В январе 1938 года Пётр Кончаловский расстелил на полу мастерской огромный среднеазиатский ковёр, усадил на него своего старого друга и взялся за кисть.
Его друг, великий режиссёр Мейерхольд, только что потерял свой театр. Впереди его ждали арест и расстрел. Кончаловский это чувствовал. Он написал лицо человека, загнанного в угол, на фоне праздничных узоров.
Через год Мейерхольда увезут навсегда, а художник проживёт ещё семнадцать лет, и ни один волос не упадёт с его головы.
Как ему это удалось, сегодня я вам расскажу.
Холст получился огромный, два на два с лишним метра. Мейерхольд лежит на ковре, рядом фокстерьер, который, по воспоминаниям очевидцев, «пытался прикрыть хозяина лапами». Собака чувствовала то, что люди боялись сказать вслух. Лицо режиссёра серое, почти монохромное, а вокруг него яркие, праздничные узоры ковра. Контраст страшный.
Седьмого января 1938 года Комитет по делам искусств закрыл ГОСТИМ, театр Мейерхольда. Через полтора года режиссёра арестовали. Ещё через год расстреляли. Жену его, актрису Зинаиду Райх, убили в собственной квартире (дело списали на «неустановленных лиц»). А когда по Москве ходил лист с подписями против Мейерхольда, Кончаловский подписывать отказался. Добавлю от себя, что в тридцать восьмом году для этого требовались не столько убеждения, сколько крепкие нервы.
Но кто он был, этот художник, что мог себе такое позволить? Чтобы понять, отмотаем плёнку на сорок лет назад.
Двадцать первого февраля 1876 года в городе Славянске Харьковской губернии в семье издателя Петра Петровича Кончаловского-старшего родился сын, которого назвали тоже Петром. Отец был человек горячий, из тех, кого власть не жалует. В июне 1879-го его арестовали за пропаганду среди крестьян и сослали в Холмогоры. Имение конфисковали.
Брат художника, Максим Петрович, много лет спустя описал ту сцену в мемуарах. Отец сидел с газетой на берегу реки и собирался купаться. Подъехала жандармская карета и увезла его, а на земле одиноко осталась лежать одна газета. Мальчик запомнил мундиры с яркими пуговицами и встревоженное лицо матери.
Жена бросилась хлопотать за супруга. Генерал-губернатор Лорис-Меликов смилостивился и вернул Кончаловского-старшего из ссылки, прибавив от себя буквально следующее.
«Я его возвращаю, хоть он такой вредный, что следовало бы его повесить!»
Семья с шестью детьми перебралась в Харьков, а потом, в 1889 году, в Москву. Отец занялся издательским делом, выпускал Лермонтова и Пушкина, а иллюстраторами звал лучших. В квартире на правах друзей дома бывали Суриков и Врубель, заглядывал Серов.
Это ведь именно Кончаловский-старший первым разглядел Врубеля и заказал ему «Демона» для лермонтовского издания.
Маленький Петя рос среди холстов и запаха масляных красок, так что выбор профессии, читатель, был предрешён.
Отец, правда, желал сыну карьеры в естественных науках, но живопись победила. Коровин помог уговорить упрямого издателя отпустить юношу в Париж.
В 1896 году двадцатилетний Кончаловский уехал в академию Жюлиана и пробыл там два года. Париж перевернул его с ног на голову. Ван Гог и Сезанн, а с ними все импрессионисты.
Всё, чему учили в Петербургской Академии художеств (куда он поступил после Парижа), казалось теперь пресным и ненужным. В 1907 году Кончаловский получил звание художника, но радости ему это не доставило. Он смывал с холстов собственные работы, потому что писать «как принято» больше не мог, а как надо, ещё не нащупал.
А потом случилось событие, которое встряхнуло всю русскую живопись.
В декабре 1910 года на Большой Дмитровке открылась выставка с вызывающим названием «Бубновый валет». На жаргоне каторжников так называли шулера и мошенника (каково для вывески).
Кончаловский, Машков, Лентулов и Куприн собрали под одной крышей всё, что приличная публика считала безобразием. Критик написал в газете:
«Третьего дня я провёл несколько часов в сумасшедшем доме, притом среди буйно помешанных».
Другой, увидев портрет дочери Сурикова кисти Кончаловского, не выдержал.
«Что должен сказать гениальный Василий Иванович при виде размалёванного трупа своей живой дочери?»
А «гениальный Василий Иванович» промолчал и было отчего. Кончаловский к тому времени стал его зятем, женившись на Ольге Суриковой. Тесть и зять ездили вместе на этюды в Испанию, и старик Суриков, глядя на чужие краски, приговаривал:
— Смотри, Петя, вот они, настоящие драгоценные камни, а не краски!
В 1911 году «Бубновый валет» превратился в общество. Кончаловский стал председателем, Машков занял место секретаря, Куприн сел на казну. В том же году Кончаловский перевёл на русский книгу Эмиля Бернара о Сезанне, и товарищи тут же окрестили его «русским Сезанном». Сам он объяснял цели общества так.
«Всех нас объединяла потребность пойти в атаку против старой живописи».
Потом началась война, и Кончаловский ушёл на фронт добровольцем. Был ранен, вернулся домой, а тут грянула революция.
Многие собрали чемоданы и уехали. Кончаловский остался, но зачем?
Он остался, потому что жил не в политике, а в своих картинах. В 1912 году Кончаловский обосновался в мастерской на Большой Садовой, 10.
Дом, читатель, приметный. В соседнем подъезде квартировал Булгаков, и именно отсюда растёт «нехорошая квартира» из «Мастера и Маргариты». Этажом выше жил художник Якулов, у которого Есенин познакомился с Айседорой Дункан.
Как-то раз в мастерскую заявился Маяковский. По воспоминаниям внука, Андрея Кончаловского, поэт пришёл в жёлтой блузе, а из нагрудного кармана торчала морковка вместо платка. Кончаловский оглядел визитёра и захлопнул дверь.
— Футуристам здесь делать нечего.
Маяковский остался на лестнице (где, надо полагать, и съел свою морковку).
В двадцатые и тридцатые годы Кончаловский тихо сдвинулся от авангарда к реализму. Никаких колхозных побед и заводских гигантов, вместо этого натюрморты и портреты.
И цветы, много цветов.
В 1932 году он купил под Калугой усадьбу Бугры, где местный доктор Трояновский развёл десятки сортов сирени. Кончаловский влюбился в это место с первого взгляда. И пошло. Сирень в корзине, сирень на столе, сирень у открытого окна. Больше сорока полотен за двадцать лет! Одно из них, написанное в 1933 году, он сам назвал «Сирень в корзине. Героическая» (и попробуйте после этого сказать, что у человека не было чувства юмора).
Кончаловский говорил о цветах так. В них, утверждал он, содержится всё, что есть в природе, и чтобы разобрать строение розы, нужно положить не меньше труда, чем при изучении человеческого лица. Сирень стала его крепостью. Пока коллеги писали вождей и доярок, он писал лепестки и грозди.
А рядом на мольберте стоял портрет Мейерхольда. Помните? Яркий ковёр и серое лицо обречённого. Но главный вопрос оставался открытым. Когда же будет портрет вождя?
Вот мы и добрались до сути.
В 1937 году, в разгар Большого террора, всем академикам живописи поступило распоряжение. Написать к юбилею революции портрет товарища Сталина. Просьбой это назвать было трудно, а отказаться означало поставить себя под удар.
Внук художника, режиссёр Андрей Кончаловский, описал эту историю в книге «Низкие истины». К деду пришёл человек из соответствующих органов. Состоялся разговор, который стоит привести дословно.
— Портрет напишу, — сказал Кончаловский. — Но только если Иосиф Виссарионович будет мне каждый день позировать.
Человек опешил.
— Вы соображаете? У товарища Сталина нет времени. Делайте по фотографии.
— Не могу. Я реалист.
Андрей Кончаловский позже написал, что вместо портрета Сталина дед писал портрет человека, над которым уже был подвешен топор, от которого все бегали.
«Думаю, в этом был политический вызов», - добавлял внук и тут же оговаривался, дескать, диссидентство деду свойственно не было, человеком он был мягким, на принципы не напирал.
«Просто это был в лучшем смысле этого слова русский художник».
Вот в этом и состояла его тактика. Он не лез на баррикады, но и руку для поцелуя не протягивал. Сирень вместо портретов вождей, и лёгкая ирония вместо лозунгов.
Когда партийные критики наседали, нарком просвещения Луначарский отмахивался от них. Кончаловский, говорил он, «воспевает поэзию наших будней». И такая позиция оказалась спасительной.
В 1943 году ему дали Сталинскую премию первой степени, в 1946-м присвоили звание народного художника РСФСР.
В 1947-м избрали действительным членом Академии художеств.
Замете, за все это время художник не написал ни одного портрета Сталина.
А в том же 1946-м, когда по стране шла очередная кампания против формализма и громили Зощенко с Ахматовой, Кончаловский написал «Полотёра». Картина яркая и дерзкая, вся в контрастных мазках. Чиновникам она не понравилась, но семидесятилетнему художнику это, похоже, было уже всё равно.
Персональную выставку ему разрешили только после смерти Сталина.
Пётр Петрович Кончаловский умер 2 февраля 1956 года, не дожив до восьмидесятилетия девятнадцати дней. За шестьдесят лет работы он оставил около двух тысяч полотен.
Мастерская на Большой Садовой, 10 работала ещё сорок лет после его смерти. Там трудился сын Михаил.
В 2017 году внуки, режиссёры Андрей Кончаловский и Никита Михалков (да-да, Никита Михалков тоже внук, потому что дочь художника Наталья вышла замуж за автора советского гимна Сергея Михалкова), открыли в мастерской мемориальный музей.
Сирень из усадьбы Бугры до сих пор растёт в Обнинске, и один из её сортов называется «Пётр Петрович Кончаловский».