Я открыла глаза и сразу поняла, что это не сон. В комнате пахло свежей краской, деревом и ещё чем-то неуловимо новым, чистым. Солнечный свет пробивался сквозь тонкие полоски жалюзи, которые мы с Сашей повесили только вчера вечером, и рисовал на полу аккуратные золотые линии.
Я лежала на матрасе, постеленном прямо на пол, и улыбалась. Глаза слипались, но вставать хотелось. Хотелось пройтись босиком по этому новому, чуть шершавому ламинату, потрогать свежепокрашенные стены, заглянуть в пустую пока ещё комнату, которая станет нашей спальней. Наша квартира. Моя и Сашина.
Рядом посапывал муж, подложив ладонь под щёку. Я смотрела на него и вспоминала, как мы сюда шли.
Три года. Три года мы прожили в углу у его матери, Зинаиды Фёдоровны. Маленькая однушка в хрущёвке на окраине, где вечно пахло щами и жареной картошкой, а в туалет нужно было стоять в очереди с дядей Коляном, его женой Танькой и их двумя вечно орущими пацанами. Они тоже жили у свекрови. Уже года два, как переехали из своей общаги и, судя по всему, съезжать не собирались.
Я помню этот запах. Просыпаешься утром, ещё не открыл глаза, а в носу уже щиплет от пережаренного лука. Помню очереди в ванную. Помню, как нельзя было просто пройти по коридору, не наткнувшись на разбросанные машинки детей Таньки. Помню взгляд Зинаиды Фёдоровны. Она всегда смотрела на меня так, будто я у неё что-то украла. Её сына, место под солнцем, кислород.
— Ты, невестка, неправильная какая-то, — любила повторять она, когда я мыла посуду после общего ужина. — Борщ у тебя недосолен, мужики мои такие не едят. И вообще, ты здесь временно. Квартира всё равно моему Сашке достанется, по наследству. А ты, глядишь, и не дотянешь.
Я молчала. Терпела. Мы с Сашей откладывали каждую копейку. Я отказывала себе в кофе в кофейне, в новой помаде, в джинсах, которые просились на мне. Саша брал подработки по выходным, хотя и так пахал на заводе с восьми до пяти. Мы не ходили в кино, не ездили в отпуск. Мы копили на квартиру. На нашу собственную, отдельную, где пахнет только нами и где не надо ни перед кем отчитываться.
И вот она есть.
Я тихонько встала, накинула Сашин халат и вышла в коридор. В прихожей стояла гора коробок, которые мы ещё не успели разобрать. Из них торчал угол диванной подушки и свёрнутый в рулон коврик. Новая дверь, железная, тяжёлая, надёжно закрывала нас от всего мира. Я подошла, погладила её гладкую поверхность. Никто не войдёт без спроса. Никто не будет шариться по углам.
Саша вышел через полчаса, заспанный, лохматый, в растянутой майке. Подошёл, обнял меня со спины, уткнулся носом в макушку.
— Доброе утро, хозяйка, — прошептал он хрипло.
Я развернулась в его руках и поцеловала в колючую щёку.
— Доброе, хозяин.
Мы стояли в прихожей посреди коробок и глупо улыбались друг другу.
— Слушай, — сказал Саша, отстраняясь и потирая глаза. — А давай сегодня к маме сходим? Скажем ей. Она же переживает, звонит каждые два часа. Пусть порадуется.
У меня внутри что-то ёкнуло. Сжалось в тугой комок.
— Саш, может, не сегодня? — попросила я осторожно. — Давай хоть недельку поживём сами. Обживёмся. Вон, коробки разобрать надо, вещи по местам разложить. Ты же хотел полку в ванной повесить.
Саша вздохнул. Он знал, что я права, но и маму обижать не хотел.
— Ладно, уговорила, — кивнул он. — Но давай хоть позвоню? Скажу, что всё хорошо, что мы уже здесь.
Я кивнула. Звонок — это можно.
Пока Саша разговаривал по телефону на кухне, где из мебели стоял пока только складной столик и два походных стульчика, я достала из сумки продукты. Купила вчера вечером, чтобы сегодня устроить наш первый завтрак в новой квартире. Сыр, оливки, багет, бутылка хорошего сухого вина, фрукты. Всё, что мы любим. Никаких щей и пережаренной картошки.
Саша зашёл на кухню, улыбаясь, но я заметила в его глазах какую-то тревогу.
— Мама обрадовалась, — сказал он, садясь на шаткий стульчик. — Говорит, молодцы. Спрашивала, как квартиру смотрели, кому деньги отдавали. Я всё рассказал.
Я поставила перед ним тарелку с бутербродами. Саша откусил кусок багета и довольно зажмурился.
— Ммм, вкусно. А знаешь, что она сказала напоследок? «Вы там, говорит, не засиживайтесь, может, мы в выходные приедем, поглядим, как вы устроились». Я сказал, что мы ещё не готовы, коробки везде. Она говорит: «Да ладно, мы же родня, чего стесняться».
У меня кусок в горло встал. Я отложила бутерброд и посмотрела на мужа.
— Саш, я серьёзно. Давай хотя бы неделю. Ты обещал.
Он поднял руки в примирительном жесте.
— Всё-всё, договорились. Неделя — наша.
Мы допили чай, и я пошла разбирать коробки. Саша взялся за полку в ванной. День обещал быть спокойным, мирным, нашим. Я даже напевала что-то себе под нос, раскладывая постельное бельё по полкам встроенного шкафа.
Звонок в домофон раздался около трёх часов дня. Я как раз вешала новые шторы в гостиной, стоя на табуретке. Вздрогнула так, что едва не упала.
Саша вышел из ванной с дрелью в руках.
— Кого это принесло? — удивился он.
Я спрыгнула с табуретки и пошла к домофону. Нажала кнопку.
— Кто там? — спросила я в трубку.
— Лена, открывай, свои! — раздался бодрый, командный голос свекрови. — Мы приехали новоселье справлять! Чего вы там прячетесь, как сычи? Накрывайте на стол, мы же родня!
У меня оборвалось сердце. Я медленно положила трубку и обернулась к Саше. Он стоял в коридоре и смотрел на меня виноватыми глазами.
— Саш, это мама, — сказала я тихо.
Он опустил голову, покрутил в руках дрель, потом поднял на меня глаза.
— Ну, Лен, это же мама, — пробормотал он. — Не выгонять же их теперь.
Я хотела закричать. Хотела сказать, что мы договаривались, что это наше время, что я не готова. Но в домофон уже снова зазвонили. Длинно, настойчиво.
Я подошла к окну и выглянула во двор. Возле подъезда стояла целая делегация. Зинаида Фёдоровна в своём любимом цветастом платье и белых туфлях на каблуке. Рядом с ней дядя Колян в спортивных штанах и растянутой футболке, с пакетом в руках, из которого торчало горлышко бутылки. Танька, худая, злая, с сигаретой в зубах. И двое их пацанов, лет пяти и семи, которые тут же начали пинать чью-то припаркованную машину.
Я смотрела на них и чувствовала, как рушится мой идеальный день. Мой идеальный мир.
Саша подошёл и тронул меня за плечо.
— Лен, давай откроем, а? Ну, посидят часик, посмотрят и уйдут. Что мы, не люди что ли?
Я глубоко вздохнула. Звонки в домофон не прекращались.
— У нас даже стульев нет, Саша, — сказала я тихо. — Мы на полу будем их принимать? И есть нечего, кроме сыра с оливками.
— Накрой, что есть, — попросил он умоляюще. — Лен, ну не позорься ты перед моими. Пожалуйста.
Я посмотрела на него. На его виноватое, но такое родное лицо. И поняла, что спорить бесполезно. Если я сейчас не открою, он пойдёт открывать сам. И будет хуже. Будут крики, что я нелюдимая, что родню не уважаю, что нос задрала.
Я молча подошла к двери и нажала кнопку открытия подъезда. Щелчок замка отозвался у меня где-то в висках тупой болью.
Саша выдохнул с облегчением и чмокнул меня в щёку.
— Умница. Я быстренько в ванну доделаю, а ты пока накрывай. Всё хорошо будет, вот увидишь.
Он ушёл, а я осталась стоять в прихожей, глядя на железную дверь. За ней было тихо, но я знала, что тишина эта обманчива. Сейчас она распахнётся, и в мою новую, чистую, пахнущую счастьем квартиру ворвётся всё то, от чего я так долго бежала.
Я услышала, как внизу хлопнула дверь подъезда, как загрохотали по лестнице тяжёлые шаги, как зазвенели детские голоса. И почему-то вспомнила, что я так и не успела повесить вторую штору. Так и стоит табуретка посередине комнаты. А на полу, прямо возле двери, лежит наш новый пушистый коврик, который мы купили всего три дня назад.
Грохот в подъезде становился всё громче. Сначала я услышала тяжёлое дыхание и кряхтенье, потом детский визг, а следом громкий голос свекрови, который перекрывал все остальные звуки:
— Колян, не толкайся, я сказано! Татьяна, детей держи, а то опять по стенам крадунами пойдут! Осторожней, тут ступенька!
Я стояла у двери и смотрела на металлическую ручку. Сейчас она дрогнет, и моя жизнь изменится. Я почему-то вспомнила, как мы с Сашей выбирали эту дверь в магазине. Три часа ходили, сравнивали, спорили. Он хотел подешевле, я уговаривала взять эту, с тройным замком и шумоизоляцией. Мне казалось, что за такой дверью мы будем в полной безопасности. Как же я ошибалась.
Звонок. Резкий, противный, долгий. Кто-то с той стороны уже успел найти кнопку и давил на неё, не переставая.
Я потянула ручку на себя. Дверь открылась.
Первой влетела Зинаида Фёдоровна. Она не шла — влетела, как фурия, сжимая в руках огромную сумку, из которой торчали свёртки. На ней были те самые белые туфли на каблуке, и она даже не подумала остановиться у порога. Два шага, и она уже стояла посередине прихожей, оставляя на свежем ламинате тёмные следы от подошв.
— Ой, ну и долго вы собирались открывать? — затараторила она, окидывая взглядом коробки и вешалку. — Мы тут стоим, ждём, как неродные. А чего это вы дверь не открыли сразу? Я уж думала, домофон сломался.
За ней, кряхтя и матерясь вполголоса, втиснулся дядя Колян. Он был крупный, с пивным животом, в спортивных штанах, которые висели на нём мешком, и в растянутой майке-алкоголичке. В руках он держал два пакета. Из одного торчала трёхлитровая банка с чем-то мутным, из другого — бутылка водки.
— Здарова, молодые, — бросил он, не глядя на меня, и сразу начал стаскивать кроссовки. Стащил, бросил их прямо посередине прихожей, и пошёл в комнату в носках. Носки у него были старые, с дыркой на большом пальце.
Следом влетела Танька, жена дяди Коляна. Худая, с острыми локтями, злым взглядом и сигаретой, зажатой в зубах.
— Здрасьте, — процедила она сквозь зубы, оглядывая прихожую. — Ого, ламинат какой. Наверное, дорогой? Небось, в кредит влезли?
И последними, как ураган, ворвались дети. Пацаны, лет пяти и семи. Тот, что постарше, сразу бросился к вешалке и начал дёргать её, проверяя на прочность. Младший заметил коробку с нашими вещами, стоящую в углу, и со всей силы пнул её ногой. Коробка завалилась на бок, из неё посыпались какие-то тряпки.
— Осторожнее, там стекло! — крикнула я, бросаясь к коробке.
Но Танька даже не обернулась. Она уже стояла в гостиной и рассматривала наши новые шторы.
— Ой, а чего это они у вас висят криво? — спросила она громко. — Лена, ты что, сама вешала? Ну, сразу видно, без мужика баба. Сашка! Сашка, выдь сюда, глянь, что твоя жена с ремонтом сделала!
Из ванной вышел Саша. Он всё ещё держал в руках дрель, и вид у него был растерянный.
— Мам, вы чего без звонка? — спросил он тихо.
— А чего звонить? — удивилась Зинаида Фёдоровна. Она уже вовсю хозяйничала на кухне, заглядывала в пустые шкафчики, открывала холодильник. — Мы же не чужие. Ой, а чего это у вас холодильник пустой? Лена, ты что, мужа не кормишь? Сашка, она тебя вообще кормит?
Я стояла в прихожей, сжимая в руках тряпки, которые выпали из коробки. Мне хотелось закрыть глаза, а когда открыть — чтобы всё это исчезло. Но не исчезало. Дети носились по комнатам, Танька критиковала шторы, дядя Колян уже включил телевизор и уселся на наш новый диван, не снимая куртки, а свекровь хозяйничала на кухне.
— Лена, иди сюда! — позвала она. — Ты чего стоишь, как неродная? Накрывай на стол, мы же с дороги, проголодались все.
Я медленно пошла на кухню. Свекровь уже выгружала свои сумки. На столе появились пластиковые контейнеры с соленьями, порезанное сало, хлеб, варёная картошка в мундире.
— Вот, я взяла с собой, чтоб вы не тратились, — объяснила она. — А то вы, молодые, всё в рестораны ходите, деньги на ветер выбрасываете. А мы по-простому, по-родственному.
Я посмотрела на наши продукты. Сыр, оливки, багет, вино. Они казались теперь такими чужими, неуместными.
— Зинаида Фёдоровна, — начала я осторожно, — у нас даже стульев нет, только два походных. Мы собирались сегодня коробки разбирать, а не гостей принимать.
— А мы и не гости, мы свои, — отрезала свекровь. — Стулья? А мы на табуретках посидим, вон они, складные. Или на полу, не баре. Давай, давай, тарелки неси. Тарелки-то у вас есть?
Тарелки были. Мы купили самый простой набор в Икее, по шесть штук всего. Я достала их из коробки, вытерла от пыли и поставила на стол. Свекровь одобрительно кивнула.
— Молодец, посуду купила. А то некоторые сначала ремонт делают, а пожрать не на чем.
В этот момент из коридора донёсся грохот, а следом детский плач. Я выскочила в прихожую. Младший пацан, тот, что пинал коробку, сидел на полу и ревел. Рядом валялась наша напольная ваза. Точнее, то, что от неё осталось. Осколки стекла разлетелись по всему коридору.
— Мама! — заорал пацан. — Она упала!
Я смотрела на осколки и чувствовала, как к горлу подступает ком. Эту вазу мне мама подарила на нашу с Сашей годовщину. Мы её из Гжели привезли, специально искали. Она была такая красивая, с синими узорами, тонкая, звонкая.
Из гостиной вышла Танька, глянула на осколки, на ревущего сына и спокойно сказала:
— А чего ты её на полу поставила? Тут дети бегают. Сама виновата. У, балбес, — она легонько шлёпнула сына по затылку. — Хватит реветь, пошли есть дадут.
И ушла на кухню, даже не извинившись.
Я стояла над осколками и не знала, что делать. Слёзы наворачивались на глаза. Подошёл Саша, взял меня за локоть.
— Лен, не расстраивайся, — сказал он тихо. — Я потом склею. Или новую купим.
— Это мамина, Саша, — прошептала я. — Помнишь?
Он вздохнул и опустил голову.
В этот момент из кухни донёсся голос дяди Коляна:
— Эй, хозяева! А где бумага? Я в туалет хотел, а там пусто!
Я вытерла глаза и пошла в ванную. Достала из-под раковины запасной рулон туалетной бумаги и протянула дяде Коляну. Он выхватил его, даже не поблагодарив, и скрылся в сортире.
Через минуту оттуда донёсся звук спускаемой воды, а потом он вышел и громко, на всю квартиру, объявил:
— Слышь, Лен, а воды-то у вас нет! Кнопка сливная не работает!
Я посмотрела на Сашу. Он только вчера вечером её настроил, всё работало.
— Там надо два раза нажать, — сказал Саша. — Или подержать.
— А чего сразу не сказали? — обиделся дядя Колян. — Я чуть бачок не сломал. Ладно, давайте жрать уже, что ли.
На кухне за столом было тесно. Складной столик, два походных стульчика и табуретка, которую мы притащили из кладовки. Свекровь уселась на стул, Танька с детьми пристроилась на табуретке, дядя Колян взял второй стул, а нам с Сашей остался угол на диване, который мы придвинули к столу.
Свекровь разлила по стаканам мутную жидкость из трёхлитровой банки.
— Это моя наливочка, вишнёвая, сама делала, — похвасталась она. — Пейте, молодые, за новоселье.
Я чокнулась, пригубила. Наливка была приторно-сладкой и отдавала спиртом. Я поставила стакан.
— А чего не пьёшь? — прищурилась свекровь. — Или брезгуешь?
— Устала просто, Зинаида Фёдоровна, — ответила я.
— Какая я тебе Зинаида Фёдоровна? — обиделась она. — Мамой зови. Мы же теперь родня, одна семья. Сашка, скажи ей.
Саша молча налил себе наливки и выпил залпом.
Танька тем временем рассматривала наши продукты.
— О, сыр, оливки, — протянула она. — Прям как в ресторане. А горячее есть? Дети же не наедятся сыром.
Действительно, пацаны уже умяли по куску хлеба с салом и смотрели на меня голодными глазами.
— У нас есть картошка, — сказала я. — Могу пожарить.
— Давай жарь, — скомандовала свекровь. — Да поживее, а то мужики за столом заскучают.
Я пошла к плите. Достала картошку, нож, стала чистить. Руки дрожали. За спиной слышались голоса, смех, звон стаканов. Они пили, ели мои продукты, критиковали мою квартиру, и никто даже не подумал предложить помощь.
Через полчаса я поставила на стол большую сковороду с жареной картошкой. Пацаны набросились на неё, как голодные волчата. Танька отодвинула их локтями и наложила себе полную тарелку. Дядя Колян ковырялся в зубах вилкой и смотрел телевизор, который было видно из кухни.
— А чего это у вас телик маленький? — спросил он. — Мы вон в прошлом году сорок дюймов взяли, в кредит. Танька, сколько мы ещё платим?
— Два года осталось, — буркнула Танька с набитым ртом.
— А вы, я смотрю, на всём экономите, — заметила свекровь, оглядывая нашу кухню. — Мебель не купили, телик старый, даже шторы висят кое-как. Сашка, ты что, денег не зарабатываешь?
Зарабатывал Саша. И я зарабатывала. Мы откладывали каждый рубль, чтобы купить эту квартиру. Но говорить об этом было бесполезно.
— Мам, мы только въехали, — тихо сказал Саша. — Всё постепенно купим.
— Постепенно, постепенно, — передразнила она. — А дети у вас когда будут? Вам уж по двадцать восемь, пора бы. А то всё квартиру копите, а жизни не видите.
Я сжала вилку так, что побелели костяшки.
— Мы планируем, Зинаида Фёдоровна, — ответила я ровным голосом. — Как обустроимся.
— Мамой зови, я сказала, — нахмурилась она. — И чего вы будете обустраиваться? Тут же всё есть. Стены покрашены, пол постелен. Живи и радуйся. А вы нос воротите.
Танька вдруг оживилась:
— Зинаида Фёдоровна, а вы посмотрите, какая тут спальня большая. Может, вы к нам переедете? А мы с Коляном сюда? А что, Сашка с Ленкой молодые, пусть пока в хрущёвке поживут, а мы тут с вами будем. Им же всё равно, где жить, пока детей нет.
У меня сердце остановилось. Я посмотрела на Сашу. Он сидел красный, как рак, и молчал.
— Тань, ты чего несёшь? — буркнул дядя Колян, не отрываясь от телевизора. — Какая ещё спальня?
— Да я так, помечтала, — усмехнулась Танька. — Красиво тут у них. Прям как в журнале.
Свекровь внимательно посмотрела на меня, потом на Сашу.
— А что, — задумчиво протянула она. — Квартирка хорошая. Метров сорок, наверное? Мы вчера с Коляном по сайтам смотрели, такие сейчас по три миллиона стоят. Вы, поди, в ипотеку взяли?
— Нет, — ответил Саша. — Мы копили. Свои.
— Ого, — присвистнула Танька. — Круто. А я говорила, Колян, надо копить, а ты всё пропиваешь.
— Заткнись, — огрызнулся дядя Колян.
— А я вам, между прочим, помогала, — вставила свекровь. — Помните, я вам пятьдесят тысяч давала на ремонт? Сказала: берите, дети, стройтесь. Так что и моя тут доля есть.
Я замерла. Пятьдесят тысяч. Она дала их полгода назад, когда мы брали стройматериалы. Сказала: берите, не благодарите, я же мать. Мы взяли. Купили на них краску, обои, плитку в ванную. И ни о какой доле речи не шло.
— Мам, это был подарок, — осторожно сказал Саша. — Ты же сама сказала.
— Подарок? — удивилась свекровь. — А кто ж такие подарки дарит? Я деньги отдала, значит, имею право. Не чужие же. По-родственному, без бумажек, но имею. Не по-людски меня выгонять будете, если что.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она что, серьёзно? Решила, что теперь у неё есть права на нашу квартиру?
— Зинаида Фёдоровна, — сказала я как можно спокойнее, — это не дарственная, это просто деньги на ремонт. Через суд вы ничего не докажете, расписки нет.
Свекровь побагровела.
— Ты мне ещё про суд заговори! — взвизгнула она. — Я Сашку родила, я его вырастила, а ты кто такая? Пришла, нос задрала, квартиру отжала! Да если б не я, вы бы никогда тут не жили! Я вам и деньги давала, и советами помогала, а ты меня же выгнать хочешь?
— Мам, успокойся, — попытался вставить Саша.
— Молчи, сынок! — рявкнула она. — Ты под каблуком у неё, я всё вижу! Она тебя окрутила, а теперь и от родни отвадить хочет!
Танька с интересом наблюдала за сценой, даже жевать перестала. Дети тоже затихли, почуяв неладное. Дядя Колян вздохнул и отвернулся к телевизору.
Я встала из-за стола.
— Зинаида Фёдоровна, давайте не будем при детях, — сказала я тихо. — Мы потом поговорим.
— А чего не будем? — не унималась она. — Пусть дети знают, какая у них тётка! Добра не помнят, на шею садятся!
Саша тоже встал.
— Мам, хватит, — сказал он твёрже, чем обычно. — Давай вечером обсудим.
Свекровь посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него. В её глазах мелькнуло что-то вроде обиды, но она сдержалась.
— Ладно, — бросила она. — Вечером так вечером. Давайте есть, а то остынет всё.
Остаток ужина прошёл в напряжённой тишине. Только дети иногда переговаривались, да дядя Колян прихлёбывал наливку. Я сидела и смотрела в тарелку, боясь поднять глаза. Каждый кусок вставал поперёк горла.
Часа через два они наконец засобирались. Танька собирала пустые банки в пакет, дядя Колян искал свои кроссовки, а свекровь стояла в прихожей и оглядывала стены.
— Ничего, — сказала она задумчиво. — Квартирка хорошая. Мы теперь часто будем приезжать. В выходные, например. А чего вам тут скучать одним? Мы же родня.
Я молчала. Саша стоял рядом и смотрел в пол.
Они ушли. Дверь захлопнулась. В прихожей остались грязные следы, разбросанные вещи, осколки вазы и запах наливки, сала и дешёвых сигарет.
Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
Саша подошёл, обнял меня.
— Лен, прости, — прошептал он. — Я не знал, что так выйдет.
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Саша, — сказала я тихо. — Они теперь будут приходить всегда. Ты понимаешь?
Он молчал. И в его молчании был ответ.
Месяц после того визита пролетел как один длинный, тягучий кошмар. Я надеялась, что тот первый раз был просто случайностью, что родственники поймут: мы хотим побыть одни, обжиться, настроить свой быт. Но я ошиблась.
Зинаида Фёдоровна звонила каждое утро. Ровно в девять. Как по будильнику.
— Лена, ты чего спишь ещё? Молодёжь нынче ленивая пошла, — голос в трубке был бодрым и требовательным. — Я тут творожка купила, Сашке привезти? Он творог любит. А вы как? У вас молоко есть? А то я зайду, проверю.
Я научилась отвечать коротко и вежливо, как в тумане. Спасибо, Зинаида Фёдоровна, не надо. У нас всё есть. До свидания.
Но она приходила. Без звонков, без предупреждений. Просто звонок в домофон в субботу утром, и на пороге появлялась свекровь с сумками.
— Я мимо шла, думаю, дай зайду, — объявляла она, протискиваясь в прихожую. — А вы тут небось опять спите до обеда. Ой, а чего это у вас пол грязный? Лена, ты полы когда мыла? Сашка, ты посмотри, жена у тебя неряха.
Первое время я пыталась защищаться. Говорила, что убиралась вчера, что это следы с улицы. Но она не слушала. Она уже хозяйничала: открывала шкафы, заглядывала в холодильник, переставляла мои вещи на полках.
— У, бардак у вас, — качала она головой, вытаскивая мои кофты и складывая их по-своему. — Вот так надо, по цветам. И не клади одно на другое, помнётся. Сашка, ты посмотри, как я у неё порядок навожу.
Саша отводил глаза и уходил на балкон курить.
Через две недели я перестала запирать шкафы. Бесполезно. Она всё равно открывала, даже если там нечего было смотреть.
Однажды я пришла с работы пораньше. В прихожей стояли незнакомые кроссовки, маленькие, детские. Из кухни доносились голоса.
Я заглянула. Танька сидела за нашим столом, пила чай с моими печеньями. На полу, прямо на новом линолеуме, её младший сын рисовал фломастерами. Фломастеры были мои, я покупала их для записей. Рисунок расползался яркой кляксой.
— О, Лена пришла, — лениво повернулась Танька. — А мы тут зашли, погреться. У нас дома холодно, батареи еле греют. А у вас тепло. Ты не против?
Я смотрела на фломастеры, на линолеум, на Танькины ноги в уличных сапогах, которые она поставила на мою табуретку.
— Тань, а почему ты не позвонила? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— А чего звонить? — удивилась она. — Мы же не чужие. Зинаида Фёдоровна сказала, можно заходить. Она вообще говорила, что у вас теперь как общий дом.
— Какой общий дом? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Это наша квартира.
Танька посмотрела на меня с лёгким презрением.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась она. — Жадина. Мы на чай всего на полчасика. Вон, Колян скоро с работы придёт, мы и уйдём.
Я молча прошла в комнату. На диване лежал дядя Колян. В носках, с телефоном в руках, он смотрел какие-то видео и громко смеялся. Рядом на полу валялась его куртка.
— Здарова, — бросил он, не отрываясь от экрана.
Я вышла на балкон. Саша стоял там с сигаретой, хотя мы договаривались, что он будет курить только на лестнице.
— Ты чего здесь? — спросила я.
Он виновато посмотрел на меня.
— Там Колян, — кивнул он в сторону комнаты. — Он не любит, когда при нём курят.
— Саша, — сказала я тихо. — Они приходят каждый день. Твоя мама перекладывает мои трусы в шкафу. Танька привела детей, и они рисуют на полу. Это наш дом или проходной двор?
Саша вздохнул, затушил сигарету.
— Лен, ну что я могу сделать? Это моя семья. Они же не со зла. Просто привыкли, что мы рядом. Дай им время, они успокоятся.
— Время? — я не верила своим ушам. — Саша, месяц прошёл! Они не успокаиваются, они наглеют!
— Тише, они услышат, — зашипел он.
— И пусть слышат! — повысила я голос. — Я хочу, чтобы они слышали! Потому что я больше так не могу!
Из комнаты выглянула Танька.
— Чего это вы там шепчетесь? — подозрительно спросила она. — Ругаетесь, что ли? Из-за нас? Лена, ты чего, мы же помочь хотим. Вон, Колян может тебе розетку починить, а то у вас одна не работает.
Розетка работала. Я проверяла.
— Спасибо, не надо, — ответила я сквозь зубы.
— Ну как хочешь, — пожала плечами Танька и скрылась обратно.
В тот вечер они ушли только в десять. Я молча собрала осколки от ещё одной чашки, которую разбили дети, вытерла фломастеры с линолеума (не оттирались, осталось бледное пятно), и легла спать, отвернувшись к стене. Саша пытался обнять меня, но я отдёрнулась.
Утром я решила поговорить с ним серьёзно. На кухне, за завтраком, я сказала:
— Саша, так дальше нельзя. Я ставлю ультиматум. Или я, или твоя родня.
Он поперхнулся чаем.
— Лена, что значит ультиматум? Ты серьёзно?
— Абсолютно, — я смотрела ему в глаза. — Я три года терпела в той хрущёвке. Я молчала, когда твоя мать называла меня неправильной. Я молчала, когда Колян пил и матерился при мне. Я ждала, что мы переедем и начнём свою жизнь. И что я получила? Они приходят в мой дом, лезут в мои вещи, ломают мою посуду, и ты даже слова им не скажешь.
— Я говорю, — попытался возразить Саша.
— Ты говоришь «мам, ну хватит», когда она мои трусы перебирает? — усмехнулась я. — Ты говоришь «Колян, ну зачем ты пьёшь моё пиво», когда он без спроса лезет в холодильник? Саша, ты боишься им слово поперёк сказать!
— Я не боюсь, — нахмурился он. — Просто они моя семья.
— А я кто? — спросила я тихо. — Я тебе кто, Саша?
Он молчал. Долго. Потом опустил голову.
— Ты моя жена, — сказал он еле слышно.
— Вот именно. Жена. Не приживалка, не временная жиличка. Жена. И я имею право на свой дом.
Саша поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на решимость.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с мамой.
— Когда?
— Сегодня. Вечером съезжу к ней.
Я кивнула. На душе стало чуть легче.
Весь день я ходила сама не своя. Ждала вечера, придумывала, что он скажет, как она отреагирует. Надеялась, что всё образуется.
Саша уехал около шести. Вернулся через два часа. Молча снял куртку, прошёл на кухню, сел за стол.
— Ну? — спросила я, хотя по его лицу уже всё поняла.
Он вздохнул.
— Мама сказала, что я неблагодарный сын. Что она всю жизнь на меня положила, а я теперь из-за жены от неё отворачиваюсь. Что квартира эта вообще должна была её быть, потому что она нам деньги давала. И что она будет приходить, когда захочет, потому что она мать.
Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается.
— И ты? — спросила я. — Что ты ей ответил?
Он пожал плечами.
— Я сказал, что мы подумаем.
— Подумаем? — я встала. — Саша, о чём тут думать? Ты обещал поговорить, а привёз мне её ультиматум!
— Лена, ну не могу я с ней ругаться, — он закрыл лицо руками. — Она же мать. Давление у неё, сердце. Если с ней что-то случится, я себе не прощу.
Я смотрела на него и понимала, что проиграла. Не родственникам, не свекрови. Ему. Его слабости, его страху, его привычке подчиняться.
В ту ночь мы спали в разных концах кровати, не касаясь друг друга.
А утром, в девять, снова зазвонил телефон.
— Лена, — голос свекрови был как всегда бодрым. — Я сегодня к вам приду, суп принесу. Вы там, небось, одни консервами питаетесь. И Таньку с детьми возьму, пусть проветрятся. А Колян сказал, что у вас унитаз текёт, он посмотрит. Мы к обеду будем, накрывайте на стол.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Потом встала, оделась и ушла на работу. Саша ещё спал.
День тянулся бесконечно. Я не могла сосредоточиться, делала ошибки в отчётах, начальница делала замечания. В обед я не пошла в столовую, сидела в телефоне, листала ленту и не видела ни одной картинки.
В пять вечера мне позвонил Саша.
— Лен, ты где? — голос у него был странный, напряжённый.
— На работе. А что?
— Ты когда придёшь?
— Часа через полтора. А что случилось?
Пауза. Потом он сказал:
— Ничего. Приходи, я жду.
Я почему-то сразу поняла, что что-то не так. Собралась и вышла через десять минут.
Дверь в квартиру была не заперта. Я толкнула её и вошла.
Из прихожей доносились звуки. Голоса, смех, детский визг, работающий телевизор.
Я прошла в комнату и замерла.
На моём диване лежал дядя Колян. В одних трусах и майке, с банкой пива в руке, он смотрел телевизор. Рядом с ним, на полу, сидели его пацаны и играли в мои настольные игры, которые я бережно собирала годами. Коробки были разбросаны, карточки валялись по всему полу.
На кухне Танька мыла посуду. Мою посуду. В моей кухне.
— О, Лена пришла, — сказала она, оборачиваясь. — А мы тут решили, что вы с Сашей вечно на работе, а у нас дети голодные. И Зинаида Фёдоровна сказала, что мы можем пока у вас пожить. Ну, временно, пока Колян работу не найдёт. А то в общаге совсем холодно, батареи еле греют.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Пожить? У нас? Временно?
Из спальни вышла свекровь. Она держала в руках мою новую блузку, которую я купила на распродаже и ещё ни разу не надевала.
— О, примеряю, — сказала она, заметив мой взгляд. — Хорошая кофточка, мягкая. Ты где брала? Мне тоже такую надо. Сорок шестой размер, я смотрю, у тебя. А я сорок восьмой ношу, но, может, растянется.
— Зинаида Фёдоровна, — сказала я, и голос мой дрожал. — Что здесь происходит?
Она удивлённо подняла брови.
— Как что? Мы переезжаем. Танька с Коляном пока тут поживут, а мы с тобой и Сашкой в комнате поместимся. Ты не переживай, я не занимаю много места. И готовить буду, а то вы вечно всухомятку.
Я перевела взгляд на Сашу. Он стоял в углу, бледный, и смотрел в пол.
— Саша, — сказала я. — Ты это слышишь?
Он поднял голову. В глазах у него была тоска.
— Лена, это временно, — пробормотал он. — Ну, пожалуйста, не скандаль. Они же родня.
Родня. Это слово било по ушам, как пощёчина.
Я снова посмотрела на свою квартиру. На дядю Коляна в трусах на моём диване. На детей, разбрасывающих мои игры. На свекровь, примеряющую мою блузку. На Таньку, хозяйничающую на моей кухне.
И на мужа, который стоял и молчал.
— Нет, — сказала я тихо. — Нет.
— Чего нет? — не поняла свекровь.
— Я сказала нет, — повторила я громче. — Никто здесь не будет жить. Ни временно, ни постоянно. Это моя квартира. Моя и Сашина. И я не давала согласия на то, чтобы здесь селились посторонние люди.
Танька выронила тарелку. Та разбилась о кафель.
— Ты чего, Лена? — она смотрела на меня с искренним недоумением. — Какие же мы посторонние? Мы родня.
— Для меня посторонние, — отрезала я. — Собирайте вещи и уходите. Немедленно.
Свекровь побагровела. Она сняла мою блузку, бросила её на пол и шагнула ко мне.
— Ах ты дрянь! — закричала она. — Да кто ты такая, чтобы указывать! Я Сашку родила! Я в эту квартиру деньги вкладывала! Это и моя квартира тоже! Я имею право!
— Не имеете, — сказала я. — Никакого права. Деньги вы дали добровольно, без расписок. Квартира оформлена на нас с Сашей в равных долях. И я запрещаю вам здесь находиться.
Дядя Колян наконец оторвался от телевизора. Он встал с дивана, натягивая штаны, и надвинулся на меня.
— Слышь, мелкая, — начал он. — Ты бы попридержала язык. А то мы быстро тебе объясним, кто тут главный.
Он был выше меня на голову и шире в два раза. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Но отступать было некуда.
— Саша, — позвала я, не оборачиваясь. — Ты будешь что-нибудь делать?
За моей спиной было тихо. Я обернулась.
Саша стоял, вжав голову в плечи, и молчал. Он смотрел на Коляна, на мать, на меня — и молчал.
Я всё поняла.
— Хорошо, — сказала я. Развернулась, подошла к вешалке, взяла куртку и сумку. — Тогда я ухожу.
— Лена, подожди! — крикнул Саша.
Но я уже открывала дверь.
— Куда ты пойдёшь? — крикнула вслед свекровь. — Это не твоя квартира, ты здесь никто!
Я вышла на лестницу и захлопнула дверь. Стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела на железную поверхность. За ней слышались голоса, крики, детский плач. А потом всё стихло.
Я спустилась вниз, вышла на улицу и побрела в никуда. Вечерело. Зажигались фонари. Мимо проходили люди, спешили по своим делам, домой, к семьям. А у меня не было дома. И семьи, кажется, тоже не было.
Я достала телефон. Подумала, кому позвонить. Маме? Но мама в другом городе, она будет переживать, она не поможет. Подругам? У всех свои семьи, свои заботы. Я осталась одна.
Прошла два квартала, села на лавочку у какого-то магазина. Сидела и смотрела на проезжающие машины. В голове было пусто и холодно.
Через час позвонил Саша. Я сбросила. Он позвонил снова. Я снова сбросила. Потом пришло сообщение:
«Лена, прости. Вернись, пожалуйста. Они ушли. Мы поговорим».
Я смотрела на экран и не знала, что делать. Верить? Возвращаться? Или всё кончено?
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила свекровь. Я удивилась, но ответила.
— Лена, — голос у неё был какой-то другой, не командный, а жалобный. — Ты прости нас, Христа ради. Мы погорячились. Колян дурак, я дура. Вернись, Сашка места себе не находит. Мы больше не придём, честное слово. Только вернись.
Я молчала.
— Лена, ты слышишь? — продолжала она. — Я всё поняла. Квартира ваша, мы никто. Деньги те не считай, подарила, значит подарила. Только не ломай семью. Сашка тебя любит, я же вижу.
Я слушала и не верила. Неужели она правда поняла? Или это очередной хитрый ход?
— Я подумаю, — сказала я и отключилась.
Сидела ещё долго, пока совсем не стемнело. Потом встала и медленно побрела обратно. К дому. К мужу. К неизвестности.
Я шла обратно медленно, будто ноги налились свинцом. Каждый шаг давался с трудом. В голове крутились обрывки фраз: «Ты здесь никто», «Это и моя квартира», «Вернись, они ушли». Я не знала, кому верить. Свекровь никогда не извинялась просто так. Если она и позвонила, значит, ей что-то нужно.
Возле подъезда я остановилась. Посмотрела наверх, на окна нашей квартиры. Там горел свет. За шторой мелькнула тень. Саша. Я достала ключи и вошла в подъезд.
Лифт вызывать не стала, пошла пешком. Три лестничных пролёта, один за другим. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к двери, прислушалась. Тишина. Только где-то в соседней квартире лаяла собака да работал телевизор.
Я вставила ключ в замок, повернула. Щелчок. Дверь открылась.
В прихожей было пусто. Чужих кроссовок нет, курток нет. Только наши с Сашей вещи висели на вешалке. На полу — осколки разбитой тарелки, так и не убранные. Я прошла дальше.
В комнате горел торшер. На диване, сжавшись в комок, сидел Саша. Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он плакал. Взрослый мужик, а по щекам текли слёзы.
— Лена, — сказал он хрипло. — Ты вернулась.
Я остановилась в дверях.
— Они ушли?
Он кивнул, вытирая лицо ладонью.
— Ушли. Я их выгнал.
Я не поверила. Выгнал? Саша, который всю жизнь боялся матери? Саша, который никогда не мог сказать ей поперёк слова?
— Как? — спросила я.
Отяжелев, я прошла в комнату и села в кресло напротив дивана. Саша смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что мне стало почти жаль его.
— После того как ты ушла, мать начала орать, — начал он тихо. — Что ты неблагодарная, что я тряпка, что она всю жизнь на меня положила. Колян тоже влез, начал говорить, что раз ты ушла, значит, не больно-то и нужна. А я смотрел на них и вдруг понял: это они разрушили мою семью. Не ты, не я, а они.
Он замолчал, сглотнул.
— Я встал и сказал: уходите. Все. Немедленно. Мать сначала не поняла, думала, шучу. Потом начала орать ещё громче. Колян ко мне подошёл, схватил за грудки, хотел ударить. А я не отступил. Сказал: бей, но потом ты из тюрьмы уже не выйдешь, здесь соседи вызвали полицию, участок рядом. Он отступил.
Я слушала и не верила. Это говорил мой Саша? Тот, кто всегда уступал, молчал, уходил в тень?
— Мать кричала, что проклянёт меня, что я не сын ей больше, — продолжал он. — Что она напишет заявление на квартиру, что докажет, что это её деньги. Я сказал: пиши, доказывай. Но сначала уйди из моего дома. И они ушли. Все.
Я молчала, переваривая услышанное.
— А почему тарелка разбита? — спросила я, кивнув в сторону прихожей.
— Танька, когда уходила, швырнула её об пол, — устало ответил Саша. — Сказала, что мы ещё пожалеем. Что без них пропадём.
Я горько усмехнулась.
— И что теперь? Ты веришь, что они оставят нас в покое?
Саша поднял на меня глаза.
— Не знаю, Лена. Но я больше не позволю им так с нами обращаться. Я обещаю.
Я смотрела на него и понимала, что хочу верить. Очень хочу. Но внутри сидел холодный червячок сомнения.
— Саша, — сказала я медленно. — Если они придут снова, если твоя мать опять начнёт командовать, что ты будешь делать?
Он выпрямился.
— То же самое. Я не пущу их. Это наш дом.
— А если она скажет, что у неё сердце прихватило?
Он замялся, всего на секунду, но я это заметила.
— Лена, ну как я могу? Если правда плохо станет?
— А если это будет ложь? Очередная манипуляция?
Он опустил голову.
— Не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, как отличить.
Я встала, подошла к нему, села рядом. Взяла его за руку.
— Саша, послушай меня. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Но я больше не хочу жить в этом кошмаре. Давай договоримся: никаких незапланированных визитов. Никаких «мы же родня». Если твоя мать хочет прийти, она звонит заранее, и мы обсуждаем, когда нам удобно. Если она приходит без спроса, мы не открываем. Идёт?
Он кивнул.
— И ещё, — добавила я. — Если она снова начнёт разговоры про деньги, про долю в квартире, я обращусь к юристу. Пусть объяснит ей, что никаких прав у неё нет. Ты согласен?
Саша поморщился, но снова кивнул.
— Согласен.
Мы сидели так долго, держась за руки. Потом я встала, взяла веник и совок, пошла убирать осколки. Саша подошёл, хотел помочь, но я остановила его.
— Отдыхай. Я сама.
Я убирала и думала о том, что этот вечер мог стать последним в нашей семье. Но мы выстояли. Пока.
Утром следующего дня мы проснулись рано. Саша сам сходил в магазин, купил продукты, приготовил завтрак. Мы сидели на кухне, пили кофе, и впервые за долгое время было спокойно. За окном светило солнце, в комнате пахло свежесваренным кофе, и ничего не напоминало о вчерашнем кошмаре.
— Лена, — сказал Саша, отставляя чашку. — Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда больше не допущу такого.
Я улыбнулась.
— Я знаю, Саш. Я верю.
День прошёл в хлопотах. Мы разбирали коробки, вешали полки, расставляли книги. Всё делали вместе, и это было похоже на то, о чём я мечтала. К вечеру мы устали, но это была приятная усталость.
Я готовила ужин, Саша помогал резать овощи. Мы включили музыку, разговаривали, смеялись. И вдруг зазвонил телефон. Сашин.
Он посмотрел на экран, и лицо его изменилось.
— Мама, — сказал он тихо.
У меня внутри всё оборвалось.
— Не бери, — попросила я.
— Лена, а вдруг что-то случилось?
— А вдруг это опять игра?
Мы смотрели друг на друга. Телефон всё звонил. Потом затих. Но через минуту зазвонил снова. И ещё раз.
Саша не выдержал, взял трубку.
— Мам? — сказал он осторожно. — Что случилось?
Я слышала только его ответы, но по лицу видела, что происходит что-то нехорошее.
— Когда? — спросил он. — В какой больнице? Я сейчас приеду.
Он нажал отбой и посмотрел на меня.
— Лена, мама в больнице. У неё гипертонический криз, давление под двести. Её скорая увезла. Танька звонила, плачет. Говорит, мама просит меня приехать.
Я молчала. В голове крутилось: правда или ложь? Может, они сговорились?
— Лена, я должен поехать, — Саша уже снимал фартук. — Если это правда, я себе не прощу.
— А если ложь? — спросила я тихо.
Он остановился.
— Тогда я вернусь и скажу ей всё, что думаю. Но сначала я должен убедиться.
Я понимала его. Сама бы я, наверное, поехала. Но внутри всё кипело от обиды и недоверия.
— Хорошо, — сказала я. — Езжай. Но я с тобой не поеду.
Саша подошёл, обнял меня.
— Я понимаю. Я быстро. Только узнаю и вернусь.
Он оделся и ушёл. А я осталась одна в квартире. Стояла посреди кухни, смотрела на нарезанные овощи, на остывающий ужин и не знала, что делать.
Время тянулось бесконечно. Я убрала еду в холодильник, вымыла посуду, переставила книги на полке, протёрла пыль. А Саши всё не было.
Прошёл час. Два. Три.
Я начала звонить ему сама. Сначала он не брал трубку. Потом сбросил. Потом прислал сообщение: «Всё нормально, позже перезвоню».
Я села на диван и уставилась в стену. Опять. Опять он там, опять они его забрали. И я снова одна.
За окном стемнело. Я включила свет, но он не спасал от темноты внутри. Я понимала, что это, возможно, действительно больница. Но почему он не звонит? Почему не рассказывает?
В одиннадцатом часу раздался звонок в домофон. Я подошла, нажала кнопку.
— Кто?
— Я, — голос Саши. Уставший, хриплый.
Я открыла. Через несколько минут он вошёл в квартиру. Вид у него был измученный.
— Ну? — спросила я.
Он сел на табуретку, снял куртку.
— Правда. Криз, давление, сейчас в реанимации. Врачи сказали, если бы позже привезли, мог быть инсульт.
Я молчала.
— Я сидел там, в коридоре, с Танькой. Она плакала, просила прощения за вчерашнее. Говорит, Колян запил, ушёл в запой, она одна с детьми. Мать ругала её, что не доглядела.
Саша поднял на меня глаза.
— Лена, я не знаю, что делать. Она же мать. Даже если она была неправа, она моя мать.
Я подошла и села рядом.
— Саш, я понимаю. Но мы не можем вернуться к тому, что было. Ты обещал.
— Я помню, — кивнул он. — И я не отказываюсь. Просто сейчас не могу её бросить.
Я вздохнула.
— Хорошо. Пусть лечится. Но когда она выйдет, разговор будет жёсткий. Либо она принимает наши правила, либо мы перестаём общаться.
Саша обнял меня, уткнулся лицом в плечо.
— Спасибо, Лена. Я справлюсь.
Мы просидели так до полуночи, а потом пошли спать. Но я долго не могла уснуть, глядя в потолок и слушая дыхание мужа.
Война не закончилась. Она только начиналась.
Неделя после больницы была похожа на хождение по тонкому льду. Саша каждый день ездил к матери, сначала в реанимацию, потом, когда её перевели в обычную палату, просто сидел рядом. Я не возражала. В конце концов, это его мать, и если с ней действительно случилась беда, я не могла запретить ему быть там.
Но с каждым днём он возвращался всё позже. Сначала к шести, потом к восьми, потом к десяти. И каждый раз уставший, молчаливый, с каким-то виноватым выражением лица.
— Как она? — спрашивала я каждый вечер.
— Нормально, — отвечал он. — Давление стабилизировали. Врачи говорят, ещё недельку подержат и выпишут.
Я кивала и шла накрывать ужин. Мы ели молча. Он смотрел в тарелку, я смотрела на него. Разговоры не клеились.
На пятый день я не выдержала.
— Саш, что происходит? — спросила я прямо, когда он снова пришёл в одиннадцатом часу. — Ты приходишь, молчишь, смотришь в стену. Расскажи мне.
Он поднял на меня глаза. В них была усталость и какая-то обречённость.
— Мама просит прощения, — сказал он тихо. — Говорит, что была неправа. Что наговорила лишнего. Что хочет помириться с тобой.
Я усмехнулась.
— И ты веришь?
— Лена, она в больнице лежит, под капельницами. Она плакала, просила передать, что больше никогда не будет лезть. Что квартира наша, что деньги она подарила, а не в долг.
Я молчала. Слишком хорошо я знала Зинаиду Фёдоровну, чтобы поверить в такое быстрое перерождение.
— А что Танька с Коляном? — спросила я.
— Танька приходила один раз, извинялась. Говорит, Колян запил сильно, она его выгнала. Живёт пока у подруги с детьми.
— А свекровь что?
— Говорит, что Таньку к себе не пустит, пока та с Коляном не разберётся. Что устала от их проблем.
Я слушала и не верила. Слишком гладко всё звучало. Слишком правильно.
— И что ты хочешь? — спросила я.
Саша подошёл, взял меня за руку.
— Лена, когда маму выпишут, она хочет прийти к нам. Поговорить. При тебе. Сказать всё, что думает. Ты согласна?
Я смотрела на него и понимала, что отказываться бесполезно. Если я скажу нет, он будет мучиться, думать, что я злопамятная, что не даю шанса. А если скажу да — рискну снова нарваться на тот же кошмар.
— Хорошо, — сказала я после долгой паузы. — Пусть приходит. Но при одном условии: ты будешь рядом. И если она снова начнёт... я встану и уйду. Навсегда.
Саша побледнел, но кивнул.
— Договорились.
Свекровь выписали через десять дней. Саша ездил за ней в больницу, помог собрать вещи, отвёз домой. А вечером позвонил.
— Лена, мама спрашивает, можно завтра прийти? Часа в три, после обеда?
Я сжала трубку.
— Можно, — ответила ровно. — Приходите.
Всю ночь я не спала. Ворочалась, думала, прокручивала в голове возможные сценарии. То представляла, как свекровь снова начинает командовать, и я выставляю её за дверь. То думала, что она действительно изменилась, и мы как-то наладим отношения. К утру голова гудела, а глаза слипались.
Саша ушёл на работу, сказав, что отпросится к трём и будет дома. Я осталась одна. Убрала квартиру, хотя она была чистая. До блеска натёрла полы, переставила цветы на подоконнике, достала красивую скатерть, которую берегла для особых случаев. Сама не знала, зачем. Наверное, хотела показать, что у нас всё хорошо. Что мы справляемся. Что без них нам лучше.
Ровно в три раздался звонок в домофон. У меня ёкнуло сердце. Я нажала кнопку, открыла дверь и встала в прихожей, ожидая.
Они поднимались медленно. Я слышала шаги, тяжёлое дыхание, потом голос свекрови:
— Ой, лифт не работает, что ли? Третий этаж, а я после больницы еле ноги таскаю.
Саша что-то отвечал, но слов я не разобрала.
Дверь открылась. На пороге стояла Зинаида Фёдоровна. Она похудела, осунулась, под глазами залегли тёмные круги. Одета была в строгое тёмное платье, волосы убраны назад. В руках она держала небольшой пакет.
За её спиной маячил Саша с обеспокоенным лицом.
— Здравствуй, Лена, — сказала свекровь тихо, даже робко. — Можно войти?
Я посторонилась.
— Проходите, Зинаида Фёдоровна.
Она вошла, остановилась у порога и, к моему изумлению, начала разуваться. Аккуратно сняла туфли, поставила их на коврик, достала из пакета домашние тапочки и переобулась.
— Я свои принесла, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Чтоб полы вам не пачкать. Ламинат-то светлый, сразу видно, если с улицы.
Я молчала, не зная, что сказать. Саша за её спиной смотрел на меня с надеждой.
— Проходите на кухню, — наконец выговорила я. — Чай будете?
— Спасибо, дочка, не откажусь.
Дочка. Она назвала меня дочкой. Я не помнила, чтобы она когда-нибудь так меня называла.
Мы прошли на кухню. Свекровь села на табуретку, огляделась.
— Красиво у вас, — сказала она. — Уютно. Шторы новые повесили? Другие вроде были.
— Те, что вы видели, я в спальню перевесила, — ответила я, ставя чайник. — А эти купили на распродаже.
— Молодец, хозяйственная, — одобрительно кивнула она.
Я поставила на стол чашки, сахарницу, вазочку с печеньем. Свекровь смотрела на мои руки и молчала. Саша сидел рядом, напряжённый, как струна.
— Лена, — начала она, когда я села напротив. — Я пришла извиниться.
Я подняла на неё глаза.
— Я много чего наговорила, — продолжала она, теребя край скатерти. — И про квартиру, и про деньги, и про то, что ты невестка неправильная. Всё это от глупости, от гордыни. Я думала, что раз я мать, значит, мне всё можно. А в больнице лежала, думала, вспоминала, как ты при мне три года в уголке жила, терпела, не жаловалась. Как Сашка на тебя смотрит. Как ты за ним ухаживаешь, как квартиру эту поднимала.
Она замолчала, вытерла глаза платком.
— Прости меня, дочка, если сможешь. Я больше не буду лезть. Квартира ваша, живите как хотите. Я буду звонить, спрашивать, можно ли прийти. И если скажешь нет, я пойму.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Неужели это та самая женщина, которая орала на меня, перебирала мои вещи, пыталась вселить сюда Таньку с детьми?
— Зинаида Фёдоровна, — сказала я осторожно. — Я вам верю. Но мне нужно время. Чтобы поверить до конца.
Она закивала.
— Конечно-конечно, я понимаю. Сколько надо, столько и бери. Я не тороплю.
Мы пили чай. Говорили о погоде, о больнице, о том, какие теперь цены в магазинах. Ни слова о прошлом, ни намёка на упрёки. Как будто ничего и не было.
Когда она уходила, я проводила её до двери. В прихожей она остановилась, повернулась ко мне.
— Лена, я вот ещё что хотела сказать. Насчёт денег тех, пятидесяти тысяч. Я серьёзно, это подарок. Никакой доли я не требую. Если хотите, я даже расписку напишу, что претензий не имею.
Я покачала головой.
— Не надо расписки. Я верю.
Она улыбнулась, впервые за весь день искренне.
— Спасибо, дочка. Береги Сашку. И себя береги.
Она ушла, а я стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. Подошёл Саша, обнял меня.
— Ну что? — спросил он тихо. — Кажется, пронесло?
— Кажется, да, — ответила я, но в голосе не было уверенности.
Прошло две недели. Свекровь звонила раз в два-три дня, спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Один раз попросилась в гости, мы договорились на выходные, она пришла, принесла пирожки, посидела часа два и ушла. Всё было мирно, спокойно, даже скучно. Танька не появлялась, дядя Колян тоже. Мы начали привыкать к новой жизни.
Но однажды вечером, когда мы с Сашей смотрели телевизор, в дверь позвонили. Не в домофон, а прямо в дверь. Резко, настойчиво, несколько раз подряд.
Саша пошёл открывать. Я слышала, как щёлкнул замок, а потом женский крик:
— Саша, помоги! Колян совсем с катушек слетел, меня из дома выгнал, дети голодные, я не знаю, куда идти!
Танька.
Я вышла в прихожую. Танька стояла на пороге, растрёпанная, в грязной куртке, с двумя детьми, которые жались к её ногам. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Пустите, хоть на ночь, — запричитала она, увидев меня. — Лена, прости ради бога, я помню, что обещала не приходить, но сил моих нет. Он пьяный, буянит, менты приезжали, а он и их послал. Я боюсь, что он детей покалечит.
Я смотрела на неё, на детей, и внутри всё сжималось. Если я пущу их сейчас, это никогда не закончится. Но если не пущу, а с детьми что-то случится, я себе не прощу.
Саша стоял рядом и молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах был вопрос.
— Заходите, — сказала я, наконец. — На одну ночь.
Танька бросилась обнимать меня, но я отстранилась.
— Только на одну ночь. Завтра утром идёте в полицию, пишете заявление, ищете убежище для женщин с детьми. У нас не гостиница.
Она закивала, хватая детей за руки и втаскивая их в прихожую.
— Конечно-конечно, завтра же пойду. Спасибо, Леночка, спасибо, родная.
Дети смотрели на меня испуганными глазами. Тот, что постарше, узнал меня.
— Тётя Лена, а у вас есть что поесть? Мы голодные.
Я вздохнула и пошла на кухню. Достала остатки ужина, разогрела, накормила детей. Танька сидела за столом, пила чай и всё время курила в форточку.
— Колян совсем озверел, — рассказывала она. — Как выпил после того случая, так и не просыхал. Работу бросил, деньги мои пропивает. Вчера пришёл, начал орать, что я ему жизнь сломала. Я сказала, уходи, а он меня ударил. При детях.
Я молчала. Саша сидел в комнате, делал вид, что смотрит телевизор, но я знала, что он всё слышит.
— А где свекровь? — спросила я. — Почему ты к ней не пошла?
Танька горько усмехнулась.
— Звонила я ей. Она сказала, что устала от наших проблем, что сама еле живая после больницы, и чтобы я не смела к ней соваться. Сказала, мы теперь сами по себе.
Я удивилась. Зинаида Фёдоровна отказала родной невестке? Вот это новость.
— Ладно, — сказала я. — Завтра разберёмся. Спать будете в комнате, на полу, я дам одеяла. Детей уложите.
Я постелила им в гостиной. Достала старые одеяла, подушки, которые мы хранили на антресолях. Танька уложила детей, они быстро уснули, уставшие от пережитого. Сама она сидела на кухне, курила и смотрела в окно.
Я зашла в спальню, где Саша уже лежал в кровати.
— Ну и что дальше? — спросила я шёпотом.
— Не знаю, Лен, — ответил он. — Утром видно будет.
Утром Танька встала рано. Я слышала, как она гремит на кухне, как разговаривает с детьми. Когда я вышла, она уже накрыла на стол: каша, бутерброды, чай.
— Я продукты свои купила, — сказала она торопливо. — В магазин сходила, пока вы спали. Не подумайте, что я на халяву.
Я удивилась ещё больше. Танька, которая всегда норовила сесть на шею, сама купила продукты?
— Спасибо, — сказала я.
Мы позавтракали молча. После завтрака Танька собрала детей и подошла ко мне.
— Лена, я пойду. В полицию, как обещала. И в кризисный центр, мне соседка говорила, есть такой. Спасибо тебе, что пустила. Я твой должник.
Я кивнула.
— Удачи.
Они ушли. Я закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней лбом. Саша подошёл, обнял.
— Ты молодец, — сказал он. — Я горжусь тобой.
— Не надо мной гордиться, — ответила я. — Просто я человек.
Вечером позвонила свекровь. Саша взял трубку, они о чём-то поговорили, потом он передал трубку мне.
— Лена, это я, — голос Зинаиды Фёдоровны звучал виновато. — Танька мне звонила, рассказала, что вы их приютили. Спасибо тебе. Я не смогла, сил нет, а ты смогла.
Я молчала.
— Я подумала, — продолжала она. — Может, нам вместе как-то помочь им? Я деньгами, ты советом? Танька всё-таки не чужая, дети мои внуки.
Я вздохнула.
— Посмотрим, Зинаида Фёдоровна. Пусть сначала встанут на ноги.
— Хорошо, дочка. Я позвоню завтра. Не сердись на меня.
— Не сержусь.
Я положила трубку и посмотрела на Сашу.
— Кажется, мир, — сказала я. — Но какой ценой.
Он обнял меня крепко-крепко.
— Мы справимся. Вместе.
Полгода пролетело как один длинный, насыщенный день. Я оглядывалась назад и с трудом верила, что всё это случилось с нами. Та зима, тот кошмар с родственниками, моё бегство из собственной квартиры — всё это отодвинулось куда-то далеко, как страшный сон, который просыпаясь, с трудом вспоминаешь.
Мы с Сашей наконец-то доделали ремонт. Купили нормальную мебель, обставили спальню, повесили в гостиной красивые шторы, которые я присмотрела ещё год назад. В квартире появился уют, запах домашней выпечки и цветов. Я развела на подоконниках фиалки, и они радовали глаз нежными соцветиями.
Саша получил повышение на работе. Теперь он мастер смены, и зарплата стала чуть больше. Мы начали откладывать на машину, о которой давно мечтали. Жизнь налаживалась.
Танька с детьми устроилась в кризисном центре. Первое время она звонила часто, почти каждый день. Плакала, жаловалась, просила советов. Я слушала, иногда что-то подсказывала, но старалась держать дистанцию. Не потому что злилась, а потому что боялась снова впустить их в свою жизнь слишком близко.
Через три месяца ей помогли с временным жильём — небольшая комната в общежитии для матерей с детьми. Танька устроилась на работу, сначала уборщицей в тот же центр, потом перешла на вакансию помощника воспитателя. Говорила, что дети тянутся к ней, а ей нравится с ними возиться.
Колян объявился через полгода. Пришёл к нам, трезвый, похудевший, в чужой куртке. Саша открыл дверь и сначала не узнал его.
— Колян? — удивился он.
— Здорово, брат, — сказал дядя Колян, переминаясь с ноги на ногу. — Я это... поговорить пришёл.
Я выглянула из кухни, увидела его и напряглась. Саша обернулся на меня, я кивнула — пусть заходит.
Он вошёл, разулся сам, без напоминаний. Прошёл на кухню, сел на краешек табуретки.
— Чай будешь? — спросила я.
— Буду, Лен, спасибо, — ответил он тихо.
Я поставила чайник, села напротив. Саша пристроился рядом.
— Я это... прощения пришёл просить, — начал Колян, глядя в стол. — Вёл себя как последний козёл. И перед тобой, Лена, и перед Сашкой, и перед Танькой с пацанами. Всё понимаю, слов нет, одни оправдания.
— Ты где сейчас? — спросил Саша.
— В вытрезвителе был, потом в клинике, лечился, — Колян вздохнул. — Три месяца не пью. Работу нашёл, живу пока у знакомого на стройке, в вагончике. Хочу с Танькой помириться, детей увидеть. Она не берёт трубку.
Я молчала, слушая его. Голос был другой, не тот пьяный, наглый, каким он орал тогда в нашей квартире. Тихий, усталый, взрослый.
— Колян, а ты уверен, что не сорвёшься? — спросила я прямо.
Он поднял на меня глаза. В них была боль.
— Не уверен, Лен. Но хочу попробовать. Ради пацанов. Ради Таньки. Если она, конечно, простит.
Я протянула ему чашку с чаем.
— Танька в центре, на Малой Октябрьской, знаешь такой?
— Знаю, — кивнул он. — Но туда без направления не пускают. А мне нужно с ней поговорить.
Саша переглянулся со мной.
— Я могу позвонить ей, — сказала я. — Спросить, захочет ли она встретиться.
Колян оживился.
— Позвони, Лен, пожалуйста! Скажи, что я завязал. Что работу нашёл. Что прощения прошу.
Я взяла телефон, вышла в коридор. Танька ответила после второго гудка.
— Лена? — удивилась она. — Что-то случилось?
— Тань, тут Колян пришёл. Трезвый, говорит, лечился, работу нашёл. Просит встречи с тобой. Что мне ему сказать?
В трубке повисла тишина. Я слышала только дыхание Таньки.
— Он правда трезвый? — спросила она наконец.
— Правда. Я вижу.
— И работу нашёл?
— Говорит, да.
Снова пауза.
— Лена, я боюсь, — призналась Танька. — Столько раз уже было: он обещает, а потом срывается. Дети его боятся. Я сама боюсь.
— Я понимаю, — сказала я. — Но если не дать шанс, будешь всю жизнь думать: а вдруг? Может, встретиться на нейтральной территории, где-нибудь в парке, при людях?
Танька вздохнула.
— Ладно. Пусть приходит завтра в два к нашему центру. Там скамеечки есть. Я выйду.
Я вернулась на кухню.
— Завтра в два, у центра. Не опаздывай.
Колян просиял, вскочил, хотел обнять меня, но осекся.
— Спасибо, Лен. Спасибо, брат. Я не подведу.
Он ушёл, а мы с Сашей долго сидели молча.
— Думаешь, получится? — спросил он.
— Не знаю, Саш. Но если не получится, они хотя бы попробовали.
На следующий день я места себе не находила. В два часа позвонила Танька.
— Лена, он пришёл, — голос у неё был странный, будто она плакала. — Трезвый. Принёс детям игрушки, извинялся. Сказал, что будет доказывать делом. Я разрешила ему видеться с пацанами по выходным, под присмотром.
— А сама?
— Сама пока не готова. Но он сказал, что подождёт. Сколько надо.
Я выдохнула.
— Ну, держись. Если что — звони.
— Спасибо, Лена. Ты не представляешь, как я тебе благодарна.
— Да ладно, — ответила я. — Мы же родня.
И сама удивилась этим словам. Но они прозвучали иначе, чем тогда, в устах свекрови. Не как требование, не как приказ, а просто как констатация факта.
Зинаида Фёдоровна теперь звонила раз в неделю, строго по воскресеньям. Спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Иногда приходила в гости, всегда предварительно договариваясь. Приносила пирожки, варенье, соленья. Сидела час-полтора, пила чай, рассказывала о своих новостях и уходила. Ни разу больше не позволила себе критики или вторжения.
Однажды я застала её в прихожей, когда она разувалась. На ней были аккуратные домашние тапочки, которые она носила с собой в пакете. Я вспомнила тот первый раз, белые туфли на каблуке и грязные следы на ламинате. Улыбнулась про себя.
— Чего улыбаешься, дочка? — спросила она.
— Да так, — ответила я. — Хорошо, что вы пришли.
В конце лета я поняла, что беременна. Два теста, один за другим, показали яркие две полоски. Я сидела на краю ванны, смотрела на них и не верила. Мы не планировали так быстро, но, видимо, судьба решила иначе.
Вечером я сказала Саше. Он сначала замер, потом подхватил меня на руки и закружил по комнате.
— Я буду папкой! — кричал он. — Ленка, ты слышишь? Я буду папкой!
Мы оба плакали и смеялись одновременно. А потом я сказала:
— Надо маме твоей сообщить.
Саша замер.
— Ты уверена?
— Да. Она бабушка. Имеет право знать.
Зинаида Фёдоровна примчалась через час, хотя мы просили не торопиться. Привезла с собой целый пакет детских вещей — распашонки, пелёнки, крошечные носочки.
— Это ещё рано, — улыбнулась я.
— Ничего не рано, — отрезала она, но тут же спохватилась. — Ой, прости, Лена, я опять командую. Хочешь, я уберу пока? Когда родишь, пригодится.
Я рассмеялась.
— Оставьте, Зинаида Фёдоровна. Пусть лежат.
Она просияла.
Следующие месяцы пролетели в заботах. Я ходила на работу, сколько могла, потом ушла в декрет. Танька иногда забегала, помогала с уборкой, приносила продукты. Колян действительно держался, работал на стройке, по выходным забирал детей. Они с Танькой начали потихоньку общаться, но вместе пока не жили. Танька говорила: «Не тороплюсь, пусть год продержится».
Зинаида Фёдоровна стала чаще приходить. Вязала носочки и пинетки, консультировала меня по поводу беременности, но мягко, без напора. Однажды я застала её за мытьём полов на кухне.
— Вы что делаете? — удивилась я.
— Да я сама, Лена, тебе же тяжело, — засуетилась она. — Я быстро, я аккуратно.
— Зинаида Фёдоровна, сядьте, пожалуйста, — сказала я твёрдо. — Я сама. Если захочу помощи, попрошу. Договорились?
Она послушно села, глядя на меня с уважением.
— Хорошо, дочка, как скажешь.
Я помыла полы, села рядом.
— Знаете, — сказала я. — Я вам благодарна. За то, что приняли меня. За то, что стараетесь.
Она вдруг расплакалась.
— Это ты меня прости, Лена. Я столько гадостей тебе наговорила. А ты вон какая — и Таньку приютила, и Коляну шанс дала, и меня не выгнала. Золотое у тебя сердце.
Я обняла её. Впервые по-настоящему.
Роды были тяжёлыми, но всё обошлось. Девочка, три двести, пятьдесят два сантиметра. Мы назвали её Аней, в честь моей бабушки.
В роддом приехали все. Саша, Зинаида Фёдоровна, Танька с детьми. Даже Колян пришёл, стоял в коридоре с огромным букетом, мял в руках и стеснялся. Дети подарили рисунок, на котором была нарисована семья: мама, папа, малышка и все остальные, с подписями.
Я смотрела на них и думала о том, какой длинный путь мы прошли. От ненависти, скандалов, взаимных претензий — к этому моменту. К маленькой девочке на руках, к людям, которые стояли вокруг и улыбались.
Через месяц мы пригласили всех на крестины. Зинаида Фёдоровна вызвалась стать крёстной, но я мягко объяснила, что крёстная должна быть другого возраста, по традиции. Она не обиделась, только кивнула и сказала: «Дело хозяйское».
Крёстной стала моя подруга детства, крёстным — Сашин друг с работы. Но Зинаида Фёдоровна всё равно была главной бабушкой, носилась с Аней, сюсюкала, вязала ей кофточки и платья.
Вечером после крестин мы сидели на кухне большой компанией. Саша, я, Зинаида Фёдоровна, Танька с детьми и Колян. Дети играли в комнате, мы пили чай с пирогами. Кто-то включил негромкую музыку.
— Лена, — сказала вдруг Танька. — А помнишь, как я тогда к тебе вломилась с пацанами, и ты меня выгнала?
— Помню, — улыбнулась я.
— Дура я была, — вздохнула она. — Извини ещё раз.
— Да проехали уже.
Колян поднял кружку с чаем.
— Давайте выпьем за семью. За то, что мы вместе.
Все чокнулись. Даже дети прибежали, подставили свои чашки с соком.
Зинаида Фёдоровна смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.
— Спасибо тебе, дочка, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — За всё спасибо.
Я сжала её руку под столом.
Поздно вечером, когда все разошлись, мы с Сашей стояли у окна и смотрели на спящую Аню. Она посапывала в кроватке, смешно нахмурив бровки.
— Счастлив? — спросила я.
— Безумно, — ответил он. — А ты?
— Я тоже.
Он обнял меня, и мы долго стояли так, слушая тишину. За окном шумел город, но здесь, в нашей квартире, было тепло, спокойно и надёжно.
— Знаешь, — сказал Саша. — Я боялся, что после всего, что было, у нас не получится нормальной семьи. А получилось.
— Получилось, — согласилась я. — Потому что мы хотели. И работали над этим.
Аня пошевелилась во сне, вздохнула и снова затихла. Я поправила ей одеяльце.
В прихожей зазвонил телефон. Я пошла посмотреть — эсэмэска от Таньки: «Дошли нормально. Спасибо за вечер. Ты лучшая».
Я улыбнулась и убрала телефон.
— Кто? — спросил Саша.
— Танька. Пишет, что дошли.
— Хорошо, что они есть, — сказал он. — Как ни крути, родня.
— Да, — кивнула я. — Родня.
И в этом слове теперь не было ни горечи, ни страха. Только тепло и усталое, выстраданное спокойствие.
Аня закряхтела, я взяла её на руки, прижала к себе. Маленькое тёплое тельце, сладкий запах молока. Моя дочка. Моя семья.
Мы пошли в спальню, уложили Аню в её кроватку, а сами легли рядом. Саша обнял меня, я закрыла глаза.
— Лена, — прошептал он. — Я люблю тебя.
— И я тебя.
За окном догорал закат, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Жизнь продолжалась. Обычная, сложная, иногда несправедливая, но наша.
И это было главным.