С похорон своей Валентины Александр Степанович отправился прямиком в родную деревню. В квартире, в которой он жил с женой до последнего её часа, он оставаться больше не мог, да и незачем было — вскоре она переходила в собственность сына его драгоценной Валечки, а общих детей у них не было.
Улетела на небеса милая, ласковая, незаменимая. Оставила Александра Степановича вдовцом доживать свой век. Вот и шагал он сейчас от автомагистрали в деревню, в которой жили и умерли его родители и в которой он не был уже много лет. Что там с домом? Не одряхлел ли совсем, не рухнул ли?
Он сошёл с асфальта на просёлочную дорогу, и ноги сразу утонули в мягкой пыли. Тяжелая сумка с продуктами и кое-какими вещами оттягивала плечо, но останавливаться не хотелось. Воздух здесь пах иначе, чем в городе. Город пахнет бензином и асфальтом, а здесь — молодой листвой, прелой прошлогодней травой и чуть-чуть дымом. Где-то далеко за деревней жгли прошлогодний мусор.
Стояли последние майские деньки. Пыль ещё не успела приглушить яркость молодой листвы, и она горела на солнце такой пронзительной зеленью, что глазам становилось больно. Небо звонко стригли крыльями неутомимые ласточки. Они носились над самой головой, чуть не задевая его своим острым оперением, и Александр Степанович невольно улыбнулся.
«Как хорошо, что жизнь продолжается и после нашего ухода!» — подумал он.
Два стента в сердце и перенесённый инфаркт позволяли надеяться на то, что разлука с Валентиной долгой не будет. Врачи говорили: «Берегите себя, Александр Степанович, нагрузку исключить, волнения исключить». А какие теперь волнения? Всё уже исключилось само собой. Вместе с Валей.
Вот и околица. Деревня встретила его тишиной и безлюдьем. Только курицы копошились в пыли у первых домов да старая собака лениво проводила его взглядом, даже головы не подняв. Дом отца стоял на той же улице, где и пятьдесят лет назад. Когда Александр Степанович подошёл к нему, сердце привычно кольнуло. Доски, прибитые к дверям и окнам крест-накрест, посерели от времени, кое-где покосились. Но дом держался. Не рухнул. Ждал.
Он поставил сумку на землю и присел на лавочку перед домом, чтобы перевести дух. И тут только заметил, что на соседской скамейке сидит Егорыч. Сидит, курит, щурится на солнце.
— Здорово, Егорыч, — сказал Александр Степанович.
— И тебе не хворать, — отозвался тот, не вынимая папиросы изо рта.
Помянуть бы надо Валентину. Не чокаясь, по-простому. Налить, выйти на крыльцо, помолчать. Александр Степанович уже подумал про магазин, про водку, про то, что Егорыч — лучший кандидат для такого дела. Сосед всё-таки, не чужой человек. Но Егорыч вдруг усмехнулся, словно мысли прочитал, и сказал:
— Угощать меня не надо, я сегодня свою норму выполнил. Завтра меня опохмелишь!
Александр Степанович понял, что помощи от соседа не дождаться. Не до поминок сейчас Егорычу, свои заботы. Он поднял сумку и пошёл через улицу к дому троюродной сестры Веры. У неё хоть инструмент можно попросить, чтобы доски оторвать. Да и просто с живым человеком поговорить.
Вера встретила его всплеском рук и причитаниями. Полная, шумная, быстрая, она сразу затащила его в дом, усадила за стол, налила щей. Про Валентину всплакнула, про жизнь поговорила, а про ночлег и спрашивать не пришлось — сама постелила в горнице.
— Куда ж ты на ночь глядя пойдёшь? — говорила она, взбивая подушку. — Там в доме сырость, духота, мыши, поди, всё обсновали. Заночуй у меня, а утром мой Лёха придёт, он тебе и доски оторвёт, и всё подсобит.
Александр Степанович не спорил. Силы кончились ещё на полпути, и сейчас он чувствовал только тяжёлую пустоту во всём теле. Он лёг на скрипучую кровать, закрыл глаза и провалился в чёрный, без сновидений, сон.
Утром его разбудил громкий голос Веры и мужской басок. Лёха, её сын, мужик лет сорока, кряжистый и молчаливый, уже ждал его с гвоздодёром в руках.
— Ну что, дядь Саш, пойдём дом твой откупоривать? — спросил он просто, будто они вчера расстались.
И они пошли. И за несколько дней привели дом во вполне жилое состояние. Лёха менял прогнившие нижние венцы, Александр Степанович подбивал крышу, подправлял крыльцо. Вера носила им еду и командовала, как заправский прораб. А когда работа была почти закончена, она строго-настрого велела:
— Наличники обязательно поменяй. Полусгнили совсем. А наличники — это вход в душу хозяйскую. Без них дом не дом.
Сохранившийся от отца столярный инструмент Александр Степанович нашёл в чулане. Рубанки, стамески, ножовки — всё было смазано, в масляной ветоши, словно отец только вчера положил их на место. Руки сами взялись за дело. И пошла работа.
«Неужели я, бывший лётчик-испытатель, подполковник в отставке, не справлюсь с работой, которую должен уметь делать каждый нормальный мужик?!» — думал он, выводя узор на свежей доске.
Справился. А когда на окнах засияли новенькие жёлтые резные наличники, к нему потянулись люди. Сначала просто смотрели, потом спрашивали, потом заказывали. И приезжие, и из местных. Пенсии Александру Степановичу вполне хватало, но от того, что люди нуждаются в плодах его труда, на душе становилось теплее. Он пригнал из города свою видавшую виды, но ухоженную машину — маленький вездеход, который в народе ласково звали «Нивой», — и дело пошло.
Так и потянулись дни. Май перевалил на июнь. Александр Степанович работал, ставил наличники, чинил калитки, иногда пилил дрова. И почти привык к одиночеству. Почти.
Однажды ночью ему приснился сон. Такой яркий, что, проснувшись, он долго лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Приснилось ему, что стоит он на пороге той самой квартиры, где жил с Валентиной. И дверь открыта, и свет горит, и голоса слышны. Он шагнул через порог, а Валентина стоит в прихожей, смотрит на него строго-строго и говорит:
— Уходи отсюда, я тебя не пущу. Нечего здесь без дела шататься!
— Валя, да как же... — начал он, но она перебила:
— Иди, говорю. Здесь теперь другие люди живут, а тебе здесь места нет.
И правда, за её спиной он увидел каких-то чужих людей. Они ходили по комнатам, трогали вещи, смеялись. А Валентина взяла и закрыла перед ним дверь.
Александр Степанович проснулся с чувством острой, почти детской обиды. Никогда при жизни Валентина не говорила с ним таким тоном. И эти люди в квартире... Неужели она правда его выгнала? Или это просто глупый сон?
Смешно, конечно, — сон. А обида в душе держалась целый день. Вечером того же дня он пошёл в магазин за хлебом и молоком. Возвращался уже в сумерках, когда солнце село, но небо ещё светилось розовым.
Подходя к своему дому, он чуть не наткнулся на сидящего на крыльце мальчишку.
Пацан был тощий и чумазый. На щеках — светлые бороздки, видно, недавно плакал, размазывал грязь кулаками. Одет кое-как, и главное — кроссовки на нём были разные. Один синий, другой чёрный. Под грязью этого сразу и не заметишь, но если присмотреться — видно.
— Ты чей? — спросил Александр Степанович, останавливаясь.
— Гришка я, — ответил мальчишка, шмыгнув носом.
— А почему здесь сидишь, Гришка? Ночь на дворе.
— Мамка набила, — сказал пацан просто и как-то буднично. — Рассердился я и ушёл.
Александр Степанович посмотрел на него и понял, что всё здесь не так. Набила — это понятно. А вот почему он один, почему грязный, почему кроссовки разные — вопросы были.
— Есть хочешь? — спросил он.
— Хочу, — кивнул Гришка.
В доме он накормил мальчишку картошкой с тушёнкой, напоил молоком, которое брал у Веры. Гришка ел жадно, быстро, но аккуратно, стараясь не чавкать. Видно, учили когда-то хорошим манерам.
— Где живёшь-то? — спросил Александр Степанович, когда тарелка опустела.
— А вон, через три дома, — махнул рукой Гришка. — Где калитка синяя.
— Мать как зовут?
— Эльвира.
Александр Степанович поморщился. Эльвиру он видел пару раз мельком. Женщина нестарая, но какая-то... потерянная, что ли. Вечно с бледным лицом и тёмными кругами под глазами.
— Иди домой, Григорий, — сказал он строго. — Мать, не мать, а ночевать надо дома. Завтра разберёмся.
Гришка послушно слез с табуретки, поблагодарил и ушёл. Александр Степанович закрыл за ним дверь и лёг спать, думая о том, что странный сегодня день. Сначала сон обидный, теперь этот мальчишка...
Утром он вышел на крыльцо с кружкой чая и замер. На крыльце, на половичке, свернувшись калачиком, спал Гришка. Худой, чумазый, в разных кроссовках. Рядом валялся тот самый половичок, которым Александр Степанович вытирал ноги.
Он вздохнул, наклонился, взял мальчишку на руки — тот даже не проснулся, только вздохнул во сне и прижался к нему, как котёнок. Александр Степанович отнёс его в дом, положил на диван и укрыл пледом.
«Ну вот, — подумал он, глядя на спящего пацана. — Судьба, что ли? Или ты, Валя, подкидываешь?»
Ответа не было. Только ласточки за окном всё так же резали небо своими острыми крыльями. Жизнь продолжалась. И, кажется, она только начиналась.
Гришка проснулся только к обеду. Александр Степанович уже успел сходить к Вере за молоком, поточить стамески и даже начать новый наличник для соседки через дорогу — заказала позавчера. Работа шла хорошо, руки помнили каждое движение отца, и дерево слушалось, как послушный ученик.
Услышав возню в доме, он отложил инструмент и вошёл в горницу. Гришка сидел на диване, спустив ноги, и испуганно хлопал глазами, пытаясь сообразить, где находится. Увидев Александра Степановича, он выдохнул и расслабился.
— Дяденька, а я как здесь? — спросил он хрипловатым со сна голосом.
— Ты, Григорий, спал на моём крыльце, — ответил Александр Степанович, присаживаясь на стул напротив. — Я тебя перенёс. А теперь давай-ка объясняй, почему ты не дома ночуешь, а на улице.
Гришка засопел, затеребил край рубашки. Рубашка была грязная, с оторванной пуговицей, и когда мальчишка её теребил, становилось понятно, что он и сам понимает, как выглядит со стороны.
— Я ж говорил, — начал он нехотя. — Мамка набила. Я и ушёл. А ночью пришёл обратно, а там дядьки какие-то пьяные. Мамки нет, они ругаются. Я испугался и обратно к вам. Думал, может, на крыльце посижу до утра. А утром тепло стало, я и заснул.
— А мать где была?
— А я откуда знаю? — Гришка пожал плечами с такой взрослой безнадёжностью, что у Александра Степановича внутри всё перевернулось. — Ушла куда-то. Она часто уходит.
Александр Степанович помолчал, разглядывая мальчишку. Тощий, бледный, под глазами тени. И взгляд не детский — настороженный, привыкший ко всему плохому.
— Ладно, — сказал он наконец. — Поднимайся. Будем тебя отмывать.
Он налил в таз тёплой воды, достал чистое полотенце и кусок хозяйственного мыла, которое нашёл ещё в отцовских запасах. Гришка разделся до пояса и встал над тазом, поёживаясь.
— Холодно? — спросил Александр Степанович.
— Не, нормально.
Он начал мыть его, и грязь действительно отлетала кусками. Серая вода становилась всё темнее, а из-под неё проступала бледная, давно не видевшая солнца кожа. Гришка стоял смирно, только вздрагивал, когда мочалка касалась особенно чувствительных мест.
— Мать что же, не моет тебя? — спросил Александр Степанович, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да когда там, — вздохнул Гришка. — Ей некогда. Она спит всё или уходит. Я сам иногда моюсь, но вода холодная. А летом в речку бегаю.
После мытья Александр Степанович выдал ему свою чистую футболку. Гришка утонул в ней, но зато стал выглядеть почти как обычный ребёнок. Почти — потому что глаза оставались всё такими же настороженными.
— Есть хочешь? — спросил Александр Степанович.
— А то! — оживился Гришка.
За едой мальчишка рассказывал. Про отца, который погиб два года назад — задавило на лесоповале. Про мать, которая после этого «запила, а потом ещё чего-то колоть начала». Про то, что в школе он почти не бывает, потому что стыдно идти в таком виде, и учительница ругается. Про то, что кормится где придётся — то соседи дадут, то в магазине попросишь, а то и на помойке за местной столовой можно найти что-то съестное.
— На помойке? — переспросил Александр Степанович.
— А чего, — не смутился Гришка. — Там иногда целые буханки выкидывают. Или пирожки. Только собаки местные злые, отгонять приходится.
Александр Степанович отодвинул тарелку. Ему вдруг расхотелось есть.
После обеда он собрался и пошёл к Вере. Надо было узнать про эту Эльвиру, про Гришкину мать. Вера в деревне всех знала, все новости стекались к ней, как вода в низину.
Вера как раз возилась в огороде, полола грядки. Увидев брата, она выпрямилась, отряхнула руки о фартук и посмотрела на него с хитрым прищуром.
— Знаю, знаю, о чём будешь спрашивать, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Про Гришку Эльвириного.
— Откуда?
— Так мне Лёха ещё утром сказал, что пацан у тебя ночевал. А у нас в деревне всё быстро становится известно. Ты осторожнее с ним, Саша.
— В смысле — осторожнее? — нахмурился Александр Степанович.
Вера вздохнула, вытерла пот со лба и присела на скамейку у забора. Александр Степанович сел рядом.
— Мать у него наркоманка, — сказала она негромко. — Я ж тебе говорила, здесь таких полно. За два года после гибели Гришкиного отца совсем скатилась. Сначала пила, потом на иглу села. Мужики к ней ходят разные, пьют, колются. А Гришка при этом крутится. Ни опека, ни защита прав ребёнка у нас здесь не работают. Далеко до города, никому дела нет.
Она помолчала, потом добавила ещё тише:
— В прошлом году тут такая парочка по пьянке детей в доме заморозила. В чулане закрыли, а открыть забыли. Нашли только через три дня. Мёртвых. И ничего, отмазались как-то. А Гришка у Эльвиры эту зиму не перезимует, если так дальше пойдёт. Уморит она его. Совсем одурела!
Александр Степанович слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Такой злости он не испытывал давно. Может быть, никогда.
— Где она живёт? — спросил он.
— Да через три дома от тебя, где калитка синяя. Но ты туда лучше не ходи, Саша. Себе дороже. Там такие люди бывают...
Он не дослушал. Встал и пошёл.
Калитка и правда была синяя, но краска облупилась, и синева виднелась только пятнами. Забор покосился, калитка висела на одной петле. Александр Степанович толкнул её и вошёл во двор.
Дом выглядел ещё хуже. Крыльцо провалилось, окна грязные, занавески висят рваными тряпками. Дверь была приоткрыта, и оттуда пахло так, что Александр Степанович поморщился. Запах перегара, немытого тела, дешёвого табака и ещё чего-то кислого, тошнотворного.
Он постучал. Никто не ответил. Тогда он толкнул дверь и вошёл.
В полутьме прихожей было не разобрать, куда ступать. Под ногами хрустело что-то, шуршало. Он прошёл дальше, в комнату, и остановился на пороге.
На продавленном диване, заваленном тряпьём, лежала женщина. Сначала Александр Степанович даже не понял, что это женщина. Нечто грязное, оборванное, в мятой одежде, с синевато-бледным лицом и спутанными волосами. Она открыла мутные глаза и уставилась на него.
— Ты кто? — спросила она сиплым, прокуренным голосом.
— Я — Александр Степанович, из соседнего дома. Насчёт Гришки твоего пришёл.
Женщина села, запахивая на груди грязный халат. Александр Степанович увидел её руки — в синяках, со следами уколов. Сердце его сжалось.
— А чё Гришка? — спросила она равнодушно. — Гуляет где-то, наверное.
— Он у меня ночевал. На крыльце. Потому что дома ваши пьяные дядьки ругались, а тебя не было.
Эльвира усмехнулась. Усмешка вышла кривой, некрасивой.
— Ну и пусть ночует. Место, что ли, жалко? Покорми его там, если хочешь. Всё равно жрёт много.
Александр Степанович смотрел на неё и не верил своим глазам. Эту женщину кто-то когда-то любил. Она родила ребёнка. И вот что от неё осталось.
— Ты понимаешь, что он пропадёт? — спросил он глухо. — Что он уже сейчас пропадает?
— А мне-то что? — Эльвира зевнула, не прикрывая рта. — Жизнь такая. Хочешь забирай своего Гришку. Мне без него спокойнее.
Александр Степанович опешил от такого цинизма.
— Как это — забирай? Он же твой сын!
— Ну и что? — она снова усмехнулась. — Ты за ним пришёл? Забирай. Только не просто так. Бутылку принесёшь — тогда и разговор будет.
Она смотрела на него мутными глазами, и в них не было ничего, кроме равнодушия и желания получить своё.
Александр Степанович развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Он шёл обратно, и ноги сами несли его, а в голове стучала одна мысль: «Господи, за что детям такие матери?»
У своего крыльца он остановился. Гришка сидел на корточках и сосредоточенно домывал последнее колесо машины. В ведре с водой отражалось солнце, и мальчишка так старательно тёр губкой, что даже не заметил, как подошёл Александр Степанович.
Машина сияла. Вся, от капота до задних фар. Давно она так не блестела. Даже колёсные диски были отмыты до блеска.
Гришка поднял голову, увидел его и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая. И глаз уже не было той настороженности.
— Дядь Саш, я всё помыл! — сказал он гордо. — Теперь она как новая! А можно я ещё завтра внутри пропылесошу? У вас там пыль в салоне.
Александр Степанович смотрел на него и чувствовал, как в груди что-то тает. То самое больное сердце, которое врачи велели беречь, билось ровно и спокойно.
— Можно, Гриша, — сказал он. — Всё можно.
Он сел на крыльцо, и Гришка пристроился рядом. Вечер опускался на деревню тихий, тёплый, пахло цветущей сиренью и свежевымытой машиной.
— Дядь Саш, — спросил вдруг Гришка. — А вы надолго здесь?
— Не знаю, Гриш. Как получится.
— А можно я к вам приходить буду? Помогать? Я всё умею. И мыть, и дрова колоть, и в огороде копаться. Меня отец учил, пока жив был.
Александр Степанович положил руку ему на плечо. Плечо было острое, худое, под футболкой прощупывались позвонки.
— Приходи, конечно. Буду рад.
Гришка счастливо вздохнул и прижался к его боку. Так они и сидели на крыльце — старый лётчик-испытатель и маленький мальчик с разными кроссовками, пока солнце не село за край земли.
А ночью Александру Степановичу снова ничего не снилось. Просто чёрная пустота и покой. И, просыпаясь утром, он вдруг понял, что уже несколько дней не вспоминал про стенты в сердце и про то, что жить осталось неизвестно сколько. Впервые за долгое время ему было интересно, что будет завтра.
Утро встретило Александра Степановича птичьим гомоном и ярким солнцем, которое уже вовсю светило в окно. Он открыл глаза и первое, что увидел — Гришку. Мальчишка сидел на табуретке посреди комнаты и терпеливо ждал, когда взрослый проснётся. Умытый, в чистой футболке, с приглаженными мокрыми волосами.
— Ты чего не спишь? — спросил Александр Степанович, садясь на кровати.
— А я всегда рано встаю, — сказал Гришка. — Привычка. Я вам завтрак сделал.
Александр Степанович вышел на кухню и удивился. На столе стояли две тарелки с яичницей, нарезанный хлеб и кружки с чаем. Яичница была чуть подгоревшая, но это были такие мелочи, на которые он даже внимания не обратил.
— Сам? — спросил он.
— Ага, — кивнул Гришка довольно. — Я много чего умею. Отец научил, пока живой был. Он говорил, мужик должен уметь себя обслужить.
За завтраком Александр Степанович смотрел на мальчишку и думал о том, что вчера случилось. О той женщине в грязном доме, о её словах про бутылку. И о том, что Гришка теперь здесь, сидит напротив и с аппетитом уплетает яичницу, которую сам же и приготовил.
— Гриш, — начал он осторожно. — А ты у матери часто бываешь?
— А чего там бывать? — Гришка пожал плечами, не переставая жевать. — Она всё равно не замечает. Только если деньги нужны или в магазин сгонять. А так я сам по себе.
— И давно ты сам по себе?
— Да уж с год, наверное. А может, и больше. Я не считал.
Александр Степанович отложил вилку. Есть расхотелось. Он смотрел на этого мальчишку и пытался представить, каково это — в семь лет, а Гришке на вид было не больше восьми, оказаться совсем одному. Без отца, с матерью, которой нет дела.
— Слушай, — сказал он. — Ты, наверное, в школу ходить должен?
— Должен, — вздохнул Гришка. — Но я не хожу почти. Там все смеются. И одеть нечего, и тетрадок нет. Учительница ругается, говорит, мать вызову. А мать не пойдёт, ей всё равно. Я лучше летом пережду, а осенью, может, что и придумаю.
После завтрака Александр Степанович собрался к заказчику. Надо было закончить наличники, забрать деньги, договориться о следующей работе. Он оставил Гришку во дворе, наказав ничего не трогать, и ушёл.
Вернулся через три часа. И ещё издали увидел, что у его дома не один человек, а два. Рядом с Гришкой крутилась худая девчонка в резиновых сапогах, которые были ей явно велики, и в старом платье не по размеру. Оба сидели на корточках и что-то делали у забора.
Когда Александр Степанович подошёл поближе, он увидел, что они копают землю. Небольшой клочок, метра два квадратных, был уже тщательно обработан. Гришка орудовал тяпкой, а девчонка аккуратно сажала в свежевскопанную землю маленькие луковки.
— Это что тут у вас? — спросил Александр Степанович, останавливаясь.
Гришка поднял голову, вытер лоб грязной рукой и улыбнулся:
— Лук сажаем! Это Лизка, подружайка моя. Она лук принесла. Будет расти, а мы потом есть будем. Свежий, свой!
Девчонка тоже поднялась, отряхнула руки о сапоги и посмотрела на Александра Степановича с такой робостью и надеждой, что у него сердце ёкнуло. Худая, бледная, волосы светлые, собраны в хвостик, из которого выбиваются пряди. Глаза большие, серые, смотрит исподлобья, но не испуганно, а скорее виновато.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.
— Здравствуй, — ответил Александр Степанович. — Лук, значит?
— Она банку лука украла, — выпалил Гришка и тут же осекся, поняв, что сказал лишнее. — То есть… ну, не украла, а взяла. Там, где много. У чужих. А свои у неё всё равно не растут.
— У чужих украла? — переспросил Александр Степанович строго.
Лизка опустила голову и засопела. Гришка встал на её защиту:
— Дядь Саш, она хорошая! Она у своих не ворует, честно. А эти чужие, они далеко, их не жалко. Им много, а нам надо. Лизка вообще молодец, она сажать умеет. Женщины ведь и должны что-нибудь сажать и растить, или детей рожать — а то какие же они женщины! А Лизка хорошая, она вырастет и будет настоящая женщина.
Александр Степанович невольно улыбнулся такой философии. Он присел на крыльцо, достал папиросу, закурил.
— А ты сама откуда, Лизка? — спросил он.
Девчонка подняла голову, посмотрела на него и ответила всё так же тихо:
— Из Сосновки я. Это соседнее село, километров пять отсюда.
— И что ты здесь делаешь одна?
Лизка вздохнула глубоко, как взрослая, и начала рассказывать. Голос у неё был ровный, без слёз, но в нём чувствовалась такая усталость, что Александру Степановичу стало не по себе.
— Мать меня к бабушке прислала. Сказала, поживёшь у бабушки, тут школа есть, а ей одной со мной трудно. А бабушка уже год как умерла. Я приехала, а дом заколочен. Соседи сказали, что бабушка зимой ещё померла.
— А мать не знала? — спросил Александр Степанович, хотя уже догадывался, что услышит.
— Мамка забыла, — просто сказала Лизка. — Она на похороны ездила пьяная, а с похорон её тоже привезли пьяную и из машины около дома выгрузили. А потом, наверное, забыла. Или думала, что бабушка живая. Она вообще много чего забывает.
Александр Степанович молчал. Гришка сидел рядом с Лизкой и слушал так внимательно, будто слышал эту историю впервые, хотя по всему было видно, что они уже обо всём говорили.
— И где ты живёшь? — спросил Александр Степанович.
— А я в бабушкином доме живу, — сказала Лизка. — Он заколоченный, но я доску одну отодрала, там окошко маленькое есть, я пролезаю. Печка там есть, я топлю потихоньку. Соседи иногда еду дают, я у них попрошу, они не отказывают. А больше я сама как-нибудь.
— Сколько ж тебе лет?
— Десять. Скоро одиннадцать будет. Я в четвёртый класс ходила, пока здесь не жила. А сейчас не хожу, далеко.
Александр Степанович смотрел на неё и видел перед собой маленькую, исхудавшую девчонку, которая уже год живёт одна в заколоченном доме, топит печку, просит еду у соседей и никому не жалуется. И мать её, пьяная, даже не помнит, что отправила дочь к мёртвой бабушке.
— А мать не искала тебя? — спросил он.
— Нет, — Лизка покачала головой. — Может, и не искала. А может, искала, да не нашла. Я в Сосновку не ездила, боялась. А она сюда не приедет, ей далеко.
Гришка, который всё это время сидел молча, вдруг встал, подошёл к Александру Степановичу и посмотрел на него снизу вверх серьёзными глазами.
— Дядь Саш, а можно Лизка тоже у нас будет? Она хорошая, она не обуза. Она всё умеет — и стряпать, и стирать, и на огороде работать. Мы вместе будем помогать. А она будет женщина в доме. Так правильно, когда в доме женщина есть. Правда?
Лизка стояла в стороне и смотрела на Александра Степановича с такой мольбой и надеждой, что у него запершило в горле. Вид у неё был такой жалкий и виноватый, будто она украла что-то. Будто просить о том, чтобы её не оставили умирать одну в заколоченном доме, — это стыдно.
— Я всё буду делать, — тихо сказала она. — Честно-честно. Я не обуза. Я и лук посадила, чтоб полезно было. И ещё посажу, если земля есть. И стряпать умею, бабушка учила. И стирать. Вы не думайте, я не ленивая.
Александр Степанович смотрел на них двоих. На тощего Гришку в своей футболке, на эту девчонку в резиновых сапогах, и думал о том, как же так вышло, что дети оказались никому не нужны. Одна мать — наркоманка, готовая продать сына за бутылку. Другая — пьяница, забывшая, что её мать умерла, а дочь осталась одна.
И вдруг, как вспышка, он вспомнил свой сон. Валентина на пороге квартиры. Строгий голос: «Уходи отсюда, я тебя не пущу! Нечего здесь без дела шататься!» И чужие люди за её спиной.
— Так вот почему гнала меня Валентина, — сказал он вслух сам себе.
Гришка и Лизка переглянулись, не понимая, о чём он говорит. А Александр Степанович смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Здесь, на Земле, у него есть ещё дела. И дела эти — вот они, стоят перед ним, чумазые, худые, с надеждой в глазах.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь с крыльца. — Лизка, значит. А где твои вещи?
— Какие вещи? — не поняла она.
— Ну, одежда твоя, обувь, вещи.
— А нет ничего, — пожала она плечами. — Что было, то износилось. Я в том, в чём приехала. А сапоги мне соседка дала, свои старые. Сказала, носи, пока не порвёшь.
Александр Степанович вздохнул. Потом посмотрел на Гришку.
— А у тебя?
— У меня тоже ничего, — сказал Гришка. — Рубашка была, порвалась. Штаны были, я их в лесу порвал, когда по дрова лазил. Мать новые не покупает, денег нет. А где взять — я не знаю.
Александр Степанович посмотрел на небо, на солнце, которое уже клонилось к закату, на свежевскопанную грядку с луком и сказал:
— Значит так, бойцы. Завтра поедем в город. Вам обоим нужна одежда, обувь и всё остальное. А сегодня — Лизка, ты остаёшься у нас. Гришка, покажешь ей, где умыться. И будем ужин готовить. Все вместе.
Лизка посмотрела на него, и в глазах её вдруг блеснули слёзы. Она быстро отвернулась и уткнулась лицом в плечо Гришке. Гришка обнял её, как мог, и сказал:
— Я ж говорил, он хороший. Я ж говорил, что всё будет хорошо.
Вечером они втроём сидели на кухне. Лизка, умытая, в другой Гришкиной футболке, помогала чистить картошку. Гришка накрывал на стол. Александр Степанович жарил картошку с луком, и на сковородке весело шипело масло.
— Дядь Саш, — спросила вдруг Лизка. — А можно я вас буду дедушкой Сашей называть? У меня дедушки никогда не было.
— Можно, — ответил Александр Степанович. — Можно дедушкой. Можно просто Сашей. Как хотите.
— А я буду папой Сашей! — заявил Гришка. — Я уже решил. Потому что папа — это серьёзно. А дедушка — это для маленьких. А я уже большой.
Александр Степанович улыбнулся и перевернул картошку.
— Хорошо. Папа Саша так папа Саша.
Они поужинали, и Лизка сама вызвалась мыть посуду. Гришка помогал ей вытирать тарелки. Александр Степанович сидел в комнате, слышал их голоса, их смех, и думал о том, что уже много лет не слышал в этом доме детских голосов. И вообще — много лет не слышал смеха.
Перед сном Лизка спросила робко:
— А где я спать буду?
— На диване, — сказал Александр Степанович. — Гришка на надувном матрасе спит, а ты на диване. Я вам сейчас постелю.
Он принёс чистое бельё, подушки, одеяла. Лизка забралась на диван, укрылась и затихла. Гришка улёгся на свой матрас и долго ворочался, а потом вдруг спросил в темноту:
— Папа Саш, а вы спите?
— Нет ещё, — отозвался Александр Степанович.
— А можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Папа Саш, ведь мы теперь семья? Ну, правда же?
Александр Степанович помолчал. В темноте было не видно лица, но он знал, что Гришка смотрит на него и ждёт ответа. И Лизка тоже не спит — слышно, как она дышит.
— Правда, Гриш, — сказал он. — Семья.
— А ведь хорошо, когда в семье есть женщина! — мечтательно сказал Гришка. — Вот Лизка теперь у нас есть. Теперь совсем хорошо будет.
Александр Степанович усмехнулся:
— Ты меня женить, что ли хочешь, дружок?
— Да нет, не женить! — засмеялся Гришка. — Просто... ну, я потом тебе всё расскажу!
Лизка хихикнула в подушку. Гришка завозился на матрасе, устраиваясь поудобнее. И вскоре в доме стало тихо.
Александр Степанович лежал в своей комнате и смотрел в потолок. В голове прокручивался сегодняшний день, лица детей, их разговоры. И вдруг он понял, что уже не чувствует той тяжести в груди, которая не отпускала его с похорон Валентины. Не чувствует пустоты и бессмысленности.
— Спасибо тебе, Валечка, — прошептал он в темноту. — Что не пустила. Что прогнала.
Ему показалось, или где-то совсем рядом, за окном, легко и ласково вздохнул ветер. Или это просто ласточки прошелестели крыльями в ночи.
Неделя пролетела как один день. Александр Степанович и сам не заметил, как в его доме поселилась новая жизнь. Утром он просыпался от возни на кухне — Лизка уже хлопотала у печки, Гришка таскал воду из колодца. В доме стало чисто, окна мыты, полы скрипели свежестью. На подоконниках появились какие-то цветочки в горшках — Лизка принесла откуда-то отростки и посадила.
— Чтоб красиво было, — объяснила она, когда Александр Степанович спросил. — Бабушка всегда говорила, что дом без цветов — как человек без души.
Гришка взял на себя мужскую работу. Он колол дрова, правда, пока только мелкие, чинил забор, помогал Александру Степановичу строгать доски для наличников. Руки у него были умелые, отцовская наука не прошла даром.
— Ты смотри, как ровно получилось, — хвалил его Александр Степанович, разглядывая Гришкину работу. — Из тебя столяр выйдет, каких поискать.
— Ага, — довольно кивал Гришка. — Я всё умею. Меня отец учил. Он говорил, что мужчина должен уметь всё делать сам, чтобы ни у кого не просить.
Лизка оказалась прирождённой хозяйкой. Она варила супы, жарила картошку, пекла какие-то лепёшки из того, что было. Александр Степанович только удивлялся, откуда в этой худенькой девчонке столько умения и терпения.
— Бабушка научила, — отвечала она на его вопросы. — Я у неё всё лето жила до того, как она умерла. Она говорила, что девочка должна уметь хозяйство вести, иначе замуж никто не возьмёт.
— Ну, замуж тебе ещё рано, — улыбался Александр Степанович.
— А готовиться надо заранее, — серьёзно отвечала Лизка.
Съездили они в город, как он и обещал. Закупили одежду, обувь, школьные принадлежности. Гришка и Лизка ходили по магазинам с круглыми глазами — такого изобилия они давно не видели. Александр Степанович смотрел, как они выбирают, советуются, спорят, и чувствовал себя почти счастливым.
— Папа Саш, а можно мне эту рубашку? — спрашивал Гришка.
— Дедушка Саш, а эти сапоги не велики мне? — сомневалась Лизка.
Он покупал всё, что нужно, и даже больше. Деньги у него были — пенсия копилась, да и заказы на наличники приносили неплохой доход. К тому же была заначка, которую они с Валентиной копили долгие годы. На чёрный день, говорила Валя. Видно, тот день настал.
Вечерами они сидели втроём на крыльце, пили чай с вареньем, которое Лизка сварила из купленных на рынке ягод, и разговаривали. Гришка рассказывал про отца, про то, как они вместе рыбачили, как отец учил его на велосипеде кататься. Лизка вспоминала бабушку, её сказки, её пироги с капустой. Александр Степанович рассказывал про небо, про самолёты, про то, как испытывал машины на прочность.
— А страшно было? — спрашивал Гришка.
— Страшно, — признавался Александр Степанович. — Но ты должен помнить одно: страх есть у всех. А лётчик отличается тем, что умеет свой страх в кулак собрать и работать дальше.
— А вы нас научите не бояться? — спрашивала Лизка.
— А вы и так уже не боитесь, — отвечал он. — Вы такие молодцы, что я сам у вас учусь.
И это была правда. Глядя на этих двоих, на то, как они цепляются за жизнь, как не жалуются на судьбу, как каждый день делают маленькие дела, Александр Степанович чувствовал, что его собственные беды становятся меньше. Валентина всегда будет с ним, в его сердце. Но здесь и сейчас — вот они, живые, настоящие, нуждающиеся в нём.
В один из вечеров, когда дети уже улеглись спать, в дверь постучали. Александр Степанович открыл — на пороге стояла Вера. В руках она держала узелок с пирожками.
— Ужинали? — спросила она, проходя в дом.
— Давно уже, — ответил Александр Степанович. — Лизка сегодня щи варила, объеденье. Будешь?
Вера прошла на кухню, села за стол, огляделась. Александр Степанович видел, что она не просто так зашла. Что-то у неё на уме.
— Спит твоя команда? — спросила она негромко.
— Спят. Умаялись за день. Гришка мне помогал наличники шлифовать, Лизка огород полола.
Вера помолчала, покрутила в руках кружку с чаем, которую поставил перед ней брат. Потом подняла глаза и сказала прямо:
— Саша, ты понимаешь, что ты делаешь?
Александр Степанович нахмурился:
— А что я делаю?
— Ты детей приютил. Это хорошо, я не спорю. Душа у тебя добрая, это по отцу пошло. Но ты подумал, что дальше будет?
— А что дальше? — не понял он. — Жить будем. Летом огород посадим, осенью в школу их определю. Лизка в четвёртый класс пойдёт, Гришка во второй. Я уже узнавал, школа здесь есть, автобус ходит.
Вера вздохнула тяжело, по-бабьи.
— Хорошо, прокормишь ты этих беспризорников. Деньги у тебя есть, пенсия, заказы. А с законом как? Ты об этом подумал?
— С каким законом?
— С таким. Ведь у них матери есть! Живые, между прочим. Эльвира эта, Гришкина мать, она хоть и наркоманка, а по документам — мать. И Лизкина мать тоже где-то есть. Имеют они право на своих детей. А ты — кто? Чужой человек, сосед. Приютил, кормишь, а по закону — ты никто.
Александр Степанович почувствовал, как внутри закипает раздражение.
— И что ты предлагаешь? Выгнать их обратно? Гришку — к матери, которая за бутылку готова его продать? А Лизку — в заколоченный дом, где она одна зиму коротала?
— Я ничего не предлагаю, — Вера подняла руки, будто защищаясь. — Я просто говорю, как есть. Придёт опека, спросит: на каком основании чужие дети у вас живут? А ты скажешь — мать наркоманка, а вторая забыла, что дочь отправила к мёртвой бабушке. Они тебе скажут: это не наше дело, есть органы опеки, есть полиция. А ты — посторонний человек.
— И что мне делать?
— Не знаю, Саша. Я затем и пришла, чтобы ты знал. Чтоб потом не говорил, что я не предупреждала. Дело это твоё, и дети твои теперь. Я ж вижу, как ты к ним прикипел. Да и они к тебе. Но ты подумай, как всё оформить, чтобы по закону было.
Вера допила чай, поднялась.
— Ладно, пойду я. Пирожки на столе оставлю, Лизка утром найдёт. А ты думай, Саша. Время есть, пока лето. Но думать надо.
Она ушла, а Александр Степанович остался сидеть за столом. Мысли крутились в голове, как тяжёлые жернова. Вера права, конечно. По закону он никто этим детям. И матери у них есть, пусть такие, что лучше бы их не было.
Он вышел на крыльцо, закурил. Ночь стояла тёплая, звёздная. Где-то в траве стрекотали кузнечики, пахло цветущим жасмином. Из открытого окна доносилось ровное дыхание детей.
— Господи, — прошептал Александр Степанович в темноту. — Ну почему всё так сложно?
Он стоял долго, пока папироса не догорела до самых пальцев. Потом вернулся в дом, прошёл в свою комнату, открыл шкаф. На верхней полке, под стопкой белья, лежала старая газета, свёрнутая в несколько раз. Он развернул её — внутри была аккуратная пачка денег. Доллары. Две тысячи. Они с Валентиной копили их на всякий случай. На чёрный день. На старость. На то, чтобы было, если что случится.
— Настал твой час, — сказал он тихо.
Утром, едва дети позавтракали и убежали на улицу, Александр Степанович собрался и пошёл к Вере. Та возилась в огороде, полола грядки. Увидев его, выпрямилась, вытерла руки о фартук.
— Надумал чего?
— Надумал, — сказал он. — Пойдём в дом, разговор есть.
В доме он достал из кармана свёрток с деньгами, положил на стол. Вера посмотрела на него, потом на свёрток, развернула краешек газеты и ахнула.
— Господи, Саша! Это ж сколько?
— Две тысячи. Доллары.
— Ты что, с ума сошёл? Откуда?
— С Валей копили. Думали, пригодится. Вот и пригодилось.
Она смотрела на него с недоумением и страхом.
— Ты зачем мне это показываешь?
Александр Степанович сел напротив, посмотрел сестре прямо в глаза.
— Вера, я тебя вот о чём прошу. Если что со мной случится... ну, сердце моё, сама знаешь. Если не станет меня, найди этим детям детский дом. Но не простой, а хороший. Чтобы там не били, не обижали. Или, может, сама на себя опеку оформишь? У тебя свой дом, Лёха взрослый, может, поможете. А деньги эти — им. На одежду, на учёбу, на жизнь. Чтобы не пропали.
Вера слушала, и глаза её наполнялись слезами.
— Саша, ты что такое говоришь? Ты ещё живи да живи. Зачем о смерти думать?
— Вера, я лётчик. Я привык всё просчитывать. Жизнь моя теперь — не моя. А их — вот они, за стенкой бегают. Я за них теперь отвечаю. И должен быть порядок. Возьми деньги. Спрячь. И помни, о чём я просил.
Вера взяла свёрток, повертела в руках, вздохнула.
— Ладно, Саша. Спрячу. Но ты, смотри, сам не вздумай умирать. Ты им нужен. Им без тебя никак. Ты же видишь, как они к тебе.
— Вижу, — сказал он. — Потому и прошу.
Он ушёл, оставив Веру с деньгами в руках. Шёл по деревне и думал о том, что правильно сделал. Спокойно теперь на душе. Если что — дети не пропадут. А пока он жив, он будет с ними. Будет делать наличники, растить лук, учить их не бояться.
У калитки его встретила Лизка. В руках у неё была большая миска с ягодами.
— Дедушка Саш, смотрите, что мы с Гришкой в лесу нашли! — закричала она ещё издали. — Земляника! Мы целую поляну нашли, завтра ещё пойдём, на варенье наберём!
Гришка выскочил из-за угла, тоже с ягодами, чумазый, счастливый.
— Папа Саш, а мы вам самое крупное собрали! Ешьте, пока свежее!
Александр Степанович взял горсть ягод, отправил в рот. Сладкий, лесной вкус разлился по языку. Он посмотрел на них, на их счастливые лица, и подумал: «Так вот почему меня Валечка к себе не пускала. Здесь, на Земле, у меня есть ещё дела».
— Спасибо, бойцы, — сказал он. — А теперь давайте-ка обедать. Лизка, что у нас сегодня?
— Окрошка! — объявила Лизка гордо. — Я сама делала, по бабушкиному рецепту. Гришка лук нарезал, а я всё остальное. Пальчики оближете!
Они зашли в дом, и Александр Степанович вдруг остановился на пороге. Оглянулся на дверь, на новые наличники, которые сам сделал, на цветы на подоконниках, на чистый пол. И вспомнил, как несколько недель назад пришёл сюда, чтобы умереть. А оказалось — чтобы жить.
— Пушкин, — сказал он вслух.
— Что, дедушка Саш? — не поняла Лизка.
— Пушкин, говорю, писал: дни наши сочтены не нами. Правильно писал. Не нами, ребятки. Не нами.
Гришка и Лизка переглянулись, но спрашивать не стали. Просто улыбнулись и пошли накрывать на стол. А Александр Степанович ещё раз посмотрел на небо за окном, на ласточек, которые всё так же резали его крыльями, и переступил порог своего дома. Дома, в котором теперь поселилась жизнь.
Лето катилось к завершению. Август стоял тёплый, но по ночам уже чувствовалась прохлада — предвестница близкой осени. Александр Степанович сидел на крыльце и смотрел, как Гришка и Лизка носятся по двору с соседскими собаками. За лето дети изменились до неузнаваемости. Гришка поправился, щёки округлились, глаза перестали быть настороженными. Лизка тоже выглядела иначе — не было уже той болезненной худобы, волосы отросли и блестели на солнце, она даже загорела, потому что целыми днями пропадала на улице.
В доме у них теперь было всё по-людски. Александр Степанович закончил все наличники не только на своём доме, но и на трёх соседских. Заказы продолжали поступать, и он даже начал отказывать — сил на всё не хватало, да и время надо было детям уделять.
Он докурил папиросу и прислушался к себе. Сердце работало ровно, без перебоев. Давно уже он не вспоминал про стенты, про инфаркт, про то, что жить осталось неизвестно сколько. В суете, в заботах, в детском смехе как-то забывались все болезни.
— Папа Саш! — закричал Гришка, подбегая к крыльцу. — А можно мы на речку сходим? Лизка говорит, там вода ещё тёплая!
— А вы завтракали?
— Ага! Лизка кашу варила, мы поели. И посуду помыли. Можно?
Александр Степанович посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, день обещал быть жарким.
— Можно, — сказал он. — Только далеко не заплывайте. И чтоб к обеду были.
— Ура! — заорал Гришка и умчался обратно к Лизке.
Через пять минут они уже бежали по дороге к речке, размахивая полотенцами. Александр Степанович смотрел им вслед и улыбался. Хорошие дети. Совсем не обуза, а радость.
После обеда, когда дети вернулись и переоделись, пришла Вера. В руках у неё была какая-то бумага.
— Саша, — сказала она с порога. — Разговор есть. Серьёзный.
Александр Степанович насторожился. Вера редко приходила просто так, без дела.
— Что случилось?
— Пойдём в дом, там расскажу.
Они прошли на кухню. Гришка и Лизка, почуяв неладное, притихли в комнате, но Вера махнула рукой:
— Пусть тоже слышат. Их это касается.
Она села за стол, разгладила бумагу.
— Я в район ездила, в опеку. Поговорила с нужными людьми. Про Эльвиру эту, про Гришкину мать. И про Лизкину тоже навела справки.
— И чего? — спросил Александр Степанович, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
— А то, — Вера усмехнулась, но без злости. — Эльвиру на той неделе в больницу увезли. Печень отказала, говорят, долго не протянет. А Лизкина мать... ну, тут история смешная, если бы не грустная. Она только вчера вспомнила, что дочь к бабушке отправила. Приехала в Сосновку, а дома заколочены, бабка год как умерла. Она в истерику, соседи ей рассказали, что девчонка здесь у тебя живёт. Приезжала она, кстати. Вчера. Я с ней говорила.
Александр Степанович напрягся:
— И что она?
— А ничего, — Вера пожала плечами. — Пьяная в стельку. Я ей сказала: или ты забираешь дочь прямо сейчас, или подписываешь бумагу, что не против, чтоб Лизка у Саши жила. Она полчаса думала, потом рукой махнула: «Пусть у дядьки живёт, мне легче». И уехала. Я уже и бумагу заготовила, она подписала. Свидетели есть.
Вера протянула Александру Степановичу лист. Тот пробежал глазами — корявым почерком, с кучей ошибок, но суть ясна: мать не возражает, чтобы дочь проживала у Александра Степановича.
— А Гришка? — спросил он.
— С Гришкой сложнее. Мать в больнице, но юридически она мать. Я договорилась с опекой, они дадут тебе временную опеку, пока Эльвира в больнице. А там видно будет. Если она не выживет — оформят постоянную. Если выживет — надо будет думать. Но я так понимаю, вряд ли она выживет.
В комнате было тихо. Гришка сидел на диване, вжавшись в спинку, и смотрел на Веру огромными глазами. Лизка прижалась к нему.
— А мы теперь навсегда? — спросил Гришка дрогнувшим голосом. — Мы теперь с папой Сашей навсегда?
Вера посмотрела на Александра Степановича. Тот кивнул:
— Навсегда, Гриш. Ты как хотел?
Гришка вдруг вскочил, подбежал к Александру Степановичу и обхватил его руками за шею.
— Я знал! Я знал, что так будет!
Лизка подошла тихонько, прижалась с другой стороны. Александр Степанович обнял их обоих и почувствовал, как в груди разливается тепло. То самое, которое врачи называют спокойной работой сердца.
— Ну всё, всё, — сказал он, когда дети немного отпустили его. — Слезайте, задушите старика.
— Вы не старик! — возразила Лизка. — Вы самый лучший дедушка Саша на свете!
— Папа Саша, — поправил её Гришка. — Я же говорил, он папа.
Вера смотрела на них и улыбалась, вытирая глаза краем платка.
— Ладно, пойду я, — сказала она. — У вас тут своё счастье. А мне ещё Лёхе ужин готовить.
Она ушла, а Александр Степанович с детьми остался на кухне. Лизка тут же засуетилась, собрала на стол, поставила чайник. Гришка помогал ей, и вскоре они уже пили чай с вареньем из лесной земляники, которую сами и собрали.
— Папа Саш, — спросил Гришка, жуя бутерброд. — А вы нас в школу запишете?
— Запишу. Осенью пойдёте. Лизка в четвёртый, ты во второй. Форму купим, портфели, тетрадки. Всё будет.
— А я боюсь немного, — призналась Лизка. — Я в новой школе никого не знаю.
— Не бойся, — сказал Гришка важно. — Я с тобой буду. Мы же семья. А в семье все друг за друга.
Александр Степанович смотрел на них и думал о том, как всё странно устроено в жизни. Несколько месяцев назад он шёл по этой деревне с одной мыслью — дожить и умереть. А сейчас у него дом, работа, дети. И сердце, которое должно было болеть, не болит.
Вечером, когда дети улеглись спать, он вышел на крыльцо. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то далеко лаяли собаки, пахло сеном и рекой. Александр Степанович закурил и посмотрел на небо.
— Валя, — сказал он тихо. — Ты там слышишь меня? Я всё понял. Ты потому меня не пустила, что здесь моё место. Здесь я нужен. Спасибо тебе, родная. За всё спасибо.
С неба упала звезда. Или показалось? Александр Степанович улыбнулся, погасил папиросу и вошёл в дом.
Утром его разбудил Гришка.
— Папа Саш, вставайте! Там Лизка завтрак сделала, а потом мы хотели, чтоб вы нас на машине покатали! Вы же обещали!
Александр Степанович открыл глаза и увидел над собой два счастливых лица. Гришка улыбался во весь рот, Лизка сияла.
— Обещал, значит, надо выполнять, — сказал он, поднимаясь. — Завтрак — и поедем.
Они позавтракали, сели в машину и поехали за деревню, к лесу. Александр Степанович вёл аккуратно, по просёлочной дороге, а дети смотрели в окна и наперебой кричали, указывая на всё подряд: на белку, на грибы, на небо.
Остановились на поляне у речки. Вышли, размяли ноги. Гришка тут же побежал к воде, Лизка за ним. Александр Степанович сел на траву, прислонившись спиной к берёзе, и смотрел на них.
Солнце поднималось выше, обещая жаркий день. Ласточки носились над рекой, выхватывая мошек. Где-то далеко стрекотал трактор. Жизнь шла своим чередом.
— Папа Саш, идите к нам! — закричал Гришка. — Вода тёплая!
Александр Степанович поднялся, отряхнул штаны и пошёл к воде. Разделся до плавок, зашёл в реку. Вода и правда была тёплая, парная. Гришка и Лизка плескались рядом, брызгались, смеялись.
— А наперегонки? — предложил Гришка. — Кто быстрее до того берега?
— А ну давай, — согласился Александр Степанович. — Только не глубоко там?
Они поплыли. Александр Степанович плыл медленно, берег силы, но всё равно обогнал детей. Вылез на берег, лёг на траву. Сердце стучало ровно, спокойно.
— Папа Саш, а вы сильный! — сказала Лизка, вылезая следом. — Я думала, старые так быстро не плавают.
— Я не старый, — улыбнулся он. — Я опытный.
Они ещё купались, загорали, потом ели бутерброды, которые Лизка взяла с собой. И только к вечеру вернулись домой.
Ночью, когда дети уснули, Александр Степанович долго не мог заснуть. Лежал, смотрел в потолок и слушал их дыхание. Потом встал, подошёл к окну. Наличники, которые он сделал своими руками, белели в темноте. Где-то вдалеке светились огни деревни.
— Хорошо, — сказал он себе. — Хорошо, что я тогда сюда приехал. Хорошо, что не умер.
Он вспомнил тот день, когда шёл от автобуса по пыльной дороге. Вспомнил ласточек, молодую листву, свою тоску по Валентине. Вспомнил сон, в котором она не пустила его на порог.
— Ты знала, Валя, — прошептал он. — Ты всё знала.
Утром следующего дня он пошёл к Вере. Та встретила его на пороге, будто ждала.
— Ну что, надумал ещё чего?
— Надумал, — сказал Александр Степанович. — Вера, ты эти деньги... ну, что я тебе оставил. Ты их не прячь далеко. Я жить пока собираюсь. А деньги нам на школу пригодятся, на одежду. На жизнь.
Вера усмехнулась:
— Да я уж поняла, что ты жить собрался. Вон как за лето изменился. Помолодел даже.
— Это дети, — сказал он. — Они молодить умеют.
Он забрал деньги, поблагодарил сестру и пошёл домой. У калитки его ждали Гришка и Лизка.
— Папа Саш, а мы вам грядку пропололи! И лук уже вырос, мы сегодня с Лизкой его в суп нарвали!
— Молодцы, — похвалил он. — Настоящие хозяева.
Они зашли в дом. На столе уже стоял обед — суп с луком и картошкой, который Лизка сварила сама. Гришка нарезал хлеб. Александр Степанович сел во главе стола и посмотрел на них.
— Знаете что, ребята?
— Что? — спросили они хором.
— Я счастливый человек. Вот так.
Гришка и Лизка переглянулись и заулыбались.
— Мы тоже, папа Саш, — сказал Гришка. — Мы очень счастливые, что вы у нас есть.
Они пообедали, и Александр Степанович пошёл в мастерскую — надо было доделать наличники для одной бабушки с края деревни. Дети убежали на улицу. И жизнь продолжалась.
А вечером, когда солнце садилось за горизонт, они снова сидели на крыльце. Гришка прижимался к одному боку, Лизка — к другому. И было так хорошо, так спокойно, что Александр Степанович даже зажмурился от удовольствия.
— Папа Саш, — спросила вдруг Лизка. — А вы верите в Бога?
— Верю, — сказал он после паузы. — А что?
— А я вот теперь верю, — сказала она тихо. — Потому что это чудо, что мы у вас оказались. Значит, Бог есть.
— И я верю, — добавил Гришка. — Папа Саш, а вы нам про самолёты ещё расскажете? Как вы летали?
— Расскажу, — пообещал Александр Степанович. — Обязательно расскажу. У нас теперь вся жизнь впереди.
Он поднял глаза к небу. Там, в вышине, догорала вечерняя заря. Ласточки уже успокоились и попрятались по гнёздам. Только звёзды начинали зажигаться одна за другой.
— Как хорошо, что жизнь продолжается, — сказал он вслух.
Гришка и Лизка прижались к нему крепче. И они сидели так, втроём, на крыльце старого дома с новыми наличниками, и смотрели, как наступает ночь. Новая ночь их новой общей жизни.