Я помню эти половики. Я ползал по ним и видел только лица. Маму — я узнавал её по запаху и по глазам, которые всегда искрились, когда она смотрела на меня...
Помню тот день. Отец сидел на лавке у русской печки. Половики длинными дорожками лежали на полу, разделяя избу надвое. На другой стороне, прислонившись к стене, ждала мама. Моя красивая, самая любимая мама.
Рядом со мной, по бокам, стояли братья. Для меня они тогда были просто «средние человечки» — гораздо меньше папы с мамой, но такие же родные. Я чувствовал их поддержку, но всё моё существо было устремлено туда, где сидела мама.
Она позвала меня. И я сделал шаг. Сам.
Комната взорвалась радостью! Маленькие человечки Коля, Валера и Владик захлопали в ладоши, все засмеялись, зашумели. А мама не сводила с меня глаз и всё звала, звала к себе, протягивая руки. И в этот момент я почувствовал на спине ладонь отца — он нежно, но уверенно подтолкнул меня вперёд.
...Отец убрал руку, и я остался один. Стоять на двух ногах посередине избы. Пол подо мной — половик, мягкий, ворсистый, он чуть пружинил под босыми пятками. А между половиками — холодный деревянный пол. Я чувствовал эту разницу: там тепло, тут прохладно, но наступать всё равно нужно.
Страшно? Нет, не помню страха. Было интересно. Очень интересно. Как будто я канатоходец, как в цирке, про который мне потом рассказывали. Я смотрел на маму и видел только её глаза — они звали сильнее любых слов.
Первый шаг — самый трудный. Нога не слушалась, дрожала. Я оторвал её от половика и перенёс вперёд. Опустил. Пол твёрдый, гладкий, прохладный. Надо срочно ставить вторую ногу, а то упаду.
Второй шаг. Третий шаг опять на половик. Я чувствую, как ворсинки щекочут ступню. Где-то сзади дышат братья, я слышу их сопение, но не оборачиваюсь — нельзя отвлекаться. Мама ждёт.
Я иду. Сам. Ноги уже привыкли, перебирают быстрее. Половики мелькают подо мной один за другим. Я уже не смотрю под ноги, я смотрю только вперёд, на маму. Она вся подалась ко мне, руки так и тянутся, глаза мокрые, а губы улыбаются.
И тут я чувствую — сейчас упаду. Нога запнулась о край половика. Но мама уже близко, совсем рядом.
И я делаю последний шаг — прямо в её руки.
Она ловит меня, сжимает так крепко, что я чувствую каждую её косточку, каждый пальчик. Она пахнет тёплым хлебом и молоком, и ещё чем-то родным, чем пахнут только мамы. Она целует меня в макушку, в щёку, в нос — быстро-быстро, много раз, я сбиваюсь со счёта.
— Венечка... Сынок... Мой мальчик... — шепчет она сквозь слёзы.
Я прижимаюсь к ней и чувствую, как её сердце бьётся. Громко-громко. Так же громко, как моё.
А сзади грохот — это братья хлопают в ладоши и топают ногами, кричат "ура!". Отец смеётся басом, я слышу этот смех, он раскатывается по избе, как гром.
Я оборачиваюсь и смотрю на них. На Колю, Валеру, на Владика. Они прыгают, обнимаются, радуются за меня. Я их понимаю. Я сделал это ради всех нас. Я стал своим. Я стал ходячим. Я стал человеком.
Мама не отпускает меня, гладит по спине и всё шепчет:
— Ты пошёл... Ты сам пошёл... Мой ты золотой...
Я уткнулся носом в её плечо и закрыл глаза. Там, в её руках, было самое безопасное место на земле. И я знал: теперь я всегда смогу к ней прийти. Сам. Ногами. По этим половикам, по этому полу, через всю избу.
Я пошёл. И это было только начало.