Любовь Андреевна осторожно достала из старой жестяной банки из-под монпансье пустую кружку, насыпала на донышко самую дешевую чайную заварку — буквально щепотку, чтобы только подкрасить кипяток. Рядом на блюдце сиротливо лежал кусок черного хлеба, слегка присыпанный солью.
В свои шестьдесят лет Люба привыкла экономить на всем. Пенсия крошечная, здоровье давно сыпется, как старая штукатурка, а цены в магазинах пугают до полусмерти.
«Ничего, на макарошках да на хлебушке протяну до десятого числа», — успокаивала она себя, прихлебывая пустой, безвкусный чай.
В углу старенького серванта, за стопкой застиранных пододеяльников, у Любови Андреевны хранился конверт. Заветный, пухлый бумажный конверт, перевязанный резинкой. Там лежали ее "гробовые".
Она собирала эти деньги по крупицам больше десяти лет. Откладывала с каждой пенсии, отказывала себе во фруктах, занашивала до дыр колготки, ни разу не съездила даже в местный санаторий. Скопила ровно 200 000 рублей. Чтобы никого не обременять, когда придет ее час. Чтобы все было "по-людски".
Но неделю назад этот конверт опустел.
Все началось в прошлый вторник. В дверь позвонили так резко и настойчиво, что Люба чуть не выронила тарелку. На пороге стояла ее младшая сестра, пятидесятипятилетняя Рита.
Лицо у Риты было серым, тушь размазалась по щекам, губы тряслись. Она буквально ввалилась в прихожую и рухнула на колени прямо в грязных сапогах.
— Любочка! Сестренка! Спасай! — заголосила Рита на всю квартиру, цепляясь ухоженными руками с гелевым маникюром за старый халат Любови.
— Риточка, Господи, да что случилось?! На тебе лица нет! — Люба, задыхаясь от страха, потащила сестру на кухню, накапала ей корвалола.
Рита выпила залпом, судорожно всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Опухоль у меня, Люб. Врачи сказали — растет быстро. Нужно срочно вырезать, счет на дни идет. А по квоте очередь полгода! Я же не доживу, Люба! Я сгнию за эти полгода!
Любовь Андреевна почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Риточка, ее младшая сестренка, которую она в детстве в садик водила, пока мать на смене была... Как же так? За что такое горе?
— Платная операция нужна. Прямо на этой неделе кладут, если деньги найду, — Рита подняла на сестру заплаканные, полные животного ужаса глаза. — А у меня ни копейки! Кредит не дают, зарплата серая. Люба, я жить хочу! Неужели я умру?!
Любовь Андреевна не думала ни секунды. В груди все сжалось от острой, пронзительной жалости. Разве можно думать о своих похоронах, когда родная кровь угасает?
Она молча встала, подошла к серванту, достала из-под белья тот самый конверт с резинкой. Руки дрожали, когда она протягивала его сестре.
— Вот, Риточка. Тут двести тысяч рублей. Все, что у меня есть. Бери, милая, только живи. Только лечись.
Рита бросилась ей на шею. Она плакала, целовала Любе руки, клялась, что как только выкарабкается, все до копейки вернет, будет полы мыть по ночам, но долг отдаст.
С того дня Любовь Андреевна потеряла покой. Она не спала ночами, прислушиваясь к стуку собственного больного сердца. Молилась перед старой иконкой в углу, просила высшие силы отвести беду от сестры.
Рита звонила коротко, голос был слабый: «Любочка, я в больнице. Готовят к операции. Говорить тяжело, капельницы ставят. Я потом наберу». И отключалась. Люба плакала у телефона, утирая слезы концом платка. Она перешла на одни пустые макароны, экономила даже на электричестве — сидела вечерами в темноте, думая о сестре в больничной палате.
Сегодня был седьмой день. Рита со вчерашнего вечера была вне зоны действия сети. Любовь Андреевна места себе не находила.
«А вдруг операция прошла неудачно? Вдруг в реанимации?» — от этих мыслей ее бросало в холодный пот.
Она трясущимися руками взяла свой старенький смартфон, который племянница, дочка Риты, отдала ей в прошлом году за ненадобностью. Люба умела только звонить и изредка заходить в интернет, чтобы посмотреть погоду или рецепт теста.
Она решила позвонить племяннице, двадцатипятилетней Карине. Гудки шли долго. Наконец трубку сняли. На фоне играла громкая, ритмичная музыка, слышался плеск воды и чей-то смех.
— Алло, теть Люб? Чего звонишь? — голос племянницы звучал бодро и весело.
— Кариночка, девочка моя, — задыхаясь, прошептала Любовь Андреевна. — Как там мама? Операция прошла? Я звоню-звоню, абонент недоступен. Я уже корвалол бутыльками пью...
В трубке повисла странная пауза. Музыка стала тише.
— Какая операция, теть Люб? Ты чего? — Карина искренне рассмеялась. — Ей родинку месяц назад удалили лазером за пять минут, и все. Какая больница?
Любовь Андреевна замерла. Внутри все похолодело, словно она проглотила кусок льда.
— Как... родинку? Она же сказала — опухоль. Деньги нужны были срочно, платно... Двести тысяч... Я же ей все свои сбережения отдала...
— Блин, мамка в своем репертуаре, — протянула племянница с легким раздражением. — Теть Люб, ну ты даешь. Какие двести тысяч? Мы в Дубае! У мамы же юбилей через месяц, вот она и решила психануть, тур горящий взяла. Сказала, премию на работе дали. Мы тут на яхте сейчас плывем, связь плохая. Зайди ко мне на страничку, я там фотки выложила. Ладно, давай, у нас тут шведский стол стынет!
Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам.
Любовь Андреевна медленно, словно во сне, отвела телефон от уха. Пальцы не слушались. Она надела на нос старые очки с замотанной изолентой дужкой и неумело ткнула в иконку социальной сети. Страничка Карины.
Экран загорелся яркими, сочными красками.
Первая фотография: сверкающее на солнце синее море, белая палуба красивой яхты. И на ее фоне — Рита.
Она стояла в модном слитном купальнике, накинув на плечи полупрозрачную тунику. На глазах дорогущие солнечные очки. В одной руке огромный бокал с каким-то ярким коктейлем и зонтиком, другой рукой она обнимала смеющуюся Карину. Лицо у Риты было загорелым, счастливым, без единой тени смертельной болезни.
Подпись под фото кричала веселыми смайликами: "Мамусик психанула и вывезла нас в Дубай! Гуляем на все деньги! Жизнь одна, надо кайфовать!"
Любовь Андреевна смотрела на экран, и ей казалось, что прямо сейчас из ее груди живьем вырывают сердце.
«Гуляем на все деньги», — билась в голове строчка. На ее деньги. На ее "гробовые", собранные годами недоедания, стертыми в кровь ногами на дешевых распродажах, годами одиночества и страха.
Ее родная сестра, которая рыдала на ее кухонном полу, размазывая тушь, хладнокровно разыграла перед ней спектакль. Сыграла на самом святом — на сестринской любви, на страхе смерти. Выпотрошила ее жизнь до дна, чтобы пить сладкие коктейли под дубайским солнцем.
Любовь Андреевна не кричала. Она просто смотрела на пустую кружку из-под чая, на сиротливый кусок черного хлеба. По ее морщинистым щекам беззвучно катились крупные, тяжелые слезы, капая прямо на выцветшую клеенку стола.
Впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно. Не смерти. А того, что в этом мире не осталось никого, кому можно было бы верить.
Как вы считаете, дорогие читательницы, можно ли простить такое предательство родной крови? Стоит ли Любови Андреевне требовать свои деньги обратно через полицию, или сестра выставит ее добровольной спонсоршей своего отдыха? Напишите свое мнение в комментариях!