Из книги Леонида Филиппова.
Хуннская держава была полиэтнической (гл. 3 §3.9), а следовательно, многоязычной. Входившие в неё нехуннские племена говорили на своих языках, и в хуннском обществе естественным образом возникла необходимость в межплеменном средстве общения. Оно было жизненно важно для существования самой державы. Им, естественно, стал хуннский язык — язык политически господствующего этноса. Нехуннские племена усваивали его, тем самым усиливали его значимость. Этому процессу способствовала и слава народа. Во II–I вв. до н. э. на востоке хунны славились невероятно (прил. 2, рис. 3, 4), и, по словам В. П. Васильева (1818–1900; Россия), «всякий мог считать себя за честь называться Хунном, как некогда на западе Римлянином» [Васильев В. П., 1872, с. 115]. В этой связи уместно процитировать Ф. Н. Глинку (1786–1880) — поэта, публициста, прозаика, офицера. В «Письмах русского офицера» он писал: «Неоспоримо, что слава народа придаёт цену и блеск языку его… Во все времена и у всех почти народов слава языка следовала за славой оружия, гремя и возрастая вместе с нею» [Глинка, 1951, с. 324].
В Хуннской державе хунны не составляли абсолютного большинства, и их язык не имел в ней привилегированного статуса. Он, хотя и выполнял определённые интеграционные фукции, не являлся обязательным языком. Поэтому его развитие, совершенствование не было делом государственной важности; и лингвисты в Хуннской державе не были просто нужны. Как следствие не описывался звуковой строй хуннского языка, не разрабатывалась система его грамматических норм, не составлялись словари.
Тем не менее хуннский язык в своё время получил широкое распространение. Он был известен за пределами Хуннской державы и взаимодействовал с языками соседних народов, прежде всего китайским. Китайский язык оказал сильное влияние на хуннский. Объясняется это тем, что он ко времени хуннско-китайских отношений был развитым языком с богатой литературной традицией, чего нельзя сказать о хуннском языке. Под воздействием китайского языка он стал развиваться более быстрыми темпами, чем раньше. Рассматривая наиболее несомненные китайские лексические заимствования в пратюркском (а хуннский, как было сказано выше (гл. 3 §3.8), по своему происхождению восходит к нему), А. В. Дыбо пишет: «Сам набор заимствованных слов очерчивает определённый круг культурного взаимодействия: ремесло — в частности металлообработка, война, письменность, искусство, предметы роскоши, философские понятия. Датировки по фонетическим особенностям заимствований в совокупности указывают на III в. н. э.» [Дыбо, 2007, с. 74; см. также Шервашидзе, 1989, №2].
Со II в. н. э. хунны вошли в более тесные контакты с юечжами (согдийцами), язык которых относится к восточно-иранской подгруппе иранской группы языков, а также усунями [Паркер, 1903, с. 224–225; Грумм-Гржимайло, 1909, с. 166; Гумилёв, 1959, с. 21]. Они, безусловно, активизировали взаимодействие языков.
Одним словом, хуннский язык взаимодействовал с разными по происхождению и грамматическому строю языками, особенно после возникновения Хуннской державы.
Хуннский язык, по всей вероятности, имел и письменную форму. Было бы странно думать иначе, если принять во внимание, что Хуннская держава находилась в длительных и интенсивных контактах с такой страной, как Китай, издревле обладающей своей письменностью.
Хунны в момент создания своей державы (конец III в. до н. э.) едва ли имели какое-либо письмо. Как только оно потребовалось, они стали пользоваться китайским письмом. Но оно при всём богатстве своём не содержало знаков для передачи специфических звуков хуннской речи. Так возникла необходимость приспосабливать китайские письменные знаки к нуждам хуннского языка. Этой иероглифической системой письма пользовались, по-видимому, в канцелярии хуннских шаньюев — для ведения дипломатических переписок с китайским Двором, оформления других державных документов. (Слово иероглифический образовано от древнегреческого ίερογλύφος — название письменного знака.) Неслучайно восточные авторы указывают, что хунны и другие тюркские народности пользовались иероглифической письменностью [Бичурин, 1950, т. 1, с. 55, 58]. Письмо китайскими иероглифами не было доступно широким массам хуннского населения. Впрочем, в этом не было никакой необходимости: основное назначение письма в государствах раннего типа — быть средством политического, межплеменного и торгового общения [Дегтерёва, 1963, с. 74]. При этом надо иметь в виду и то, что службу писцов в канцелярии хуннских шаньюев могли исполнять и, скорее всего, исполняли грамотные пленные китайцы, а их у хуннов было немало.
К сказанному выше имеет прямое отношение следующее сообщение китайских источников. Когда после смерти Маодуня (174 г. до н. э.) шаньюем стал его сын Гиюй, китайский император отправил ему принцессу из императорского рода в яньчжи — жёны. Наставником при ней был назначен евнух Чжунхан Юэ (Чжунхин Юе). По прибытии к хуннам, он, согласно сообщению Сыма Цяня, «сразу же перешёл на сторону шаньюя, и шаньюй стал весьма благоволить к нему» [цит. по: Материалы по истории сюнну… 1968, с. 45]. «Чжунхан Юэ научил шаньюя посылать императору Хань письма на деревянных дощечках длиною в один чи и два цуня, пользоваться печатью и конвертом более широких, больших и длинных размеров…» [цит. по: Материалы по истории сюнну… 1968, с. 45]. (В период династии Хань один чи равнялся 23 см [цит. по: Материалы по истории сюнну… 1968, с. 142, прим. 146].) На таких же деревянных дощечках, но длиною в один чи и один цунь, писались и посылались письма императора Хань хуннскому шаньюю [цит. по: Материалы по истории сюнну… 1968, с. 45]. Заметим, деревянные дощечки хуннского шаньюя были длиннее деревянных дощечек императора Хань в один цунь, что можно истолковать как возвеличение хуннского шаньюя.
Китайские хроники, характеризуя основные занятия хуннов эпохи Хань, отмечают: «Не имеют ни городов, ни оседлости, ни земледелия, но у каждого есть отдельный участок земли (курсив мой. — Л. Ф.)» [цит. по: Бичурин, 1950, т. 1, с. 40]. Чжунхан Юэ «научил шаньюевых приближённых завести книги, чтобы по числу обложить податью народ, скот и имущество» [Бичурин, 1950, т. 1, с. 58; см. также Материалы по истории сюнну… 1968, с. 45]. По «реформе», приписываемой племяннику хуннского шаньюя Маодуня, закреплялось территориальное деление населения. Для этого нужны были обозначения, служащие для индивидуализации земельных участков. Они появились и, вероятно, представляли собой подражение китайским иероглифам и печатям. В науке эти знаки получили название тамга (клеймо, мета). У монголов ими обозначались не только земельные участки, но и «указы, сокровищницы, табуны и стада во избежание от кого бы ни было ссоры и сопротивления одного другим» [Рашид ад-Дин, 1946—1952, с. 25]. То же самое, надо думать, было и у хуннов.
Тамги встречаются и у других народов. Например, у чувашей — чув. тǎмха/томха. Тамгообразных знаков у них около тысячи [Знаки собственности… 1885], многие из них, как и хуннские, представляют собой подражение китайским иероглифам и печатям или знакам рунической письменности.
Напомним, Чжунхан Юэ «научил шаньюевых приближённых завести книги…». Очень возможно, что в его время в хуннский язык пришло и китайское слово цзыр — „иероглиф; записка; расписка“ [Китайско-русский словарь, 1955, с. 320]. Предположительно хунны произносили его как [*джыр], обозначали им действие, производимое при составлении письменного документа для обложения „податью народ, скот и имущество“, т. е. употребляли в значении „писать“. Китайцы в былые времена его, по всей вероятности, называли кюань, что, согласно финскому лингвисту М. Рясянену (1893–1976), означает « (книжный, бумажный) свиток» [цит. по: Добродомов, 1975, №5, с. 85]. Кстати сказать, в Московской Руси своды законов (так называемые судебники, уложения) писались на бумажных свитках, которые хранились в особых серебряных кубках. Сейчас кюань читается цзюань и значит глава или отдельная тетрадь книги [Добродомов, 1975, №5, с. 85].
Между прочим, М. Рясянен с кюань этимологически связывал русское книга [цит. по: Добродомов, 1975, №5, с. 85 и след.].
Хуннское *джыр, по-видимому, сохранилось в чувашском языке в форме çыр, поскольку чувашский звук [ç] восходит к первоначальной аффрикате [дж] [Егоров В. Г., 1953, с. 78–79]. Она имеется также в названии переднее-азиатской реки Джерма (варианты Черма, Зирма) — чувашское çырма — «река» (гл. 1 §1.3), в русском (древнерусском) держава — чувашское çĕршыв — «страна; местность» (гл. 8), в кабардино-балкарских джёге — «липа», джёрме (варианты жёрме, зёрме) — «ливерная колбаса», джерк (варианты жерк, зерк) — «ольха» — чувашские: çăка — «липа», çирĕк — «ольха», çÿрме — «ливерная колбаса» (гл. 10 §10.4).
Çыр — многозначное слово, оно употребляется и в значении «писать» [Ашмарин, 1937, вып. 12, с. 109–112]. К нему по звуковому облику близко монгольское зиру — «рисовать». Вероятно, и оно по происхождению связано с китайским цзыр — «иероглиф; записка; расписка», ибо в глубокой древности понятия писать и рисовать, как считают многие учёные, совпадали и обозначались одним и тем же словом.
* * *
Продолжим разговор о хуннском письме. Со временем у восточно-азиатских хуннов появилась и руническая система письма (от слова руна, которое образовано от основы, имевшей значение «тайна» — ср. готское runa «тайна», древнегерманское run — «тайна»). Чем вызвано её возникновение у них? Она была необходима для аппарата государственного управления, ведения хозяйства — одним словом, для удовлетворения внутренних потребностей хуннского общества. Стало быть, возникновение рунической системы письма у хуннов связано прежде всего с нуждами государственного строительства, отчасти потребностями культа, поэтического творчества. Попутно заметим, фольклор хуннов безвозвратно утерян, если не считать краткое упоминание в «Цзянь Ханьшу», что хунны, потеряв хребты Яньчжышань и Циляньшань, отразили это печальное событие в стихах [Фэн Цзя-тэн, 1959, с. 5]. Вероятно, они были написаны хуннским руническим письмом. Сам факт существования у хуннов своего «национального» письма должен был лишний раз подчеркнуть самостоятельность и величие их державы.
Что хунны пользовались и некитайской системой письма, косвенно подтверждает следующее сообщение китайских посланников, побывавших в Фунане — древнейшем царстве в Камбодже. Китайское посольство посетило Камбоджу между 245 и 250 г.; когда оно вернулось в Китай, один из его участников, Кань Тай, рассказывая о царстве Фунан, заметил: «Они имеют книги и хранят их в архивах. Их письменность напоминает письменность хуннов (курсив мой. — Л. Ф.)» [цит. по: Гумилёв, 1960, с. 97–98].
Хуннское руническое письмо вряд ли было самобытным продуктом собственного творчества хуннов. Скорее всего, оно являлось заимствованием от другого народа. А. М. Кондратов убеждён в том, что «прототипом рун для тюрков (и хуннов — добавим от себя. — Л. Ф.) не могли служить письмена согдийцев, авестийское или пехлевийское письмо. Возможно, — рассуждает он, — руническая письменность Азии обязана своим происхождением арамейскому письму, которое, как и финикийское, первоначально было слоговым (вот почему и в рунических письменах тюрков есть слоговые знаки)» [Кондратов, 1975, с. 168]. Арамеи в первом тысячелетии до н. э. жили в Сирии и Двуречье, или Месопотамии. Они заимствовали своё письмо от соседей-финикийцев. Им пользовались в персидской державе Ахеменидов (? — III в. до н. э.), Парфии (III в. до н. э. — III в. н. э.), персидском государстве Сасанидов
(III–VI вв. н. э.). Древнейшие надписи арамейского письма датируются IX–VI вв. до н. э. [Лингвистический энциклопедический словарь, 1990, с. 42; Кондратов, 1975, с. 198–199]. И очень возможно, что буквы хуннского рунического письма отчасти развились из китайских иероглифов и когда-то носили смешанный характер.
Тем не менее хуннское руническое письмо не могло не испытать влияние согдийского письма, ибо хунны со II в. до н. э. (и раньше этого времени) были в контакте с согдийцами-юечжами. Поскольку согдийцы были народом торговым (хунны торговали с ними), а народу, занимающемуся ремёслами и торговлей, письмо было жизненно необходимо. (Древнейшие памятники согдийского письма датируются II–IV вв. [Лингвистический энциклопедический словарь, 1990, с. 477].) Не исключена возможность, что хуннские торговцы были не только знакомы с согдийским письмом, но в какой-то степени владели им и, быть может, из необходимости вносили какие-то изменения в систему своего рунического письма. Потеря хуннами своей независимости и самостоятельности привела хуннское руническое письмо к упадку — причины гибели письма, как известно, прежде всего политические, социальные.
На исконных землях хуннов (в степных просторах Ордоса, Западной Монголии, Южной Сибири) хуннских рунических надписей не обнаружено. Они, видно, просто не сохранились, поскольку бóльшая часть рунических текстов делалась на дереве (вспомним хотя бы письма хуннского шаньюя на деревянных дощечках китайскому императору) и истлела [Малов, 1951, с. 13; Гумилёв, 1967, с. 342]. Что их не было вообще, трудно поверить, особенно если учесть, что у хуннов «был развит культ предков, старейшин и прославившихся своими подвигами» [Руденко, 1962, с. 87]. Имея письмо, могущественные в своё время хунны не могли не оставить какие-то письменные памятники, в том числе посвящённые своим выдающимся предкам, богатырям, каменные стелы с руническими надписями, тем более что «техникой шлифовки и резьбы по камню они (хунны. — Л. Ф.) владели в совершенстве» [Там же. С. 62]. То, что они не сохранились, нельзя объяснять только фактором времени. Их, по-видимому, сознательно уничтожали враги и победители хуннов. Такое случалось и при смене религии. В подтверждение приведём пример из истории уйгуров.
Известно, что в последней четверти VII в. уйгуры были завоёваны голубыми тюрками. В 745 г. они освободились из-под их власти и в 747 г. основали собственный каганат [Гумилёв, 1991, с. 171]. В 766–767 гг. уйгуры приняли манихейство как государственную религию [Там же. С. 180]. (Манихейство как новая религия возникло в III в. н. э.) Манихеи прежде всего расправились с каменными изваяниями тюркских богатырей. По словам Л. Н. Гумилёва, Ю. Н. Рерих рассказывал ему, что «в Монголии они все разбиты и обезображены» [Там же]. Уничтожались, вне всякого сомнения, и тюркские каменные стелы с руническими надписями. Видно, так же поступили с хуннскими письменными памятниками победители хуннов, быть может, религия в данном конкретном случае и ни при чём.
Сказанное выше позволяет предположить, что хунны пользовались двумя различными системами письма: иероглифической и рунической. Утверждение, что у них не было письма [Бичурин, 1950, т. 1, с. 40], скорее всего, не соответствует действительности.
Письмо, как и язык, — элемент культуры. Хуннская культура была оригинальная и высокая. Сравнивая её с культурой древних тюрок, Л. Н. Гумилёв пишет: «Искусство тюркютов — надгробные статуи, хотя и эффектны, но и по выдумке, и по исполнению несравнимы с хуннскими предметами „звериного стиля“» [Гумилёв, 1991, с. 147]. О культуре хуннов см. [Руденко, 1962; Гумилёв, 1991, с. 82–84; Он же: 1994, с. 4, 16–17] (прил. 2, рис. 5, 6, 7, 8). (О культуре гуннов см. [Maenchen-Helfen, 1973; Менхен-Хельфен, 2014].)