Ее цитаты давно живут отдельно от нее. Открытки, статусы, подписи к чужим фотографиям. Но у каждой фразы была своя история, без которой слова теряют половину смысла.
1976 год, Кремль. Леонид Брежнев вручает Фаине Раневской орден Ленина. Восемьдесят лет, полвека на сцене, три Сталинские премии. Генеральный секретарь наклоняется к ней и произносит то, что считает комплиментом: «Муля, не нервируй меня!»
Раневская отвечает ровно: «Эту фразу мне выкрикивают только хулиганы».
Брежнев не обиделся. Он вообще обожал ее. Но для Раневской этот момент стал еще одним напоминанием о занозе, которая сидела в ней с 1939 года. Тридцать семь лет к тому моменту. Еще восемь впереди. Сорок пять лет одной и той же реплики, от мальчишек на улице до руководителя государства.
Она ненавидела «Мулю». Страна этого не замечала.
Фильм «Подкидыш» вышел в 1939-м. Легкая комедия о девочке, которая потерялась в Москве. Раневская сыграла Лялю, бездетную жену, которая хочет забрать ребенка себе. Эпизод на несколько минут.
Одна сцена решила все. Ляля тащит мужа по улице и бросает через плечо: «Муля, не нервируй меня!» Зал хохотал. Фраза ушла в народ в тот же вечер.
Раневской тогда было сорок три. Позади – десятки ролей в провинциальных театрах, переезды из Керчи в Баку, из Баку в Архангельск. Впереди – главные работы в кино и четверть века в Театре Моссовета. Но запомнили ее по четырем словам из проходной сцены.
На обледенелом тротуаре прохожий помогал подняться и радостно называл Мулей. У театрального подъезда мальчишки кричали вслед. Фраза приклеилась, как кличка.
Журналист Глеб Скороходов много лет записывал ее воспоминания. Они сблизились настолько, что Раневская шутила: «Я его усыновила, а он меня уматерил». Когда Скороходов без спроса вставил в книгу историю про Мулю, она прекратила с ним общаться. Навсегда.
Эпизодическая роль съела все остальное. Раневская это знала и простить не могла ни фразе, ни тем, кто ее повторял.
Остроты Раневской рождались в моменте. Она реагировала мгновенно, и слова вылетали как ответ на то, что происходило вокруг.
1915 год, Керчь. Юная Фанни Фельдман играет в труппе мадам Лавровской. Денег у нее почти нет, мать тайком высылает переводы: отец запретил помогать дочери, сбежавшей в актрисы. Фанни забирает деньги в банке, выходит на улицу, порыв ветра вырывает купюры из рук. Банкноты кружатся над мостовой.
Спутник ждет, что она бросится подбирать. Но Фанни смотрит, как деньги разлетаются, и говорит: «Денег жаль, зато как красиво они улетают!»
Коллега ответил: «Вы – Раневская». Он имел в виду героиню «Вишневого сада», которая так же легко расставалась с деньгами и усадьбой. Фанни запомнила. Через несколько лет взяла эту фамилию как псевдоним.
Так было всю жизнь. В Театре Моссовета она постоянно цеплялась с главным режиссером Юрием Завадским. Он любил красиво одеваться, держал осанку. Раневская смотрела на него и роняла как бы в сторону: «Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная задница».
Про отношения с театром тоже доставалось: «Кончаю свое существование на помойке, то есть в театре Завадского». При этом могла похвалить. Вернувшись с чужого спектакля, сообщила: «Оказывается, бывает хуже, чем у нас».
В 1960-м в Московском драматическом появился 22-летний Владимир Высоцкий. Загулял, сорвал спектакль. Все требовали увольнения. Раневская, трижды лауреат Сталинской премии, встала за него горой. Что она в нем увидела, никто так и не понял. Но увидела раньше остальных.
Ее остроты казались злыми только тем, кто не вслушивался. Раневская видела человека насквозь и называла увиденное вслух. Это была точность, а точность ранит сильнее любой злости.
Она шутила, чтобы не договаривать. За каждой остротой стояло что-то, о чем Раневская предпочитала молчать.
Родилась она в Таганроге, в семье, где всего хватало. У отца – фабрика, магазин, собственный пароход. Но Фанни с детства знала, что она не такая, как надо. Заикалась, была высокой и нескладной. Братья дразнили. Отец, желая закалить, повторял: с ее внешностью рассчитывать на богатых женихов нечего.
Он хотел подготовить к жизни. Вышло иначе: вырастил комплекс, который она тащила десятилетия. Свой нос Раневская называла «позором лица» и считала, что именно он лишил ее личной жизни.
Она так и не вышла замуж. Детей не родила. В поздних интервью шутила, но шутки выдавали больше, чем признания: «Одиночество – это когда в доме есть телефон, а звонит будильник». Или: «Миллионы поклонников, а в аптеку сходить некому».
Последние двадцать лет она не снималась в кино. Ассистенты режиссеров перестали звонить. Она ждала, но не просила. Играла в театре до конца. Последний спектакль шел, пока хватало сил.
Самым близким существом стала дворняжка по кличке Мальчик. Раневская подобрала пса на улице, приводила с собой в театр. Он спал в гримерке, пока хозяйка выходила на сцену. Когда в 1984-м Раневской не стало, фигурку Мальчика поставили на ее надгробие.
Ей было восемьдесят семь. Миллионы людей помнили ее фразы. Рядом в последние годы оставался только пес.
Фразы пережили ее. Разлетелись на цитаты, статусы, подписи к фотографиям. «Отпускайте идиотов и клоунов из своей жизни, цирк должен гастролировать». «Есть люди, в которых живет Бог, есть люди, в которых живет дьявол, а есть люди, в которых живут только глисты». Ей приписывают даже то, чего она никогда не говорила.
Контекст исчезает первым. Никто не помнит, что про Бога и дьявола она сказала режиссеру Соломону Михоэлсу. Он единственный видел за грубоватым юмором хрупкое существо. Михоэлс ответил тогда: «Если во мне живет Бог, то Он в меня сослан».
Без историй цитаты становятся плоскими. Меткими, смешными, но плоскими. Как засушенные цветы: форма осталась, запаха нет.
Раневская понимала это лучше других. К старости говорила: «Жить надо так, чтобы тебя помнили даже сволочи». Ее помнят. И далеко не только сволочи. Но чаще всего по «Муле», по фразе, которую она ненавидела сорок пять лет.
Может, так и работает память: цепляется за случайное, теряет главное. Остается эхо. Голос приходится искать отдельно.