ирина. — Люблю свои огурцы.
— Я знаю, — сказала Валентина Петровна. — Поэтому и привезла.
Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде было перемирие. Не полное, но достаточное для того, чтобы жить дальше.
— Как там дача? — спросила Ирина.
— Хорошо, — сказала Валентина Петровна. — Цветы цветут. Помидоры завязались. Я там отдыхаю.
— Рада за вас, — сказала Ирина.
— Ира, — вдруг сказала Валентина Петровна. — Ты права. Я давила. Я привыкла командовать. Трудно меняться в моем возрасте.
— Никогда не поздно, — сказала Ирина.
— Думаю, да, — согласилась старушка. — Буду учиться.
— Учитесь, — кивнула Ирина. — Мы все учимся.
Валентина Петровна улыбнулась. У нее была хорошая улыбка, когда она не пыталась кого-то переделать.
— Пойду, чай поставлю, — сказала она.
— Давайте, — сказала Ирина. — Я помогу.
Они вместе засуетились на кухне. Звякала посуда, шумела вода, пахло чаем и мятой. Это было похоже на танец, где каждый знает свои па.
В пятницу Андрей пришел с работы раньше обычного. Он принес цветы. Не букет, а просто несколько веток сирени, которые он сорвал по дороге.
— Для тебя, — сказал он, протягивая их Ирине.
— Спасибо, — сказала Ирина, принимая цветы. — Они красивые.
— Как ты, — сказал Андрей.
Ирина улыбнулась.
— Я в порядке.
— Я тоже, — сказал Андрей.
Они стояли в прихожей. За окном темнело. В доме было светло и тепло.
— Знаешь, — сказал Андрей. — Я горжусь тобой.
— Правда? — спросила Ирина.
— Да, — сказал Андрей. — Ты сильная. Я бы не смог так поставить вопрос.
— Ты другой, — сказала Ирина. — Ты мягче.
— Это плохо? — спросил Андрей.
— Нет, — сказала Ирина. — Это просто иначе. Мир нуждается и в тех, и в других.
Андрей обнял ее.
— Я рад, что мы вместе.
— Я тоже, — сказала Ирина.
Они прошли в гостиную. Сели на диван. Включили телевизор. Там показывали новости. О политике, о ценах, о погоде.
— Опять дождь обещают, — сказал Андрей.
— Пусть идет, — сказала Ирина. — У нас крыша надежная.
— Да, — согласился Андрей. — Надежная.
Они сидели молча. Рука в руке. За стеной тихо разговаривали родственники. Звук был приглушенным, фоновым. Он не мешал. Он был частью дома. Часть жизни.
Ирина закрыла глаза. Она чувствовала тепло руки Андрея. Чувствовала запах сирени. Чувствовала покой.
Это было то, ради чего она боролась. Не просто стены. Не просто документы. А ощущение дома. Где ты свой. Где тебя слышат. Где ты можешь быть собой.
— Ир, — тихо сказал Андрей. — А помнишь, как мы искали этот дом?
— Помню, — сказала Ирина. — Ты хотел с гаражом.
— А ты хотела с садом, — сказал Андрей.
— И мы нашли компромисс, — сказала Ирина. — Гараж маленький, сад большой.
— Как и в жизни, — заметил Андрей.
— Как и в жизни, — согласилась Ирина.
Она открыла глаза. На экране телевизора показывали рекламу какого-то средства для мытья посуды. «Блеск и чистота», — говорила диктор.
Ирина усмехнулась.
— Что смешного? — спросил Андрей.
— Ничего, — сказала Ирина. — Просто жизнь иногда похожа на рекламу. Все блестит, но внутри…
— Внутри работа, — закончил Андрей.
— Да, — сказала Ирина. — Работа.
Она встала.
— Пойду, проверю, все ли закрыто.
— Я помогу, — сказал Андрей.
— Не надо, — сказала Ирина. — Я сама.
Она прошла по дому. Проверила двери. Окна. Свет. Все было в порядке. Все было на своих местах.
Она вернулась в гостиную. Андрей уже дремал на диване. Телевизор был выключен.
Ирина накрыла его пледом. Поцеловала в лоб.
— Спи, — прошептала она.
Она вышла на веранду. Там было прохладно. Воздух пах влажной землей и ночью.
Ирина стояла и смотрела на сад. Там было темно. Только фонарь у калитки бросал желтый круг света на дорожку.
В этом круге света никого не было. Только тишина.
Ирина вдохнула глубоко.
— Мой дом, — сказала она вслух.
И эхо ответило ей: «Мой дом».
Она улыбнулась. Завтра будет новый день. Новые дела. Новые разговоры. Но это уже не важно. Главное, что она знает, кто здесь хозяин.
И это знание давало силы. Силы жить. Силы любить. Силы прощать.
Ирина вернулась в дом. Закрыла дверь. Заперла замок.
Щелчок замка прозвучал как финальная точка.
Конец первой части истории. Но жизнь продолжается. И это хорошо.
***
Утро субботы началось не с будильника, а с запаха блинов. Ирина открыла глаза, потянулась. Запах был сладким, манящим.
— Кто печет? — пробормотала она, вставая с кровати.
Она надела халат, вышла в коридор. На кухне хлопотала Валентина Петровна.
— Доброе утро, — сказала старушка. — Решила побаловать всех.
— Доброе, — сказала Ирина, зевая. — Чем пахнет?
— Блины. Со сметаной.
— Ого, — сказала Ирина. — Редкость.
— Хочу загладить вину, — сказала Валентина Петровна. — За все.
— Не нужно загладить, — сказала Ирина. — Нужно просто жить.
— Жить — это тоже работа, — заметила Валентина Петровна.
— Да, — согласилась Ирина. — Работа не из легких.
Она села за стол. Валентина Петровна поставила перед ней тарелку.
— Ешь, пока горячие, — сказала она.
Ирина взяла вилку. Попробовала. Было вкусно. По-домашнему.
— Вкусно, — сказала она.
— Рада, — сказала Валентина Петровна.
На кухню зашел Андрей.
— Что за праздник? — спросил он, протирая глаза.
— Блины, — сказала Ирина. — Ешь.
Андрей сел. Они ели молча. Это было хорошее молчание. Без напряжения. Без скрытых смыслов.
— Какие планы на день? — спросил Андрей.
— Ничего, — сказала Ирина. — Хочу просто отдохнуть.
— Отличная идея, — сказал Андрей. — Я тоже.
— А мы поедем в город, — сказала Марина, входя на кухню. — За покупками.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Только не поздно.
— Не поздно, — пообещала Марина.
Она взяла яблоко со стола и ушла.
— Она изменилась, — заметила Валентина Петровна. — Стала тише.
— Все меняются, — сказала Ирина. — Главное — в лучшую сторону.
— Надеюсь, — сказала Валентина Петровна.
Ирина допила чай.
— Пойду, оденусь, — сказала она.
— Иди, — сказала Валентина Петровна.
Ирина вышла из кухни. Прошла в спальню. Открыла шкаф. Выбрала джинсы и свитер. Простая одежда. Для простого дня.
Она оделась, посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела женщина. Уставшая, но спокойная.
— Ты справилась, — сказала она своему отражению.
Отражение кивнуло.
Ирина вышла из комнаты. Дом жил своей жизнью. Где-то шумел телевизор. Где-то звонил телефон.
Это была жизнь. Обычная, сложная, прекрасная жизнь.
Ирина спустилась вниз.
— Я выйду в сад, — сказала она.
— Иди, — сказал Андрей. — Там хорошо.
Ирина вышла на крыльцо. Воздух был свежим. Птицы пели.
Она прошла по дорожке к сирени. Кусты уже цвели. Фиолетовые гроздья качались на ветру.
Ирина сорвала одну ветку. Понюхала. Пахло весной.
— Красиво, — сказала она.
Она стояла и смотрела на дом. Кирпичный, крепкий, ее дом.
В окне мелькнула тень. Это была Валентина Петровна. Она махнула рукой.
Ирина махнула в ответ.
Они поняли друг друга. Без слов.
Ирина повернулась и пошла обратно к дому. Шаг был твердым. Уверенным.
Она знала, что впереди еще много всего. Проблемы, радости, ссоры, примирения.
Но она не боялась. Потому что она была дома.
А дома стены помогают.
Ирина открыла дверь. Вошла внутрь.
— Я вернулась, — сказала она.
— Мы здесь, — ответил Андрей из гостиной.
Ирина улыбнулась.
— Я знаю.
Она прошла в гостиную. Села рядом с мужем.
— Что смотрим? — спросила она.
— Фильм, — сказал Андрей. — Старый. Добрый.
— Люблю такие, — сказала Ирина.
Они смотрели фильм. Держались за руки.
За окном шел дождь. Но внутри было тепло.
И это было главное.
Конец.