— Слушай, а он вчера опять у подъезда стоял, — соседка Зинаида прищурилась, разглядывая Нину через прорезь приоткрытой двери. — Твой бывший. Час простоял, потом ушёл.
— Пусть стоит, — Нина пожала плечами, передвигая сумку с продуктами из руки в руку. — Мне какое дело?
— Ой, да ладно тебе, — Зинаида понизила голос до конспиративного шёпота. — Сколько можно? Двадцать лет прошло!
— Двадцать три, — поправила Нина и решительно направилась к своей квартире.
Она не соврала. Ей действительно было всё равно. Вернее, она научила себя этому "всё равно" так старательно, что оно стало второй натурой. Как чистить зубы по утрам или раскладывать вещи строго по местам.
Виктор начал появляться возле дома месяца три назад. Сначала просто проходил мимо, потом задерживался, словно что-то высматривал. Нина игнорировала его с мастерством фокусника — смотрела сквозь, мимо, поверх. Никакого зрительного контакта. Никаких эмоций.
Эмоции она потратила в других местах.
Например, когда сообщила начальству Виктора о том, что он "подрабатывает налево, используя служебное оборудование". Что было чистой правдой — он действительно чинил соседям телевизоры после работы, беря символическую плату. Его лишили премии на полгода.
Или когда случайно обмолвилась его новой пассии Людмиле о том, что у Виктора "проблемы с верностью". Людмила ушла через неделю. Правда, следующая продержалась дольше, но Нина была терпеливой.
— Зачем ты так? — однажды спросила её подруга Галина. — Отпусти уже.
— Я отпустила, — возразила Нина. — Просто... напоминаю иногда, кто он такой.
Виктор ушёл двадцать три года назад в феврале. Просто собрал вещи и сказал: "Прости, я больше не могу". Нина стояла на кухне с половником в руке и не понимала — что именно он не может? Они же хорошо жили. У них была неплохая двухкомнатная квартира, она готовила, стирала, следила за порядком. Он работал, приносил зарплату. Всё правильно. Всё как у людей.
— Ты вообще понимаешь, что я чувствую? — спросил тогда Виктор.
— При чём тут чувства? — искренне удивилась Нина. — У нас же всё нормально.
Он ушёл в тот же вечер.
А Нина поняла, что её предали. Использовали, а потом выбросили, как ненужную вещь. И решила, что так просто это не останется.
Месть — дело тонкое. Нина изучила его распорядок, круг общения, привычки. Узнавала, где он снимает жильё (собственную квартиру он оставил ей — единственное порядочное, что сделал), с кем встречается, где бывает.
Она не делала ничего откровенно разрушительного. Просто... корректировала его жизнь. Звонок арендодателю о том, что "жилец шумит по ночам и, кажется, выпивает". Пара слов нужному человеку о том, что "Виктор недоволен руководством". Анонимное письмо в налоговую о "возможных нарушениях".
Каждый раз она чувствовала удовлетворение. Вот теперь справедливость восстановлена. Вот теперь он понимает, как это — когда тебя предают.
Прошли годы. Виктор женился, через два года развёлся. Снова женился — снова развёлся. Нина наблюдала за этим с мрачным торжеством: значит, дело не в ней. Он просто такой — неспособный строить отношения.
Она тоже не устроила личную жизнь, но убедила себя, что так и задумывала. Зачем ей эти мужчины с их "не могу" и "не чувствую"? У неё есть работа, квартира, чёткий распорядок дня. И приятное хобби в виде контроля за жизнью Виктора.
Внуки у соседей росли, рождались, шли в огород вместе с бабушками. Нину это не трогало. Она вообще старалась не думать о том, что могло бы быть.
А потом Виктор начал появляться у подъезда.
Сначала Нина решила, что это новый виток — он что-то задумал. Но Виктор просто стоял. Иногда садился на лавочку. Смотрел в никуда. Выглядел он... странно. Осунувшийся, с неестественно медленными движениями.
— Может, заболел? — предположила Зинаида во время очередной встречи на лестничной площадке.
— Подумаешь, — отмахнулась Нина, но что-то внутри дрогнуло.
Однажды он упал. Просто шёл к лавочке и вдруг рухнул, словно подкосились ноги. Нина как раз возвращалась из магазина и видела всё из окна. Несколько прохожих бросились помогать, вызвали врачей.
— Не ваше дело, — буркнула она самой себе, отворачиваясь от окна.
Но вечером не выдержала и позвонила Галине.
— Ты знаешь, что с Виктором?
— Ниночка, — голос подруги стал осторожным. — Я думала, ты в курсе. У него болезнь. Неизлечимая. Врачи говорят, год назад началась, может, даже раньше. Он к тебе приходил, хотел сказать, но ты же...
— Какая болезнь?
— Паркинсон. Прогрессирующий. Сейчас уже плохо ходит, руки трясутся. Скоро совсем... ну, ты понимаешь.
Нина положила трубку. Села на диван. Встала. Прошлась по комнате. Села снова.
Паркинсон. Год назад. Может, раньше.
Она начала вспоминать. Как он ронял чашку при последней встрече — той самой, двадцать три года назад. Как жаловался на усталость. Как говорил: "Я не могу".
Нина открыла ноутбук и начала читать. Статьи. Медицинские сайты. Форумы родственников больных.
"Первые признаки могут появиться за годы до постановки диагноза. Раздражительность. Потеря интереса к жизни. Замедленность движений. Депрессия. Человек сам не понимает, что с ним происходит".
Она читала всю ночь. А утром впервые за двадцать три года заплакала.
Виктор сидел на лавочке, когда Нина вышла из подъезда. Руки его мелко дрожали, голову он держал чуть склонённой набок. Заметив её, попытался встать, но получилось не сразу.
— Не надо, — Нина присела рядом. — Сиди.
Они молчали минуты три. Может, пять. Время текло странно — то растягивалось, то сжималось.
— Почему не сказал? — наконец выдавила Нина.
— Тогда? — голос у Виктора был тихим, немного невнятным. — Я сам не знал. Просто чувствовал, что что-то не так. Злился на всё. На тебя. На себя. Думал, просто устал от жизни. Врачи поставили диагноз только через восемь лет после развода.
— А сейчас почему молчал?
Виктор усмехнулся — кривовато, одним уголком рта.
— Пытался подойти раз двадцать. Ты так мастерски делала вид, что меня не существует. Я подумал — правильно. Зачем тебе это? Мы чужие люди.
— Чужие, — повторила Нина и вдруг рассмеялась — нервно, почти истерично. — Двадцать три года я портила жизнь чужому человеку.
Виктор повернулся к ней. Глаза у него были удивительно ясные — несмотря на болезнь, несмотря на всё.
— Знаю. Галина рассказала. Когда я спросил, почему ты меня так ненавидишь.
— И что ты подумал?
— Что заслужил. Я же бросил тебя. Просто взял и ушёл, даже не объяснив нормально.
— Ты был болен.
— Это не оправдание. Надо было постараться, найти слова. Но я просто сбежал.
Нина посмотрела на свои руки. Они тоже немного дрожали — но от нервов, не от болезни.
— Я потратила на злость всю жизнь.
— Я знаю. И это тоже моя вина.
— Прекрати, — Нина покачала головой. — Прекрати брать на себя вину за мой выбор. Я сама выбрала злиться. Сама выбрала мстить. Никто меня не заставлял.
Они снова замолчали. Мимо прошла женщина с ребёнком. Проехала машина. Где-то наверху хлопнула форточка.
— Зачем ты приходил? — спросила Нина.
— Хотел попрощаться. Пока ещё могу ходить и говорить. Скоро уже не смогу.
— И что ты хотел сказать?
Виктор пожал плечами — движение получилось неловким, словно тело не совсем слушалось.
— Что прости. Что я не хотел сделать тебе больно. Что ты заслуживала лучшего мужа.
— Да уж, — Нина скривилась. — А получила ничего. Даже себя саму потеряла в этой вражде.
Она встала, отряхнула юбку.
— Пойдём.
— Куда?
— Ко мне. Чай пить. У меня есть торт, вчера купила. Один всё равно не съем.
Виктор медленно поднялся, опираясь на трость, которую Нина раньше не замечала.
— Ты уверена?
— Нет, — честно призналась Нина. — Но двадцать три года я была уверена в своей правоте. И к чему это привело? К пустой квартире и пустой жизни.
Они медленно шли к подъезду. Виктор передвигался осторожно, словно боясь упасть. Нина придерживала его под локоть — непривычно, неловко, но правильно.
В лифте он спросил:
— А что дальше?
— Не знаю, — Нина нажала кнопку своего этажа. — Может, просто поговорим. Как старые знакомые. У меня есть вопросы — про то, что было. Про то, что я не поняла тогда.
— А я смогу ответить?
— Попробуешь.
Квартира встретила их тишиной и чистотой. Нина поставила чайник, достала чашки. Руки дрожали — уже от волнения.
— Двадцать три года, — произнесла она вслух. — Двадцать три года я держала тебя в голове как врага. Как того, кто украл мою жизнь.
— А теперь?
— А теперь я понимаю, что украла её сама. У самой себя. Ты ушёл, а я осталась в том февральском дне и не могла выйти оттуда.
Виктор с трудом поднял чашку, расплескав немного чая.
— Прости, — виновато улыбнулся он.
— Ничего, — Нина подвинула салфетки. — Знаешь, что самое странное? Я боялась простить тебя. Думала, что тогда не останется ничего. Что вся моя жизнь потеряет смысл.
— И?
— И оказалось наоборот. Когда я узнала про болезнь, когда поняла... Как будто тяжесть с плеч упала. Вдруг столько места освободилось внутри.
— Место для чего?
Нина задумалась, глядя в окно.
— Для жизни, наверное. Настоящей, а не той, что я себе придумала.
Они просидели весь вечер, разговаривая. О том, что было. О том, чего не было. О том, что могло бы быть, если бы всё сложилось иначе.
— Мне пора, — наконец сказал Виктор, с трудом поднимаясь. — Сиделка волнуется, если я задерживаюсь.
— Приходи ещё, — неожиданно для себя предложила Нина. — Если захочешь.
— Захочу.
Провожая его до двери, Нина вдруг обняла бывшего мужа — неуклюже, осторожно.
— Прости меня, — прошептала она. — За всё.
— И ты прости.
Когда дверь закрылась, Нина прислонилась к ней спиной и медленно осела на пол. Плакала долго — но не от горя. От облегчения.
Двадцать три года тюрьмы закончились. Наконец-то.