Швы ещё не сняли, а Витя влетел в комнату с телефоном и сияющим лицом.
— Оль, отличные новости! Мои звонили, уже мясо маринуют. На майские приедут всей толпой, человек десять-двенадцать. Я сказал, что ждём.
Оля лежала на животе — на спине нельзя, на боку тоже. Сидеть запретили на два месяца. Третий день как из больницы, каждое движение отдаётся так, что хочется выть.
— Витя, ты серьёзно?
— А что такого? Традиция же. Каждый год к нам, уже лет пятнадцать ездят. Мама обидится, если отменим.
— Я только из больницы.
— Ну и что? Тебе же лежать велели. Вот и лежи себе, а мы шашлычки пожарим. Тебе даже делать ничего не надо.
Оля закрыла глаза. Она прекрасно знала, как это работает. Человек десять-двенадцать — это свекровь Зинаида Павловна, свёкор Николай Сергеевич, Витин брат Лёша с женой Светой и тремя детьми, сестра Катя с мужем и дядя Вася. Дядя Вася приезжал один — жена от него ушла ещё в девяносто восьмом, и с тех пор он это дело заливал регулярно.
— Витя, мне нельзя сидеть. Вообще. Два месяца.
— Так и не сиди. Полежишь у себя в комнате.
— А кто будет готовить? Посуду мыть? Постели стелить?
— Мама поможет.
Оля чуть не рассмеялась, но смеяться тоже больно — живот напрягается, спина реагирует.
— Твоя мама за пятнадцать лет ни разу тарелку за собой не помыла. Она гостья, Витя. Приезжает отдыхать.
— Ну, Света поможет.
— Света весь день за детьми бегает и говорит, что у неё мигрень от загородного воздуха.
Витя нахмурился.
— Ты что, не хочешь, чтобы мои приезжали?
— Я хочу, чтобы мне дали восстановиться. Мне разрезали спину, Витя. Мне там винты вкрутили.
— Я знаю. Но это же не повод родню обижать.
До вечера Оля лежала и прокручивала в голове картины майских. Вот свекровь заходит без стука: «Олечка, ну что ты разлеглась, вставай, движение — это жизнь». Вот дядя Вася после пятой рюмки требует постелить в зале на диване — у него, видите ли, тоже спина. Вот трое детей Лёши носятся по дому, роняют вазы, а Света сидит с телефоном: «Ну дети же».
А она лежит пластом. И не может даже уйти, потому что ходить можно максимум до туалета. Витя будет на улице у мангала, счастливый, с братом и дядей Васей. А она — один на один со свекровью, которая будет учить «правильно болеть».
В прошлом году на майские нажарили шесть килограммов мяса, выпили ящик, оставили гору посуды до потолка раковины. Оля мыла до двух ночи. Витя сказал: «Оставь до утра». Оставила. Утром пришла свекровь: «Олечка, ну как так можно, я в ваш дом захожу, а тут посуда немытая».
— Витя, — позвала Оля.
Он пришёл с пультом в руке.
— Чего?
— Я поеду к маме на майские.
— Куда?!
— К маме. В город. У неё однушка, но я на диване полежу. Там хотя бы тихо будет.
— Ты бросишь меня одного с родственниками?
— Витя, мне нельзя сидеть. Нельзя наклоняться. Нельзя тяжести носить. Нужен покой. Где я это возьму с двенадцатью гостями?
— Но это же традиция!
— Мой позвоночник про вашу традицию не в курсе.
Витя ходил с обиженным лицом до утра. Потом сел на край кровати — осторожно, чтобы не потревожить — и заговорил:
— Оль, ну пойми. Мама звонит каждый день. Спрашивает, что привезти, хватит ли стульев. Лёшка мясо купил, двадцать кило — баранина, свинина, курица для детей. Дядя Вася билет на поезд взял. Как я им скажу — не приезжайте?
— А как ты мне скажешь — терпи?
— Тебе не надо ничего делать. Я сам всё сделаю.
— Витя, ты за тридцать лет ни разу постельное на гостей не стелил.
— Постелю.
— И посуду не мыл.
— Помою.
— И в магазин не ездил, потому что «Оля лучше знает, что брать».
Витя замолчал.
— Ладно, может Катька поможет.
— Катя приезжает отдохнуть от мужа. Она весь праздник будет жаловаться на Серёжу. Помогать не станет.
— Тогда наймём кого-нибудь. Домработницу на два дня.
Оля приподнялась на локте, морщась.
— Домработница на два дня — тысяч пятнадцать. Ты готов заплатить пятнадцать тысяч, чтобы я не ехала к маме?
— А что, денег нет?
— Деньги есть. Но ты месяц назад сказал, что удочка за восемь тысяч — дорого.
Витя отвёл глаза.
— То другое.
— Конечно другое. Удочка для тебя, домработница для меня.
Мама жила одна в однокомнатной на третьем этаже без лифта, но пообещала встретить внизу.
— Мам, можно к тебе на майские? Витя фестиваль устраивает, я не выживу.
— Приезжай, дочка. Диван освобожу, подушек накуплю. Тебе ж лежать надо.
— Надо.
— Ну и лежи.
Витя услышал и зашёл с таким лицом, будто его предали.
— Ты уедешь?
— Да. Или они не приезжают.
— Они обидятся! Мама обидится!
Оля медленно села на край кровати. Подняла футболку. Шрам — розовый, свежий, с чёрными точками швов.
— Видишь? Вот это мне разрезали. Вот сюда вставили железки. Традиция подождёт. Я — нет.
Витя смотрел на шрам.
— Я позвоню маме.
Она слышала с кухни. Сначала бодро, потом всё тише.
— Мам, ну пойми... Да, болеет... Нет, не притворяется... Операция серьёзная... Ну какая ерунда, ей правда нельзя...
Голос свекрови становился громче. Оля разобрала: «балует», «раньше так не жили», «мы с отцом через неделю после больницы на огород выходили».
— Мам, время другое... Хорошо, давай позже...
Тишина. Витя вернулся, сел на стул у двери.
— Не приедут.
— Совсем?
— На майские не приедут. На июнь перенесли.
Оля кивнула. Хотела сказать «спасибо», но не сказала. Не та победа, за которую благодарят.
— Мама расстроилась. Сказала, ты нас разлучаешь.
— Я?
— Что я у тебя под каблуком.
— Витя, я лежу пластом. Какой каблук.
— Знаю. Но она так сказала.
Дядя Вася позвонил в девять вечера. Витя послушал, потом молча протянул трубку Оле.
Голос нетрезвый.
— Олька, ты чего устроила? Я билет сдал, четыреста рублей потерял. Хворь свою не могла на неделю отложить?
— Дядь Вась, я после операции.
— Да какая операция! Мы в наше время с переломами работали! Нежная барышня нашлась. Витьку совсем захомутала, мужик слова сказать боится.
Оля отключила, не дослушав.
— Что он сказал? — спросил Витя.
— Ничего важного.
Первого мая Оля проснулась от тишины. Никто не хлопал дверями, не гремел посудой, не орал во дворе про мангал.
Витя принёс завтрак в постель — яичницу и чай. Криво пожаренную, с подгоревшими краями. Но принёс.
— Витя, ты на подносе несёшь.
— Ну да.
— Никогда раньше так не делал.
— Не было надо.
Она съела. Витя сидел рядом, смотрел в стену. Как собака, которую не взяли гулять.
— Грустишь?
— Нормально всё.
— Витя.
Он вздохнул.
— Я каждый год этих майских ждал. Понимаешь? Единственный раз, когда все собираемся. Батя с Лёшкой байки травят, дядя Вася про армию. Как в детстве.
— Понимаю.
— Тебе, наверное, не понять. У тебя семья маленькая.
Оля хотела сказать, что семья маленькая, потому что мама одна растила, отец ушёл, когда ей три было. Что всю жизнь мечтала о большой родне и радовалась, когда вышла за Витю. И что за тридцать лет так и не стала своей — осталась обслуживающим персоналом.
Но промолчала.
— На июнь приедут. Я поправлюсь.
— Да, на июнь, — кивнул Витя.
Глаза у него были тусклые.
Второго мая позвонила свекровь.
— Олечка, как здоровье?
— Потихоньку, Зинаида Павловна.
— Ты не обижайся на меня. Расстроилась просто. Мы ж каждый год ездим.
— Не обижаюсь.
— Вот и молодец. Витю не забывай кормить, мужику питание нужно.
— Он сам готовит пока.
Пауза.
— Сам? Витя?
— Учится.
Ещё пауза.
— Ну ладно, выздоравливай.
Третьего мая Витя сжёг кастрюлю с макаронами. Четвёртого порезал палец, когда чистил картошку. Пятого сварил суп — вполне съедобный — и гордился как медалью.
— Оль, попробуй! Сам, без рецепта!
— Соли много.
— Учусь же.
Оля ела пересоленный суп и думала, что за тридцать лет не помнит, чтобы Витя учился чему-то ради неё. Он всегда был уверен — Оля справится. С готовкой, с уборкой, с его роднёй. А сейчас варит суп и режет пальцы, потому что выбора нет.
Выбрал её. Но по глазам видно — далось тяжело.
Девятого мая Витя смотрел парад один. Обычно уже сидели во дворе с роднёй — Лёшка рассказывал про деда, дядя Вася плакал, что молодёжь не ценит.
Потом Витя пришёл.
— Оль, тебе получше?
— Немного.
— Выйдешь на веранду? Там солнце. Постоишь пять минут.
Она встала — медленно, держась за спинку кровати. Витя подставил руку. Дошли до веранды. Оля встала у перил.
Двор пустой. Мангал накрыт брезентом. Стол для гостей сложен, прислонён к сараю.
— Пусто, — сказал Витя.
— Да.
Он стоял сутулый, смотрел на пустой двор, будто потерял что-то.
Оле стало его жалко. По-настоящему, как ребёнка, которому не купили игрушку.
Но себя было жальче. Если бы приехали двенадцать человек — она бы не выдержала. К концу праздников лежала бы не на кровати, а в больнице. Снова. И Витя бы сказал: «Ну кто ж знал».
А она знала.
Десятого мая Оля впервые села. На пять минут, на специальную подушку, которую заказывали из Москвы за три с половиной тысячи.
Витя принёс чай. На подносе.
— Оль, я тут подумал. Может, в июне не всех звать? Родителей и Лёшку с семьёй. А дядю Васю в другой раз. И Катьку с Серёжей.
Оля посмотрела на мужа.
— Сам решил?
— Пока готовил эти дни, понял, сколько ты обычно делаешь. Двенадцать человек — ты ж в июне ещё не оклемаешься.
— Не оклемаюсь.
— Значит, человек шесть. Мама, батя, Лёшка со Светой. Детей пусть к её родителям отвезут.
Оля отхлебнула чай. Некрепкий, как она любила. Витя запомнил.
— Хорошо. Шесть.
Он кивнул и пошёл на кухню мыть посуду.
Оля сидела на своей подушке с дыркой и смотрела в стену. Это не победа. Даже не ничья. Просто жизнь, в которой иногда приходится выбирать между своей спиной и чужими обидами.
Витя выбрал её.
Но в глазах у него это читалось каждый день — чего ему стоило.
Оля допила чай и поставила чашку на поднос.