Ключ не проворачивался. Алёна дёрнула ещё раз, сильнее — замок поддался, но как-то неохотно, будто дверь стала чужой. Две недели в Анапе, загорели, отдохнули, и вот — домой. Сергей втащил чемодан в прихожую и замер.
— Это что?
Алёна протиснулась мимо него и тоже остановилась.
Стены в коридоре были бежевые. Когда уезжали — голубые. Обувница стояла не слева, а справа. Вешалки для курток не было вообще.
— Серёж, мы точно к себе зашли?
— Точно, — он ткнул пальцем в подставку для зонтов, которую сам покупал три года назад. — Но я не понимаю.
Из кухни вышла Лидия Петровна в фартуке, с тряпкой в руках. Сияющая.
— Сюрприз! — она развела руки, как фокусник после удачного номера. — Ну что, довольны?
Алёна прошла в комнату. Диван сдвинут к другой стене. Шторы — новые, с какими-то рюшами. Её рабочий стол, за которым она вечерами шила на заказ, — исчез. Швейная машинка стояла на полу, рядом со шкафом.
— Лидия Петровна, — голос у Алёны сел, — а где мой стол?
— Так он же громоздкий был, — свекровь махнула рукой. — На помойку снесли. Зато теперь простор, видишь? Как у Лидочки на кухне, я у неё подсмотрела.
— Кто — мы?
— Я и Коля-сосед, он помогал. Два дня красили, переставляли. Я ж хотела, чтобы вы приехали — и ахнули.
Алёна ахнула. Только не так, как свекровь рассчитывала.
Сергей молчал. Стоял посреди комнаты и молчал.
— Серёж, ты видишь это? — Алёна показала на угол, где раньше стоял её комод. Комода не было. — Мой комод. Где?
— Так он же облезлый был, — Лидия Петровна не понимала, чего от неё хотят. — Я его на мусорку отнесла, там бездомные сразу забрали, кому-то пригодился.
— Там моя косметика была.
— Косметику я в пакет собрала, вон, на подоконнике.
Алёна посмотрела. Прозрачный пакет, в нём всё свалено кучей: тушь, кремы, пудра — как в мусорном мешке.
— Лидия Петровна, — Алёна старалась говорить спокойно, — вы зачем это сделали? Мы не просили.
— Так вы ж говорили — ремонт надо бы, обои старые. Вот я и помогла. Другие невестки мечтали бы о такой свекрови. А ты стоишь, даже спасибо не скажешь.
Сергей молчал. Алёна посмотрела на него, потом на свекровь.
— Я посмотрю, что ещё изменилось, — сказала она и пошла в спальню.
Спальня выглядела как номер в дешёвой гостинице. Покрывало — чужое, коричневое, с бахромой. Тумбочки переставлены. На полке над кроватью — пусто.
Алёна открыла шкаф. Половина её вещей отсутствовала.
— Где мои свитера? — крикнула она.
— Какие свитера? — Лидия Петровна появилась в дверях. — А, эти, с катышками? Выбросила. Стыдно такое носить, ты ж молодая женщина.
— Это кашемир. Мне мама их дарила.
— Ну и что, что кашемир, если в катышках?
Алёна открыла нижний ящик комода. Пусто. Второй — тоже.
— Где коробка? — она говорила тихо, но от этой тишины свекровь наконец насторожилась.
— Какая коробка?
— Картонная. Из-под обуви. Там лежали письма.
— Письма? — Лидия Петровна сморщилась. — Это которые жёлтые, старые? Я думала, мусор. Там пыли было — ужас. Чихала, пока перебирала. Всё выбросила.
Алёна села на кровать.
Письма. Открытки. Записки от мамы. Тридцать лет копились. С детского сада — мама писала ей в лагерь. Из юности — когда уехала учиться в другой город. Последнее письмо — за месяц до смерти, мама уже плохо себя чувствовала, но почерк был разборчивый: «Алёнушка, ты у меня самая лучшая».
Три года назад мамы не стало. Эта коробка была всё, что осталось. Теперь её нет.
— Алён, ну ты чего? — Лидия Петровна подошла ближе. — Из-за каких-то бумажек расстраиваться? Это ж просто письма, кому они нужны?
Алёна подняла голову.
— Это были письма моей мамы.
— Ну и что? Мама умерла, царствие небесное. Зачем хранить? Пыль собирать?
Алёна встала. Вышла из спальни, прошла мимо Сергея, который стоял посреди комнаты как вкопанный, взяла телефон.
— Лидия Петровна, — сказала она, — вы выбросили письма моей мамы. Это необратимо. Мне нужно, чтобы вы покинули нашу квартиру. Сейчас. Без обсуждений.
— Что? — свекровь даже засмеялась. — Ты меня выгоняешь? Серёжа, скажи ей!
Сергей молчал.
— Серёжа!
Он поднял глаза, посмотрел на мать, потом на жену.
— Мам, иди домой, — сказал он наконец. — Нам надо разобраться.
— В чём разобраться? Я вам квартиру обновила! Два дня горбатилась! У меня спина до сих пор болит!
— Мам, иди.
Лидия Петровна сняла фартук, швырнула его на стул.
— Вот значит как. Мать для вас — пустое место. Я старалась, для вас же старалась! Другие бы спасибо сказали, в ножки поклонились. А вы — вон из квартиры. Хорошо. Запомню.
Она ушла, хлопнув дверью так, что в прихожей что-то звякнуло.
Алёна стояла посреди комнаты. Смотреть на то, во что превратилась квартира, не было сил.
— Серёж, — сказала она, не оборачиваясь, — ты почему молчал?
— А что я должен был сказать?
— Что угодно. Что это не её квартира. Что она не имела права. Что выбрасывать чужие вещи без спроса — это не помощь.
— Она не думала, что это важно.
— Она не думала. А ты?
Сергей сел на диван. Чужой, продавленный диван — свекровь притащила откуда-то, то ли с дачи, то ли из комиссионки.
— Не знаю, что сказать. Мать есть мать.
Алёна повернулась.
— Сережа, она выбросила письма моей мамы. Единственное, что от неё осталось. Понимаешь?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь. Если бы понимал — не стоял бы молча, пока твоя мать объясняла мне, что я должна быть ей благодарна.
Она взяла сумку.
— Ты куда?
— В хозяйственный. За новым замком.
В магазине Алёна долго выбирала. Продавец, мужик лет сорока в синей жилетке, смотрел с любопытством.
— Вам какой? С защитой от отмычки или простой?
— С защитой, — сказала Алёна. — И чтобы ключей было только два.
— Два?
— Два. Мне и мужу. Больше никому.
Продавец кивнул, выложил на прилавок коробку.
— Семьсот рублей. Хороший замок, итальянская система.
Алёна расплатилась. По дороге домой зашла в магазин, купила большой мусорный пакет на сто двадцать литров.
Когда вернулась, Сергей сидел на том же месте.
— Умеешь замки менять? — спросила она.
— Что?
— Замки. Менять. Умеешь?
— Ну, в целом да. Отвёрткой подкрутить.
— Тогда бери отвёртку и меняй. Я пока соберу то, что твоя мать сюда натащила.
Сергей поднялся. Первый раз за вечер сделал что-то осмысленное.
К ночи квартира выглядела чуть иначе. Шторы с рюшами Алёна свернула в мусорный пакет. Покрывало с бахромой — туда же. Диван вернуть нельзя: свой уже на свалке.
— Может, позвоним на мусорку? — предложил Сергей. — Узнаем, вдруг коробка ещё лежит.
Алёна посмотрела на него.
— Серёж. Две недели прошло. Как ты себе это представляешь?
Он замолчал.
Алёна достала телефон, нашла в контактах «Свёкор» и позвонила.
— Борис Михайлович, здравствуйте. Это Алёна.
— Здравствуй. Что случилось?
— Вы в курсе, что ваша жена сделала у нас ремонт, пока мы были в отпуске?
Пауза.
— Ремонт? Нет. Она говорила, что заедет цветы полить.
— Она покрасила стены, выбросила половину вещей и мебель. И выбросила коробку с письмами моей мамы.
Долгое молчание.
— Алёна, я ничего не знал. Она сказала — поедет пыль протереть.
— Вот и протёрла.
— Я поговорю с ней.
— Поговорите.
Алёна нажала отбой.
На следующий день позвонила Лидия Петровна.
— Алёна, хочу приехать, забрать фартук.
— Фартук я выбросила. Как и всё остальное, что вы к нам принесли.
— Как выбросила? Это мой фартук!
— Он был старый и пыльный. Решила, что мусор.
— Ты совсем обнаглела? Сергею скажу, пусть разбирается!
— Говорите. И передайте ему, что замок я поменяла. Ключа для вас нет.
— Что?
— Вы меня слышали.
Алёна отключила телефон.
Сергей стоял рядом, слышал разговор.
— Она обидится, — сказал он.
— И что?
— Не будет с нами разговаривать.
— Серёж. Она выбросила письма моей мамы. Я три года эту коробку хранила. Перечитывала, когда плохо было. Это была моя мама. А твоя мать решила, что это мусор. Пыль.
Сергей молчал.
— Если считаешь, что я должна извиниться — скажи сейчас.
— Нет. Не считаю.
— Тогда не говори мне, что она обидится. Мне всё равно.
Через два дня позвонил свёкор.
— Алёна, поговорил с Лидой. Она рассказала всё. Про письма тоже.
— И?
— Она не подумала. Правда думала, что делает хорошее. Не со зла.
— Борис Михайлович, я понимаю. Но это ничего не меняет.
— Знаю. Просто хотел сказать — я на твоей стороне. Она была не права. Я ей объяснил. Несколько раз. Она пока не понимает, но, может, со временем дойдёт.
— Спасибо.
— Прости её. Если сможешь. Не сейчас — когда сможешь.
Алёна помолчала.
— Постараюсь. Но ключ не верну.
— Это ваше право.
Вечером Алёна сидела на том диване, что притащила свекровь. Другого не было. Завтра надо в мебельный, выбрать нормальный.
Сергей принёс чай.
— Держи.
— Спасибо.
Он сел рядом.
— Алён, хотел сказать. Я дурак. Молчал, когда надо было говорить. Не защитил тебя.
Алёна посмотрела на него.
— Да. Дурак.
— Знаю.
— И что теперь?
— Не знаю. Но замок ты правильно поменяла.
Алёна отпила чай. Горячий, обожгла язык.
— Серёж, ты понимаешь, что маму я уже не верну? Ни её, ни письма.
— Понимаю.
— И что твоя мать этого никогда не поймёт?
— Тоже понимаю.
— Тогда запомни. Если она ещё раз войдёт в нашу квартиру без разрешения — я уйду. Без разговоров.
— Не войдёт.
— Посмотрим.
Через неделю Алёна нашла на антресолях старый фотоальбом. Советский, с коричневой обложкой. Спрятала туда лет десять назад, когда делали ремонт — настоящий, свой.
Открыла первую страницу. Мама. Молодая, с короткой стрижкой, смеётся в камеру. На обороте — мамин почерк: «Алёнушке на память, 1985».
Письма не вернуть. Но это осталось. До антресолей свекровь не добралась.
На следующий день Алёна купила новую швейную машинку, профессиональную, за сорок тысяч. Взяла в кредит.
Сергей спросил:
— Зачем такая дорогая?
— Мне нужна хорошая вещь. Моя.
Он кивнул и больше не спрашивал.