Нас у отца двое — я, старший, и Валерка, на восемь лет моложе. Мать умерла, когда мне было тридцать два. Рак. Сгорела за полгода, как свечка.
Отец после маминой смерти запил. Не сильно — под забором не валялся, — но стабильно. В пятьдесят пять его тихо «ушли» с завода за прогулы. Сел дома и с тех пор не работал ни дня.
Я приехал к нему в выходные. Мы сели на кухне, и он сказал:
— Генка, мне до пенсии пять лет. Работать меня никуда не возьмут. Ты же знаешь, какой я специалист — руки золотые, но кому нужен токарь-пьяница? Надо как-то жить...
Я смотрел на него и видел старика. Хотя ему было всего пятьдесят пять. Но он выглядел на все семьдесят. Руки тряслись. Лицо — серое. И при этом — мой отец. Человек, который учил меня ездить на велосипеде. Который носил меня на плечах в парке. Который подбрасывал меня к потолку, а мама кричала: «Петя, уронишь!» — а он смеялся и ловил.
— Я буду помогать, — сказал я. — Каждый месяц.
— А Валерка?
— Валерку я сам попрошу.
Отец кивнул. Налил себе рюмку. Выпил. И ничего не сказал — ни «спасибо», ни «я постараюсь найти работу», ни «это временно». Просто выпил и включил телевизор.
Я приехал домой и позвонил Валерке.
— Валер, бате нужна помощь. Давай будем скидываться.
Валерка помолчал, потом сказал:
— Гена, я сейчас не могу. У Ленки декрет, я один тяну. Дай мне полгода, встану на ноги — подключусь.
Полгода. Ладно. Я понимал. Жена не работает, маленький ребёнок. Бывает. Полгода — не срок.
Полгода прошли. Валерка не подключился.
Год прошёл. Валерка сказал: «Гена, ну ты же больше зарабатываешь. Я реально не тяну.»
Два года прошли. Валерка переехал к отцу в родительский дом (к тому времени он развелся с женой).
«Зато я за ним присматриваю!» — говорил он бодро. — Это тоже вклад!»
Присматривал. Ну-ну.
Я работал инженером, дорос до начальника отдела. Жена Тамара — бухгалтер. Двое детей — Света и Андрей.
Каждый месяц, без единого пропуска, я переводил отцу деньги. Когда отец вышел на пенсию — продолжал, потому что на пенсию не проживёшь. Переводил, когда платил за институт Светы. Когда самому не хватало. Оплачивал отцу протезирование. Возил по врачам.
Валерка не давал отцу ни копейки. Жил бесплатно, ел бесплатно. Лампочку вкрутит раз в полгода — вот и весь уход.
Тамара молчала. Первые годы. Потом начала говорить.
— Гена, может, хватит? Он пенсию получает. Валерка с ним живёт — пусть помогает.
— Валерка не помогает.
— Вот именно! Валерка живёт в его доме бесплатно, жрёт его еду, пользуется его газом и электричеством — и ни копейки не даёт! А ты — из другого города — переводишь каждый месяц!
— Тамар, он мой отец.
— И Валеркин тоже! Почему ты один тянешь?
Я не знал, что ответить. Потому что ответ был простой: потому что я — старший. Потому что мама перед смертью сказала: «Генка, присмотри за папой. Ты же старший. На тебя надежда.» И я кивнул. И это «кивнул» стоило мне тридцати лет.
Валерка жил с отцом. Это правда. Только жил он — как квартирант, а не как сын.
Утром уезжал на работу — он устроился менеджером в автосалон, неплохо зарабатывал. Вечером возвращался, ужинал, смотрел телевизор и ложился спать. По выходным — с друзьями на рыбалку, на шашлыки, на футбол.
Отцу он не давал ни копейки. Ни ко-пей-ки. Зато жил бесплатно, ел бесплатно, стирал бесплатно. Экономил на съёме квартиры. А зарплату тратил на себя.
Я узнал об этом случайно. Приехал к отцу на его семидесятилетие. Сели за стол, выпили. Отец захмелел и разоткровенничался:
— Генка, ты у меня молодец. Каждый месяц — как штык. А Валерка... Валерка говорит: «Я за тобой ухаживаю, батя, это моя помощь.» Ухаживает. Ага. Лампочку вкрутит раз в полгода — вот и весь уход.
— Бать, а ты скажи ему. Прямо скажи: давай деньги на хозяйство.
— Говорил. Он обижается. Говорит: «Я и так с тобой живу, с больным стариком, личную жизнь трачу.» Какую личную жизнь? Он с Ленкой развёлся, живёт один. Ну. не один — со мной. Но одинокий.
Я сидел и слушал. И внутри закипало. Не на отца — на Валерку. И на себя. Потому что я тридцать лет молчал. Тридцать лет платил за двоих и молчал, потому что «я же старший».
Но я промолчал и в этот раз. Потому что привык. Потому что легче заплатить, чем воевать. И потому что маме обещал.
На пенсию я вышел в шестьдесят три — должность сократили. Пенсия — 17 400 после зарплаты в 65 тысяч.
Позвонил отцу:
— Бать, не смогу переводить как раньше.
Тишина. Долгая. Я слышал, как у него бормочет телевизор на фоне. Какое-то ток-шоу — крики, музыка.
— И что мне делать? — спросил он наконец.
— Валерка с тобой живёт. Ему пятьдесят четыре года, он работает, зарабатывает. Пусть он теперь помогает. Я тридцать лет помогал — теперь его очередь.
Снова тишина. Потом отец сказал — и голос его изменился, стал жёстким, скрипучим, чужим:
— Валерка и так мне помогает. Он со мной живёт. Он за мной смотрит.
— Бать, он живёт у тебя бесплатно и ни копейки не даёт.
— Он по дому помогает! Кран починил, забор поправил!
— Кран — один раз в год. Я тридцать лет каждый месяц переводил деньги. Каждый. Месяц. Без пропуска. Когда мои дети в институт поступали — я тебе переводил. Когда мне самому не хватало — переводил. А Валерка за это время ни разу...
— Не трогай Валерку! — отец почти кричал. — Он один со мной! Он рядом! А ты — далеко! Ты всегда был далеко!
Я замолчал. «Ты всегда был далеко.» Два часа на электричке. Я приезжал каждый месяц. Привозил продукты, лекарства, деньги. Чинил то, что Валерка не чинил. Возил отца по врачам. Далеко. Ага...
Он бросил трубку.
Отец перезвонил через три дня. Я думал — остыл, одумался. Может быть, поговорил с Валеркой.
Я взял трубку.
— Генка, — сказал отец голосом, от которого у меня похолодело внутри. Ровный, холодный, сухой. Не отцовский. — Гена, я тут посоветовался с людьми. И хочу тебе сказать. Если ты отказываешься помогать — я подам на тебя на алименты. По закону дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. Статья 87 Семейного кодекса. Мне сказали, что суд будет на моей стороне.
Статья 87 Семейного кодекса. Он выучил номер статьи. Или кто-то выучил за него...
Я сидел в кресле, в своей квартире, в своей комнате, где на стене висела фотография — я, маленький, на плечах у отца. Ему двадцать семь, мне четыре. Он улыбается. Я держусь за его голову и смеюсь.
И этот человек — тот самый, на фотографии, — только старый, больной и злой — говорит мне про статью 87.
— Бать, — сказал я тихо, — ты серьёзно?
— Абсолютно. Если до конца месяца не будет прежней суммы — я иду к юристу.
— Я тридцать лет тебя содержал. Тридцать лет. У меня квитанции, переводы, чеки. Каждый месяц. Каждый. А Валерка — ни копейки. И ты подаёшь на меня? Не на него — на меня?
— Валерка со мной живёт. Он мне помогает по-своему.
— По-своему — это как? Лампочку раз в год?
— Не твоё дело. Я отец — я решаю. Двадцать пять тысяч. Каждый месяц. Или суд.
Я молчал.
Потом сказал:
— Хорошо, отец. Подавай.
И повесил трубку.
Тамара вошла в комнату. Посмотрела на меня.
— Что случилось?
— Отец собирается подать на меня на алименты.
Тамара села на диван. Медленно, как будто ноги отказали.
— Что?
— На алименты. Статья 87. Семейный кодекс.
— Гена... Ты ему тридцать лет...
— Я знаю, Тамар. Я знаю.
Мы сидели молча.
Он подал. Действительно подал.
Дочь Света нашла юриста — молодого Артёма, который взялся почти бесплатно, «за интерес». Артём сказал: «За три года практики такого не видел.»
Маленький зал мирового судьи. Отец пришёл с юристом, которого оплатил Валерка — единственные деньги, потраченные на отца за все годы. Против меня.
Юрист отца говорила про маленькую пенсию и статью 87.
Потом выступил Артём:
— Мой доверитель оказывал отцу помощь на протяжении тридцати лет. Ежемесячно. Без пропусков. Кроме того, мой доверитель сам является пенсионером. Его пенсия — 17 400 рублей. Он такой же нетрудоспособный, как и истец. Взыскивать алименты с нетрудоспособного пенсионера в пользу другого пенсионера — при том, что у истца есть второй, трудоспособный сын, который проживает с ним безвозмездно и не оказывает никакой материальной помощи, — оснований нет.
В зале стало тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре.
Судья Кравцова посмотрела на отца:
— Пётр Ильич, это правда? Старший сын переводил вам деньги тридцать лет?
— Переводил. Но сейчас перестал.
— А вы считаете, что пенсионер с доходом в семнадцать тысяч может продолжать вам платить двадцать пять?
— У него жена работает. Дочь хорошо зарабатывает. Мог бы попросить у них.
Я слушал, как отец объясняет судье, что моя дочь должна содержать его. Потому что Валерка — не может. Или не хочет.
Суд отказал в иске. Полностью. В решении было написано сухим юридическим языком, но суть простая: ответчик сам является нетрудоспособным пенсионером, его доход сопоставим с доходом истца, обязать его платить алименты при таких обстоятельствах невозможно. Кроме того, суд отметил, что ответчик на протяжении тридцати лет добровольно оказывал истцу материальную помощь в исключительном объёме, а второй сын истца, трудоспособный и проживающий совместно, в содержании отца не участвует.
Отец проиграл. Проиграл суд, который сам затеял. Против сына, который тридцать лет его кормил.
После суда отец не позвонил. Не извинился. Просто — тишина.
Я тоже не позвонил.
Эта тишина длится пять лет.
Я не звоню — не потому что злой. А потому что внутри, где раньше было что-то тёплое, сыновнее, — теперь пусто. Как в доме, откуда вынесли всю мебель. Стены есть, а жить нельзя.
Самое обидное — не деньги. Обидно, что тридцать лет я был банкоматом. Пока выдавал купюры — «Генка-молодец». А когда показал «недостаточно средств» — оказалось, что за банкоматом нет человека. Есть только статья 87.
А Валерка по-прежнему «рядом», помогает «по-своему». Младшенький. Свой. А я — далеко.
Иногда ночью, когда Тамара засыпает, я сажусь на кухне и мысленно пишу отцу письмо. Никогда не записываю — просто проговариваю в голове. Каждый раз — разное. Иногда злое. Иногда усталое. Иногда — как сегодня — просто честное.
«Бать. Я не жалею, что помогал тебе. Ни одного рубля не жалею. Потому что это были не рубли — это была любовь.
Я жалею, что ты этого не увидел. Что для тебя мои переводы были не заботой, а обязанностью. Не подарком — а долгом. Не „Генка любит" — а „Генка должен".
Ты не позвонишь, потому что считаешь себя правым.
Я не позвоню, потому что внутри — пусто.
И от этого — больнее всего.
Твой сын. Всё ещё сын, хоть ты и забыл.»
Я не отправлю это письмо. Никогда. Потому что есть слова, которые можно сказать только вслух, глядя в глаза. А глаз — нет. Есть только два часа на электричке и пять лет тишины...
Маргарита Солоницына