— Ну и зачем мы к ней едем? — Дима бросил взгляд на Алину, не отрывая рук от руля. — Ты сама каждые выходные плачешь после разговоров с ней.
Алина поправила ремень безопасности, хотя он был застегнут идеально. Просто нужно было занять руки.
— Затем, что она моя мать. И у нас свадьба через неделю. Нельзя, чтобы она первый раз увидела тебя в загсе.
Дима хмыкнул. Он не спорил, но Алина чувствовала — ему это все не нравится. Три года вместе, а с матерью он так и не познакомился нормально. Так, пару раз пересеклись в коридоре поликлиники, когда Галина Ивановна лежала там с давлением. И один раз на дне рождения Алины, но мать тогда ушла через полчаса, сказав, что ей душно.
— Торт купил? — спросила Алина.
— В багажнике. «Наполеон», как просила. Три килограмма.
— А цветы?
— Обижаешь. — Дима улыбнулся, но как-то натянуто. — Розы, кремовые. Ты говорила, она такие любит.
Алина молча кивнула. Она говорила. Мать любила много чего. Особенно то, что стоит денег. И особенно когда эти деньги тратят на неё.
Машина свернула во дворы старого района. Панельные пятиэтажки, тополя, которые сажали еще в восьмидесятых, вечно разбитые дороги. Алина здесь выросла. Каждое окно, каждая скамейка — всё было родным и чужим одновременно.
— Приехали, — сказал Дима, паркуясь возле третьего подъезда. — Слушай, может, все нормально пройдет? Ну, подумаешь, строгая женщина. Моя мать тоже не подарок.
Алина посмотрела на него. Дима хороший. Он правда хороший. Инженер на серьезном заводе, квартиру сам купил, машину. Не пьет, не курит, матом не ругается. Мать должна быть счастлива, что такая дочь такого мужика отхватила.
Должна.
— Пошли, — выдохнула Алина и открыла дверцу.
Подъезд пах кошками и капустой. Лифт не работал уже года два, табличку «временно» никто не снимал. Поднялись на четвертый этаж пешком. Алина достала ключи, но в замке уже поворачивался свой.
Дверь распахнулась.
— Опаздываете, — вместо приветствия сказала Галина Ивановна.
Она стояла в проеме — полная, с идеально завитыми седыми волосами, в нарядном синем платье, которое Алина видела раза три в жизни. На губах — помада. Глаза — холодные, цепкие, скользнули по Алине, по Диме, по цветам и пакету с тортом в его руках.
— Мам, привет. — Алина шагнула поцеловать, но мать уже развернулась и пошла вглубь квартиры.
— Проходите. Тапки вон там, в коридоре. Только ноги вытирайте, я полы мыла.
Дима переглянулся с Алиной. Она пожала плечами. Ничего нового.
В квартире было душно. Галина Ивановна всегда закрывала окна, даже летом, боялась сквозняков. На столе в комнате стояли три тарелки, хрустальная салатница с оливье, селедка под шубой, нарезка колбасы и сыра. Всё чин по чину.
— Садитесь, чего встали? — мать уже сидела во главе стола, поджав губы. — Дмитрий, давай торт сюда, я в холодильник уберу. Или вы сейчас есть будете?
— Да мы вообще-то не голодные, — начал Дима. — Мы только из-за города, утром выехали...
— Как это не голодные? Я наготовила. — Голос матери стал выше. — Алина, ты что, не сказала ему, что у нас принято за столом сидеть?
— Сказала, мам. Дима, давай поедим немного.
Алина села на свой старый стул. Ободранный угол, знакомая вмятина на сиденье. Дима присел рядом, положил цветы на край стола.
— Это вам, Галина Ивановна.
Мать глянула на розы, взяла букет, повертела в руках.
— Кремовые. — Она чуть заметно усмехнулась. — Дорогие небось?
— Нормальные, — спокойно ответил Дима.
— Ладно, спасибо. — Мать отставила цветы на подоконник, даже не поставив в воду. — Ну, рассказывай, Дмитрий. Кто такой, откуда, чем дышишь?
Алина напряглась. Дима, кажется, нет.
— Работаю инженером на оборонном. Живу в Северном, квартира своя, двушка. Машина, как видели, «Киа». Не женат, детей нет, вредных привычек тоже.
— Квартира в ипотеку? — быстро спросила мать.
— Нет, полностью моя. Наследство от деда плюс сам докопил.
Галина Ивановна кивнула, но вид у нее остался недоверчивый. Она принялась накладывать салат себе в тарелку, хотя никто еще не начал есть.
— А родители?
— Отец умер пять лет назад. Мать живет в области, в частном доме.
— В области? — переспросила мать, растягивая слово. — Это где именно? В деревне, что ли?
— В поселке городского типа. Там нормально, газ, вода.
— Ну-ну.
Повисла пауза. Алина взяла вилку, ткнула в оливье. Есть не хотелось.
— А вы, Галина Ивановна, кем работали? — спросил Дима, пытаясь разрядить обстановку.
Мать подняла на него глаза.
— Я педагог. Всю жизнь в школе проработала. Трудовиком. — Она помолчала. — Неблагодарная работа, знаешь ли. Дети нынче не те. И зарплаты смешные. Алина, ты ему говорила, как я на трех работах пахала, чтоб тебя поднять?
— Говорила, мам.
— Ну и ладно. — Мать отложила вилку. — Дмитрий, а скажи-ка мне честно. Ты Алину зачем замуж берешь?
Дима удивленно моргнул.
— В смысле?
— В прямом. Любишь — это понятно. А дальше что? Дети будут? Где жить будете? У тебя двушка, это хорошо. А если двое? А если трое?
— Мам, ну какое трое? — встряла Алина. — Мы даже не обсуждали еще.
— А надо обсуждать. — Мать перевела взгляд на дочь. — Ты у меня дурочкой не прикидывайся. Мужики, они такие: пока им хорошо, они все обещают. А как дети пойдут, так и поминай как звали. Я насмотрелась.
Дима откинулся на спинку стула. Лицо его стало спокойным, даже слишком. Алина знала это выражение — он злился.
— Галина Ивановна, я понимаю ваше беспокойство. Но мы взрослые люди. Я Алину люблю и обеспечивать семью умею. Если будут дети — будет и квартира побольше.
— Ой, не зарекайся, — махнула рукой мать. — Языком все умеют. А документы у тебя какие? Справку о доходах покажешь?
— Мам! — Алина чуть не подскочила. — Ты что несешь?
— А что такое? — Галина Ивановна округлила глаза. — Я мать, я должна знать, за кого дочь замуж отдаю. Ты у меня одна, кровиночка. А ну как он тебя обманет?
Дима медленно положил вилку.
— Галина Ивановна, я понимаю, вы хотите как лучше. Но, наверное, не в справках дело. Давайте просто по-человечески пообщаемся.
— Я и общаюсь по-человечески, — отрезала мать. — Ты на меня не обижайся. Я жизнь прожила, всякое видала. И Алину предупреждала: не спеши. А она не слушает.
— Мам, хватит, — тихо сказала Алина.
Мать глянула на неё долгим взглядом, потом усмехнулась и взяла вилку.
— Ладно, ешьте. Остынет всё.
Дальше ели молча. Только вилки звенели о тарелки. Дима через силу жевал оливье, Алина ковырялась в тарелке. Мать смотрела телевизор, включенный без звука, и изредка поглядывала на гостей.
Когда с салатами было покончено, Галина Ивановна встала.
— Чай будете? С тортом вашим.
— Давайте, — кивнул Дима.
Мать ушла на кухню, загремела чайником. Алина хотела пойти помочь, но та крикнула из коридора:
— Сиди! Сама справлюсь.
Дима повернулся к Алине, взял её за руку под столом.
— Все нормально, — шепнул он. — Не переживай.
Алина хотела ответить, но из коридора донесся голос матери — она говорила по телефону, видимо, с соседкой, и говорила громко, специально, чтобы было слышно.
— Да нет, Том, я тебе скажу: не нравится мне этот жених. Глаза бегают. И торт принес — чувствуется, что не свежий. Такие мужики, они сначала пыль в глаза пустят, а потом дочка с дитём ко мне прибежит. А ей еще квартиру снимать — кто платить будет?
Алина замерла. Дима тоже. Рука его стала жесткой.
Голос матери продолжал:
— Я Алинке говорю: ты смотри, не спеши. А она — влюбилась, всё, мать не указ. Вот и расти их после этого. Я для неё всю жизнь...
Дальше Алина не слушала. Она смотрела на Диму. Лицо у него было каменное.
— Дим, прости, — выдохнула она. — Она не специально. Она всегда так.
Он ничего не ответил.
Через минуту вернулась Галина Ивановна с чайником. Поставила на стол, разлила по чашкам.
— Ну, давайте ваш торт. — Она развернула пакет, отрезала по куску. Попробовала. — Так и есть, черствый. Говорю же, не свежий.
Дима отодвинул чашку.
— Галина Ивановна, спасибо за угощение. Но нам, наверное, пора.
— Как пора? — мать удивленно подняла брови. — Даже чай не допили?
— Дела, — коротко сказал Дима и встал.
Алина поднялась следом. В коридоре она натягивала куртку трясущимися руками. Мать стояла в дверях комнаты, сложив руки на груди.
— Приходите, если что, — сказала она без выражения. — Дмитрий, цветы спасибо. Торт... ну, бывает.
Дима кивнул и вышел на лестницу. Алина выскочила за ним.
Дверь захлопнулась.
В машине они сидели молча минут пять. Дима завел двигатель, но не тронулся с места. Смотрел перед собой.
Алина не выдерживала первой.
— Дима, прости её. Она старая, одинокая. У неё никого нет, кроме меня. Она боится, что я уйду и она останется одна.
Дима медленно повернул голову.
— Лина, я сейчас не про неё. Я про тебя. — Голос у него был тихий, злой. — Ты живёшь в иллюзиях или правда считаешь, что это нормально?
— Что нормально?
— Всё. То, что она с тобой делает. То, что она меня сейчас... — он запнулся, подбирая слово, — ...инвентаризацию проводила. То, что она при тебе говорит про меня гадости, а ты молчишь.
— Я не молчу, я...
— Ты что? — перебил он. — Ты сказала ей хоть одно слово? Сказала, чтобы она прекратила? Нет. Ты сидела и краснела.
Алина открыла рот, но слова застряли.
Дима вздохнул и отвернулся к окну.
— Поехали домой, — сказал он устало. — Завтра поговорим.
Всю дорогу назад они молчали. Алина смотрела в боковое стекло, но ничего не видела. Перед глазами стояло лицо матери — спокойное, довольное, будто она только что выиграла важный бой.
Дома, уже в прихожей, когда Дима разувался, Алина вдруг спросила:
— Ты на свадьбу к моей матери придешь?
Дима замер.
— А она придёт? — спросил он, не оборачиваясь.
Два дня прошли как в тумане.
Алина звонила Диме утром — он ответил сухо, сказал, что завал на работе, и перезвонит. Не перезвонил. Вечером она набрала сама — телефон был выключен. В обед следующего дня он сбросил вызов и написал сообщение: «Занят. Позже».
Она не спала вторую ночь. Ворочалась, смотрела в потолок, прокручивала в голове тот вечер у матери. Каждое слово, каждый взгляд. Дима тогда спросил: «Ты сказала ей хоть одно слово?» А она не сказала. Сидела и краснела, как провинившаяся школьница.
Утром третьего дня, собираясь на работу, Алина услышала звонок в дверь.
Она открыла. На пороге стоял Дима.
Он выглядел уставшим. Глаза красные, щетина небритая, куртка расстегнута. В руке — какой-то конверт.
— Можно? — спросил тихо.
Алина отступила вглубь прихожей.
— Ты где был? Я с ума схожу, ты трубку не берешь...
— На работе был, — перебил он, проходя в комнату. — И не только.
Он остановился посреди комнаты, повернулся к ней. Взгляд тяжелый, чужой.
— Алина, садись. Разговор есть.
У неё внутри все оборвалось.
— Дима, что случилось? Ты меня пугаешь.
— Сядь, — повторил он.
Она села на край дивана. Дима остался стоять.
— Я всё узнал, — сказал он. — Зачем ты меня обманула?
Алина захлопала глазами.
— Что? Я не понимаю. Я тебя ни в чем не обманывала.
— Не обманывала? — Он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Ты мне говорила, что ваша семья — это ты и мать. Что она одинокая пенсионерка, всю жизнь в школе проработала, никого у неё нет. Так?
— Так. Это правда.
— Неправда. — Дима вытащил из конверта лист бумаги, развернул. — Твоя мать — Галина Ивановна Петренко, шестьдесят три года. В школе она работала, да. Только не в обычной. В колонии для несовершеннолетних. Учителем трудового воспитания. Пятнадцать лет.
Алина молчала. Она знала, что мать работала где-то в интернате, но про колонию... Мать никогда не рассказывала подробно.
— И это ещё не всё. — Дима положил лист на стол. — Двадцать два года назад, когда тебе было шесть, у неё была судимость. Статья сто пятьдесят девятая, часть вторая. Мошенничество с недвижимостью. Пыталась оформить квартиру своей свекрови на себя. Дали условно, три года.
Алина вскочила.
— Это ложь! — закричала она. — Моя мать не мошенница! Кто тебе эту чушь сказал?
— Мне никто не говорил, — спокойно ответил Дима. — Я заказал проверку. У нас на заводе своя служба безопасности, я через ребят пробил. Я же собирался тебя в ипотеку вписать после свадьбы. Квартиру новую думал брать, на двоих. А там проверяют близких родственников. Судимость у будущей тёщи — это риск для банка. Вот они и проверили.
Алина покачнулась. Села обратно на диван.
— Этого не может быть, — прошептала она. — Она педагог. Она всю жизнь... Она меня одна растила...
— Растила она тебя на пенсию по потере кормильца, — жёстко сказал Дима. — Я потом уже сам навёл справки. Твой отец, который якобы умер, когда ты маленькая была, — его вообще не существовало. В смысле, он был, но не твой отец. Твоя мать замужем была один раз, за каким-то мужиком, который её бросил ещё до того, как она тебя родила. И фамилия у тебя её, девичья.
Алина смотрела на него, не веря.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что я... что меня...
— Я хочу сказать, что твоя мать врала тебе всю жизнь. — Дима сел напротив, на стул. — И меня сейчас не волнует, что она там натворила двадцать лет назад. Меня волнует другое: ты знала?
— Знала? — Алина вскинулась. — Ты с ума сошёл? Откуда я могла знать? Мне шесть лет было, когда это случилось. Я вообще ничего не помню из того времени.
— А потом? — Дима смотрел ей прямо в глаза. — Когда выросла? Она никогда не рассказывала, где работала? Не упоминала про суд?
— Она говорила, что работала в интернате. — Алина сглотнула. — Я думала, это для трудных подростков. Типа школа закрытого типа.
— Так и есть, — кивнул Дима. — Только называется это колония. И сама она туда устроилась после суда, чтобы репутацию подправить.
Алина закрыла лицо руками. В голове был хаос. Мать — судимость, мошенничество, колония. Как это связано с той женщиной, которая каждое воскресенье пекла пирожки и ругала её за двойки?
— Зачем ты это сделал? — спросила она, не убирая рук. — Зачем полез в прошлое? Мы же любим друг друга, у нас свадьба через пять дней. Какая разница, что там было?
— Потому что я не хочу жить во лжи! — Дима встал, голос его сорвался. — Ты понимаешь? Я хочу знать, на ком женюсь. А твоя семья — это не только ты. Это и она. И если она двадцать лет назад людей обманывала, если она сейчас при мне про меня гадости говорит, а ты молчишь, то что будет дальше?
Алина убрала руки. Лицо её было мокрым от слёз.
— Ты не веришь мне?
— Я верю, что ты не знала, — устало сказал Дима. — Но ты и не хотела знать. Ты закрывала глаза на то, какая она. На то, как она с тобой обращается. На то, что она тебя использует. Я тебя спросил тогда в машине: ты живёшь в иллюзиях или считаешь это нормальным? Ты не ответила.
Он подошёл к окну, встал спиной.
— Я отменяю свадьбу, Алина.
Слова упали как камни.
— Что? — Она вскочила. — Нет. Дима, нет. Ты не можешь. Мы же любим друг друга.
— Люблю, — не оборачиваясь, сказал он. — Но я не смогу жить с тобой, зная, что за твоей спиной стоит она. И зная, что ты никогда не сможешь ей перечить. Она будет лезть в нашу жизнь постоянно. Воспитывать меня, учить тебя, как детей растить. А ты будешь молчать и краснеть.
— Я не буду молчать! Я поговорю с ней. Я всё выясню.
— Поздно, — Дима повернулся. — Я уже всё выяснил. И мне этого достаточно.
Он направился к выходу. Алина бросилась за ним, схватила за руку.
— Дима, пожалуйста. Дай мне время. Я докажу тебе, что я не такая. Что я не она.
Он остановился в дверях. Посмотрел на её руку, потом в глаза.
— Как ты докажешь? Ты даже не знаешь, кто ты на самом деле.
Алина разжала пальцы. Дима вышел, дверь щёлкнула замком.
Она стояла в прихожей, слушая, как затихают шаги на лестнице. Потом сползла по стене на пол и зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Через час она очнулась на том же месте. Ноги затекли, в горле пересохло. На столе в комнате всё ещё лежал тот лист, который принёс Дима. Алина поднялась, подошла, взяла дрожащими руками.
Сухая казённая бумага. Шапка — какая-то частная охранная фирма. ФИО матери, дата рождения. И дальше: «Привлекалась к уголовной ответственности по ст. 159 ч. 2 УК РФ. Приговор суда от...» Дальше цифры, которые расплывались перед глазами.
Алина сложила лист, сунула в карман куртки. Надела куртку, сунула ноги в уличные ботинки и вышла.
Мать открыла не сразу. Алина звонила и звонила, соседи начали выглядывать. Наконец за дверью зашаркали шаги.
— Кого там принесло? — раздался недовольный голос.
Дверь открылась. Галина Ивановна была в халате, волосы растрёпаны, лицо заспанное. Увидев дочь, нахмурилась.
— Ты чего в такое время? Я отдыхала.
Алина вошла, не спросив разрешения. Мать попятилась.
— Ты пьяная?
— Нет, — Алина прошла в комнату, остановилась. — Мам, садись. Разговор есть.
— Чего ты раскомандовалась? — мать поджала губы, но села в кресло. — Говори, только быстро. У меня сериал.
Алина вытащила из кармана лист, развернула и положила перед матерью на стол.
— Что это?
Галина Ивановна глянула мельком и отвела глаза.
— Бумажка какая-то. Откуда у тебя?
— От Димы, — сказала Алина. — Он заказал проверку. Через службу безопасности на заводе.
Мать побелела. Прямо на глазах побелела так, что даже губы стали серыми.
— Зачем? — спросила она тихо.
— Хотел узнать, на ком женится. — Алина смотрела на неё в упор. — И узнал. Свадьбы не будет. Он отменил всё.
Галина Ивановна молчала. Руки её, лежащие на коленях, мелко дрожали.
— Это правда? — спросила Алина. — Ты сидела? Ты мошенница?
— Не сидела, — резко ответила мать. — Условно дали. Я ни дня в тюрьме не была.
— Какая разница? — крикнула Алина. — Ты врала мне всю жизнь! Ты говорила, что в школе работаешь, а работала в колонии! Ты говорила, что отец умер, а его вообще не было!
— Был! — мать вскочила. — Был твой отец, только пил он и бил меня. Я от него ушла, когда ты ещё в пузе была. И правильно сделала. А фамилию тебе свою дала, чтобы он тебя не нашёл, если что. Я тебя защищала!
— Защищала? — Алина задохнулась от злости. — Ты меня использовала! Чтобы пенсию получать! Чтобы было на кого давить! Чтобы я тебя всю жизнь боялась и слушалась!
Мать подошла ближе. Лицо её перекосилось.
— Ах ты неблагодарная! Я для тебя всё делала! Я ночами не спала, я на трёх работах пахала, чтобы ты одета-обута была! А ты теперь с каким-то мужиком пришла меня позорить? Да кто он такой? Проверку он заказал! Да я на него в суд подам за клевету!
— Подавай, — устало сказала Алина. — У него бумаги есть. И свидетельские показания.
Мать замерла. Потом вдруг схватилась за сердце и тяжело опустилась в кресло.
— Мне плохо, — прошептала она. — Давление. Скорую вызови.
Алина смотрела на неё. Раньше этот номер всегда срабатывал. Мать падала в кресло, хваталась за сердце, и Алина бежала за таблетками, за водой, забывала обо всём.
Сейчас она не двинулась с места.
— Хватит, мама, — сказала она спокойно. — Сердце у тебя здоровое. Ты сама мне говорила, что врачи сказали: хоть в космос лети.
Мать медленно подняла голову. Глаза у неё были злые, колючие.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Ты без меня пропадёшь. И без него пропадёшь. Кому ты нужна, кроме матери?
Алина повернулась и пошла к двери.
— Алина! — закричала мать. — Стой! Куда ты?
Алина вышла в коридор. Руки дрожали, когда она открывала замок.
— Алина, вернись! Я тебя прокляну! Слышишь?
Дверь захлопнулась, отсекая голос.
На лестнице Алина остановилась, прислонилась лбом к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что сделала то, чего боялась всю жизнь — сказала матери правду.
Но легче не стало.
Вместо облегчения пришла пустота. И мысль, которая билась в голове: «Кому я теперь нужна?»
Прошло четыре дня.
Алина не выходила из квартиры. Телефон лежал на столе, беззвучный и тёмный. Она брала его каждый час, смотрела на экран, ставила обратно. Дима молчал.
Восемнадцать пропущенных от матери за первый день. Потом двенадцать. Потом пять. Потом смс: «Ты ещё пожалеешь. Я тебя из наследства вычеркну. Квартиру чужим людям отпишу». Алина прочитала и удалила.
На пятый день кончилась еда. Алина стояла перед открытым холодильником, смотрела на пустые полки и думала: зачем ей теперь есть? Зачем вставать? Зачем вообще что-то делать?
Свадьба должна была быть завтра.
Она села на пол прямо у холодильника, обхватила колени руками и замерла. В голове было пусто. Ни мыслей, ни слёз. Только гул в ушах.
Звонок в дверь вырвал из этого состояния.
Алина вздрогнула. Вскочила. Сердце забилось часто-часто. Дима?
Подбежала к двери, глянула в глазок. На площадке стояла невысокая пожилая женщина в старом пальто и вязаном платке. Соседка снизу, баба Нюра.
Алина открыла.
— Жива? — спросила баба Нюра, заглядывая в прихожую. — А то звоню, звоню тебе третьи сутки. Мать твоя тут приходила, ломилась, кричала. Я уж думала, вызывать кого.
— Когда приходила? — спросила Алина. Голос был хриплым, чужим.
— Да вчерась. Стучала кулаком, орала, чтоб открыла. Я ей говорю: нет девки, ушла, может. А она: врёшь, старая, чую, что тут она. Еле ушла. Ты как вообще?
Алина хотела сказать «нормально», но не смогла. Просто стояла и смотрела.
Баба Нюра вздохнула, сунула ей в руки пакет.
— Держи. Там картошка, лучок, яиц десяток. Завтра суббота, я на рынок поеду, ещё принесу. А ты ешь, давай. Худая вон какая.
Алина взяла пакет, и вдруг слёзы потекли сами. Она не всхлипывала, не закрывала лицо. Просто стояла и плакала, глядя на старую соседку.
Баба Нюра всплеснула руками, зашла в квартиру, прикрыла дверь.
— Ну-ну, чего ты? Пойдём на кухню, чай поставлю. У тебя чай-то есть?
— Не знаю, — всхлипнула Алина.
— Эх, девка. Совсем плохо дело.
На кухне баба Нюра сама нашла чайник, заварку, зажгла газ. Алина сидела за столом, сжимая в руках пакет с картошкой.
— Мать твоя, она всегда такая была, — сказала баба Нюра, ставя чайник. — Я ж её давно знаю, тридцать лет тут живём. Характер — будь здоров. Ты на неё не обижайся, она несчастная баба.
— Она меня обманывала всю жизнь, — тихо сказала Алина. — У неё судимость была. Она в колонии работала. И отца у меня никогда не было.
Баба Нюра помолчала, потом села напротив.
— Было, — сказала она. — Про суд я знала. Тут все знали. Только молчали. А про отца... Ты отца своего не помнишь?
— Нет. Она говорила, он умер, когда мне год был.
Баба Нюра покачала головой, но ничего не сказала.
Алина подняла на неё глаза.
— Вы что-то знаете?
— Я ничего не знаю, — быстро ответила баба Нюра. — Чай пей давай.
— Знаете, — Алина подалась вперёд. — Баба Нюра, пожалуйста. Скажите. Мне больше не у кого спросить. Мать врёт, Дима ушёл, я одна.
Баба Нюра долго молчала. Смотрела в окно, на серое небо. Потом вздохнула тяжело.
— Ты не ходи ко мне больше, — сказала она. — Я ничего не говорила. Если мать узнает, она меня со свету сживёт.
— Не узнает, — быстро сказала Алина. — Я никому не скажу.
Баба Нюра покрутила в руках чашку.
— Отца твоего звали Серёжа. Сергей Петрович. Фамилию не помню, не то Козлов, не то Котов. Он тут жил, в этом же доме, в сорок четвёртой квартире. Когда твоя мать с ним сошлась, ему лет двадцать было, а ей уже за тридцать. Он тихий был, работящий. На стройке работал.
Алина слушала, боясь дышать.
— А потом что?
— Потом она забеременела тобой. А он жениться не хотел, молодой ещё. Она его заставила, конечно. Расписались они. Только пожили недолго. Он пить начал. Она пилила его каждый день, денег требовала, квартирой своей тыкала. Он и запил. А потом... — Баба Нюра замолчала.
— Потом что?
— Потом он пропал. Просто исчез. Твоей матери года два тогда было. Она заявление писала, искали его. Милиция приходила, нас опрашивали. Я тогда молоденькая была, только замуж вышла. Помню, участковый ходил по квартирам, спрашивал: не видел ли кто? Никто ничего не видел.
Алина похолодела.
— Убили?
— Кто ж знает, — баба Нюра перекрестилась. — Может, сам ушёл куда. Может, и правда сгинул. Только я тебе одно скажу: твоя мать после его исчезновения как подменили. Спокойная стала, довольная. Квартиру его, свекровкину, оформила на себя. И заявление про смерть написала, чтоб пенсию по утере кормильца получать. А через год её и посадили за ту квартиру. Свекровка, видно, на неё заявила.
Алина сидела, не шевелясь. В голове не укладывалось.
— Значит, отец не умер? Он пропал?
— Пропал, — кивнула баба Нюра. — Искать его не стали. Милиция тогда по-другому работала. Помаячили и забыли. А твоя мать все бумажки оформила, что умер он. И ты сиротой стала.
— А если он жив? — выдохнула Алина.
Баба Нюра посмотрела на неё долгим взглядом.
— А если жив, то ему сейчас под шестьдесят. И он где-то ходит по земле. Только захочет ли он тебя знать, если ты ему чужая?
— Почему чужая? Я его дочь.
— А он тебя ни разу не видел. И не искал никогда. Если жив, конечно.
Чай остыл. Алина смотрела в одну точку на стене. Перед глазами всё плыло.
— Ты это, — баба Нюра встала. — Ты матери не говори, что я рассказала. А то она меня... Она злая, твоя мать. Очень злая. Я её боюсь, если честно.
— Не скажу, — пообещала Алина.
Баба Нюра ушла. Алина осталась сидеть на кухне до вечера. Стемнело. Зажгла свет. Потом выключила. Сидела в темноте, смотрела на огни соседних домов.
Отец жив. Или нет. Мать — мошенница. Дима ушёл. Свадьбы завтра не будет.
Она взяла телефон. Набрала Диму. Сброс. Набрала снова. Сброс. Написала: «Я узнала про отца. Он не умер. Он пропал. Пожалуйста, ответь».
Через минуту пришло сообщение: «Это уже не моё дело. Извини».
Алина отложила телефон. Легла на диван, свернулась калачиком. И пролежала так до утра.
Утром седьмого дня она встала, умылась, сварила картошку, съела с хлебом. Потом оделась и пошла в сорок четвёртую квартиру.
Дверь открыл незнакомый мужик в майке-алкоголичке.
— Вам кого?
— Здравствуйте, я ищу информацию про бывшего жильца. Сергей Петрович, он тут жил давно.
— Не знаю никакого Сергея, — мужик нахмурился. — Мы тут десять лет живём. Спроси в ЖЭКе.
— Спасибо.
В ЖЭКе её отправили в архив. В архиве сказали, что данные старые, надо делать запрос. И ждать месяц. Алина вышла на улицу, села на лавочку.
Мимо шли люди. Мамы с колясками, старушки с сумками, мужики с пивом. Обычная жизнь, в которой у неё больше не было ничего.
Она достала телефон. Набрала матери. Впервые за пять дней.
— Алле, — раздался настороженный голос.
— Мам, это я.
— Явилась, — в голосе сразу появились знакомые нотки — обида пополам с торжеством. — Звонок дорогой, вспомнила. А я уж думала, ты там с голоду померла или по вокзалам скитаешься.
— Мам, где мой отец?
Тишина. Потом мать задышала тяжело, часто.
— Ты чего?
— Где мой отец? — повторила Алина. — Не тот, который умер, когда мне год был. А настоящий. Сергей Петрович. Который пропал.
— Кто тебе сказал? — голос матери стал тихим, опасным. — Соседка старая? Я ей покажу!
— Неважно. Где он?
— Нет его, — отрезала мать. — Помер он. Спился и помер. Я тебе правду говорю.
— Ты никогда не говоришь правду, мама. Никогда. Всю жизнь врала.
— Ах ты тварь неблагодарная! — заорала мать. — Да как ты смеешь! Я тебя вынянчила, выходила, выучила, а ты...
Алина нажала отбой.
Сидя на лавочке, она вдруг поняла, что делать. Ехать к тёте Зинаиде. Мать иногда вспоминала про какую-то тётку в области, сестру своего первого мужа. Может, она знает больше. Может, там есть ответы.
Она встала и пошла домой — собираться.
Четвертая часть
Адрес тёти Зинаиды Алина нашла в старой записной книжке матери. Книжка валялась в ящике кухонного стола, куда мать никогда не разрешала заглядывать. Раньше Алина боялась даже прикасаться к этому ящику. Теперь ей было всё равно.
Она переписала адрес: посёлок Сосновка, улица Лесная, дом пятнадцать. Телефона не было. Только название области и старый почтовый индекс.
На вокзал Алина приехала утром. Электричка до Сосновки ходила раз в день, в одиннадцать сорок. Она купила билет, села у окна и смотрела, как город уходит назад. Дома, заводские трубы, остановки с людьми — всё проплывало мимо, чужое и ненужное.
В вагоне было пусто. Пенсионерка с сумками, двое рабочих с инструментами, молодой парень в наушниках. Алина достала телефон, посмотрела на экран. Тишина. Дима не писал. Мать тоже замолчала после того разговора.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить отца. Хоть что-нибудь. Маленькую девочку, которая сидит на чьих-то коленях. Мужские руки, которые держат её. Но ничего не всплывало. Только темнота.
В Сосновку приехали в половине второго. Посёлок оказался большим — несколько улиц частных домов, пятиэтажки на въезде, магазинчик с яркой вывеской «Продукты». Алина спросила у продавщицы, как пройти на Лесную.
— Это в конец посёлка, — женщина показала рукой. — Всё прямо, потом налево за поворотом. Там домов пятнадцать всего, найдёте.
Алина пошла пешком. Дорога была разбита, под ногами хлюпала грязь. Весенняя распутица ещё не кончилась. Она пожалела, что надела кроссовки, а не сапоги, но возвращаться было некуда.
Лесная улица упиралась прямо в лес. Последние дома стояли почти у самой опушки. Пятнадцатый номер оказался старым бревенчатым домом с покосившимся забором. Калитка была закрыта на щеколду изнутри.
Алина постучала. Собака залаяла где-то в глубине двора, но никто не вышел. Она постучала ещё раз, громче.
— Кого там? — раздался женский голос из дома.
— Зинаида? Мне Зинаиду нужно.
Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла женщина. Лет семидесяти, худая, сгорбленная, в тёмном платке и старом ватнике. Она прищурилась, вглядываясь в Алину.
— Я Зинаида. А ты кто?
— Я Алина. Дочь... — она запнулась. — Дочь Галины Петренко. И Сергея. Сергея Петровича.
Женщина вздрогнула. Отступила на шаг, схватилась за дверной косяк.
— Гальки? — голос её сел. — Ты... ты Серёжкина дочка?
— Да.
Зинаида долго смотрела на неё, потом махнула рукой.
— Заходи. Только собаку не бойся, она не кусается.
Во дворе на цепи рвалась огромная лохматая псина. Алина прошла мимо неё быстрым шагом, поднялась на крыльцо. Внутри дом пах деревом, кислыми щами и ещё чем-то старым, забытым.
— Проходи в горницу, — Зинаида указала на дверь. — Я сейчас, только самовар поставлю.
Алина вошла в комнату. Всё было бедно, но чисто. Старый диван с горой подушек, этажерка с книгами, икона в углу, на стене — несколько чёрно-белых фотографий в рамках.
Она подошла к фотографиям. Молодой парень в армейской форме, улыбается. Женщина с ребёнком на руках. И ещё одна — групповая, несколько человек за столом, видно, праздник.
— Это он, — Зинаида стояла в дверях с чайником в руках. — Серёжа. Брат мой.
Алина всмотрелась в лицо на фото. Обычный парень, светлые волосы, широкие скулы, глаза светлые, весёлые. Ничего общего с тем образом, который она носила в голове.
— Похож, — тихо сказала Зинаида. — Ты на него похожа. Особенно глаза. Такие же светлые, с искоркой. А у Гальки тёмные, злые. Твои — его.
Алина обернулась.
— Расскажите, — попросила она. — Пожалуйста. Я ничего не знаю. Мать врала всю жизнь.
Зинаида поставила чайник на стол, тяжело опустилась на табуретку.
— Садись, девка. Разговор долгий будет.
Алина села напротив.
— Серёжа младше меня на десять лет, — начала Зинаида. — Мать у нас рано умерла, отец ещё раньше. Я его растила, можно сказать. Он хороший был, работящий. На стройке работал, деньги домой носил. А потом встретил твою мать.
Она замолчала, налила чай в кружки.
— Галька тогда уже не первой молодости была, за тридцать. И характер — ой. Она его окрутила быстро. Красивая была, фигуристая. Серёжка влюбился как мальчишка. А она... Она не любила его. Ей квартира его нужна была, от бабки осталась. И прописка городская.
Алина слушала, сжимая кружку.
— Поженились они. Она сразу его пилить начала: мало денег, не так живёте, не туда ходишь. Он пить начал. С горя. А когда ты родилась, он нарадоваться не мог. Дочка, кровиночка. Галька злилась ещё больше: он с тобой возится, а ей внимания мало.
— Я помню? — спросила Алина. — Я была маленькая, я должна помнить.
— Не помнишь, — вздохнула Зинаида. — Тебе и года не было, когда он пропал.
Она перекрестилась.
— Пришёл он ко мне за неделю до того. Пьяный, злой. Говорит: Зина, не могу я больше. Уйду я от неё, хоть куда глаза глядят. Я его уговаривала: потерпи, дочка маленькая. А он: она мне дочку не даст, она её против меня настроит. Я, говорит, лучше уйду, а потом тайком буду помогать, деньги присылать.
— И ушёл?
— Не знаю, — Зинаида развела руками. — Через неделю Галька пришла в милицию заявление писать, что муж пропал. Я к ней приехала, спрашиваю: где Серёжа? А она: ушёл, запил, наверное, сгинул где-то. И глазом не моргнула.
Алина отставила кружку.
— А если он не пропал? Если она...
— Думала я об этом, — перебила Зинаида. — Много думала. Только докажи. Искать его никто не стал. Милиция тех лет — сама знаешь. Помаячили и забыли. А через год Гальку посадили за квартиру бабкину. Соседка, видно, настучала. А я с тех пор её и не видела почти. Только когда ты маленькая была, приезжала пару раз, подкармливала тебя тайком. Галька злилась, не пускала.
— Я не помню, — прошептала Алина.
— Маленькая была. — Зинаида полезла в шкафчик, достала пожелтевший конверт. — На, посмотри.
В конверте были фотографии. Алина перебирала их дрожащими руками. Вот она, младенец, на руках у мужчины. Он смотрит в объектив и улыбается. Вот они вместе на скамейке в парке. Вот он держит её над головой, а она смеётся.
— Он любил тебя, — тихо сказала Зинаида. — Очень любил. Я таких фотографий много делала. Серёжка просил: снимай нас, Зина, чтоб было что вспомнить.
Алина смотрела на фотографии, и слёзы капали на пожелтевшую бумагу.
— Я хочу его найти, — сказала она. — Если он жив.
Зинаида покачала головой.
— Девка, ему сейчас под шестьдесят. Если жив, где он? Почему не объявился? Почему тебя не искал?
— Может, искал. — Алина вытерла слёзы рукавом. — Может, мать ему мешала. Может, он думал, что я не хочу его знать.
— Может, — не стала спорить Зинаида. — Только искать трудно будет. Столько лет прошло.
— Я найду, — твёрдо сказала Алина. — Теперь я всё найду.
Она просидела у Зинаиды до вечера. Та рассказывала про брата, про их детство, про то, как он в армии служил, как вернулся, как на стройку устроился. Алина слушала, впитывала каждое слово. Будто собирала по кусочкам человека, который должен был быть её отцом.
Перед уходом Зинаида достала из сундука старую тетрадку.
— Тут адреса, — сказала она. — Его друзья старые, с кем он на стройке работал. Может, кто знает что. Я сама не ездила, боялась. Да и старая уже. А ты молодая, съезди.
Алина взяла тетрадку, спрятала в рюкзак.
— Спасибо, тётя Зина.
— Не за что, — старушка вздохнула. — Ты это... Если найдёшь его, передавай привет. Скажи, что Зина его помнит и ждёт. Если захочет, конечно.
— Передам.
На обратную электричку Алина чуть не опоздала. Бежала по темнеющей дороге, перепрыгивая лужи, и чувствовала, как внутри разгорается что-то новое. Не надежда даже — злость. Злость на мать, которая отняла у неё отца. На себя, что столько лет верила вранью. На время, которое нельзя повернуть назад.
В вагоне она открыла тетрадку. Адреса были старые, некоторые карандашом почти стёрлись. Три фамилии, три человека, которые могли знать Сергея Петровича. Один в городе, двое в области.
Алина достала телефон. Посмотрела на экран. Сообщений не было.
Она набрала Диме. Длинные гудки. Потом тишина и сброс.
— Я всё равно найду, — сказала она вслух. — И тебе докажу.
Вагон качнуло, за окном замелькали огни приближающегося города. Алина смотрела в темноту и думала об отце. О мужчине с фотографии, который держал её на руках и улыбался. О том, что где-то он есть. Или был. Или его нет.
Но теперь она хотя бы знала правду.
Всю правду?
Она перевернула страницу тетрадки и вдруг замерла. На последней странице, почти неразборчиво, карандашом было написано: «Галька врала про роддом. Спроси у неё, чья ты на самом деле».
Алина перечитала три раза. Потом закрыла тетрадку и уставилась в окно.
Сердце колотилось где-то в горле.
Чья ты на самом деле.
Она вдруг вспомнила, как мать смотрела на неё всю жизнь. Без тепла. Без любви. Как на вещь, которую надо содержать в порядке.
В голове застучала одна мысль: если она не дочь Галине, тогда кто она? И где её настоящая мать?
Электричка въехала в город. Алина вышла на перрон и долго стояла, глядя на уходящие огни состава. В руке она сжимала тетрадку с адресами. И страшной строчкой на последней странице.
Пятая часть
Ночью Алина не спала.
Она сидела на кухне, включив только маленькую лампу над столом, и перебирала тетрадку Зинаиды. Запись на последней странице была сделана не её рукой. Почерк другой, мужской, торопливый. Карандаш почти стерся, но буквы угадывались.
Галька врала про роддом. Спроси у неё, чья ты на самом деле.
Кто это написал? Когда? Может, сам Сергей перед тем, как пропасть? Или кто-то из его друзей, кто знал правду?
Алина листала тетрадку назад. Адреса, имена, какие-то пометки. И вдруг на одном из разворотов она увидела знакомую фамилию: Кравцова Н.И., улица Советская, дом 8, квартира 12. Это в городе, совсем рядом. Напротив адреса стояло: «Работала в роддоме №3, знает всё».
Роддом номер три. Тот самый, где, по словам матери, Алина родилась.
Алина посмотрела на часы. Половина третьего ночи. До утра ещё далеко. Она закрыла тетрадку, легла на диван, но сон не шёл. Перед глазами стояла та строчка: чья ты на самом деле.
Утром, едва дождавшись девяти, она вышла из дома.
Улица Советская оказалась в центре, но дом номер восемь был старым, довоенной постройки, с облупившейся штукатуркой и тёмным подъездом. Алина поднялась на второй этаж, нашла двенадцатую квартиру. Дверь обитая дерматином, глазок, на двери три замка.
Она позвонила. Долго никто не открывал. Она позвонила ещё раз.
— Кто там? — раздался старческий голос.
— Мне Нину Ивановну, — сказала Алина.
— Нет тут никакой Нины. Ошиблись.
— Подождите, — Алина прижалась к двери. — У меня адрес: Кравцова Нина Ивановна, работала в роддоме номер три. Это очень важно.
За дверью замолчали. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочке. В щели Алина увидела сморщенное лицо старой женщины, жидкие седые волосы, цепкие глаза.
— Ты кто такая?
— Меня Алина зовут. Я ищу информацию про своё рождение. Мне сказали, вы можете знать.
Женщина долго разглядывала её. Потом захлопнула дверь, звякнула цепочкой и открыла снова.
— Заходи.
В квартире пахло лекарствами и старостью. Узкий коридор, заставленный шкафами, старая вешалка с пальто, на полу линолеум в пузырях. Женщина прошла в комнату, жестом указала Алине на стул.
Сама села в кресло, укрытое пледом, и уставилась на гостью.
— Ну, говори.
— Я Алина Петренко, — начала Алина. — Двадцать восемь лет. Моя мать — Галина Ивановна Петренко. Она всегда говорила, что я родилась в роддоме номер три двадцать восемь лет назад, восьмого марта. Но я узнала, что это может быть неправдой.
Нина Ивановна молчала. Смотрела на Алину, и в глазах её что-то менялось.
— Петренко, — повторила она. — Галина. Такая полная, смуглая, глаза злые?
— Да, — выдохнула Алина.
— Помню, — старуха кивнула. — Такую не забудешь. Она у нас два дня лежала после родов. Только родов у неё не было.
Алина замерла.
— Как это не было?
— А так. Поступила она к нам с ложными схватками. Врач посмотрел и сказал: никакая ты не роженица, у тебя живот от переедания, иди домой. А она скандал устроила, орала, что мы её выгоняем, что она рожает, что мы убийцы. Главврача вызывали, еле успокоили.
— И что потом? — Алина подалась вперёд.
— А потом она исчезла на пару дней. А через неделю приходит с тобой на руках, говорит: вот, дочка родилась, выписывайте. А у нас документы есть, мы же не дураки. Нет записи о родах — нет ребёнка. Она опять скандалить. Тогда главврач вызвал милицию. Приехал участковый, стал разбираться. Она ему что-то доказывала, плакала, кричала. А потом вдруг принесла справку из другого роддома, из области. Мол, там рожала, а теперь сюда приехала.
— И поверили?
— А что нам оставалось? Справка была настоящая, с печатью. Мы её зарегистрировали, и ты получила свидетельство о рождении. Только я сразу поняла: не её ты ребёнок.
Алина сглотнула.
— Почему?
— Глаза, — просто сказала Нина Ивановна. — У неё глаза тёмные, почти чёрные. А у тебя светлые, серые. У новорождённых глаза со временем меняются, это да. Но не так. И потом, она на тебя смотрела... не как мать. Как на кошелёк с деньгами. Я тогда ещё подумала: украла она тебя, что ли?
У Алины похолодело внутри.
— А вы не пробовали узнать? Проверить?
— А кто ж мне даст? — старуха усмехнулась. — Я медсестра, не следователь. Да и время было такое. Милиция приехала, посмотрела, уехала. Справка есть — значит, порядок. Кому какое дело?
Алина сидела, не в силах пошевелиться. Украла. Мать украла её.
— А про тот роддом, из области, вы ничего не знаете?
— Знаю, — Нина Ивановна полезла в ящик стола, достала старую записную книжку, полистала. — Город N, родильный дом. Я даже фамилию врача записала тогда на всякий случай. Забыла уже, а запись осталась. Доктор Сазонова Анна Михайловна. Она ту справку выписала.
Алина взяла листок, который протянула ей старуха.
— Спасибо, — прошептала она.
— Спасибом не отделаешься, — Нина Ивановна покачала головой. — Ты, девка, готовься к худшему. Если Галька тебя украла, значит, настоящая мать где-то есть. Или была. И она тебя, может, всю жизнь искала.
Алина вышла из квартиры на ватных ногах. На улице было солнечно, шли люди, звенели трамваи — обычный городской день. А у неё внутри всё рушилось.
Она села на скамейку у подъезда и долго сидела, глядя в одну точку. Потом достала телефон. Набрала матери.
— Алло, — голос Галины Ивановны звучал настороженно.
— Я знаю, — сказала Алина. — Ты не рожала меня. Ты украла меня.
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Алина подумала — мать бросила трубку.
— Ты где? — спросила наконец Галина Ивановна. Голос у неё был странный, не злой, не испуганный. Пустой.
— Неважно.
— Приезжай. Разговор есть.
— Мне не о чем с тобой разговаривать.
— Приезжай, — повторила мать. — Если хочешь правду узнать. Не всю тебе старухи расскажут.
Алина хотела бросить трубку, но что-то её остановило. Голос матери. В нём не было обычной агрессии. Было что-то другое. Усталость? Страх?
— Приеду, — сказала она и нажала отбой.
Через час она стояла перед знакомой дверью. Своим ключом не стала открывать — позвонила. Мать открыла сразу, будто ждала у двери.
В квартире было чисто, прибрано, даже пахло пирогами. Галина Ивановна выглядела обычно — причесанная, в своём любимом синем халате. Только глаза бегали.
— Проходи, — сказала она. — На кухню.
Алина прошла. Села за стол. Мать села напротив.
— Откуда узнала? — спросила Галина Ивановна.
— Ты скажи сначала: это правда?
Мать молчала долго. Смотрела в окно. Потом перевела взгляд на дочь.
— Правда.
Слово упало как приговор.
— Ты не моя дочь, — продолжала мать. — Ты дочь моей сестры. Младшей. Людки.
Алина молчала. Слова не шли.
— Людка на пять лет меня младше была. Красивая, дурная. В семнадцать лет залетела от какого-то проходимца. Родить решила, дура. Родила тебя и умерла. Кровотечение, врачи не спасли.
Галина Ивановна говорила ровно, будто читала вслух старую газету.
— Я приехала в роддом, когда мне позвонили. Людка уже мёртвая лежала. Ты в кувёзе орала. А я только что своего ребёнка похоронила. За месяц до этого. Мальчик, мёртвый родился.
Алина смотрела на неё и не верила.
— Ты... у тебя был ребёнок?
— Был, — мать кивнула. — И нет. Мёртвый. Я его даже не видела толком. Завернули и унесли. А через месяц — ты. И я подумала: судьба.
— Но это незаконно, — сказала Алина. — Ты не могла просто взять чужого ребёнка.
— А я и не брала просто так, — усмехнулась мать. — Я оформила опекунство. Людка мужа не имела, отца в графе прочерк. Я — родная сестра. Мне отдали тебя под опеку. Через суд, через все инстанции. Только в документах записали, что я мать. Чтобы ты не знала, что круглая сирота. Чтобы у тебя была мать.
— А та справка из роддома? — спросила Алина. — Другая?
— Это уже потом, когда мы в город переехали. Я боялась, что кто-то узнает, что ты не моя. Вот и сделала справку, будто ты здесь родилась. Чтоб никто не копал.
Алина сидела, переваривая услышанное. Мать — не мать. Тётка. Женщина, которая взяла её из жалости... или из расчёта?
— А отец? — спросила она. — Мой настоящий отец?
— Не знаю, — пожала плечами Галина Ивановна. — Людка не говорила. Какой-то гастролёр, наверное. Исчез, как узнал про беременность.
— А Сергей? Твой муж?
— Серёжка... — мать вздохнула. — Серёжка знал правду. Я ему сказала ещё когда мы сошлись. Он сначала нормально относился, любил тебя. А потом... Потом пить начал. И однажды пришёл пьяный и сказал: я пойду в милицию и расскажу, что ты не мать. Что Людка умерла, а ты оформила всё липово. Я испугалась.
— И что ты сделала? — тихо спросила Алина.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ничего. Он ушёл и пропал. Сам пропал. Я его не трогала.
— Ты врёшь, — Алина встала. — Ты всегда врёшь.
— Не вру, — мать тоже встала. — В этот раз не вру. Хочешь — проверяй. Ищи его. Только он давно сдох, наверное. Пьянь подзаборная.
Алина смотрела на неё и видела чужого человека. Чужая женщина, чужая жизнь, чужая ложь.
— Зачем ты мне сейчас это рассказала?
— А ты бы отстала? — мать усмехнулась. — Ты бы всё равно докопалась. Уж лучше я сама скажу. И потом... — она помолчала. — Я старая. Может, завтра помру. А ты всё равно мне никто. Так хоть совесть перед смертью почищу.
— Совесть, — горько повторила Алина. — У тебя есть совесть?
— Есть, — неожиданно жёстко сказала мать. — Была и есть. Я тебя не бросила, вырастила, подняла. Могла бы в детдом сдать, а не сдала. Могла бы аборт сделать, когда про Людкину беременность узнала, и не было бы тебя вообще. А ты живёшь. И меня судишь.
Алина вышла из-за стола.
— Где моя мать похоронена?
— В N-ской области, на городском кладбище. Фамилия у неё моя была, Петренко. Только имя — Людмила. Найдешь, если захочешь.
Алина пошла к выходу. В дверях остановилась, обернулась.
— Я никогда не назову тебя мамой. Никогда.
Галина Ивановна стояла посреди кухни, маленькая, постаревшая вдруг, и молчала.
Алина вышла.
На лестнице она остановилась, прислонилась к стене. Дрожь била так, что зубы стучали. Настоящая мать — Людмила, умершая в семнадцать лет. Могила где-то в чужом городе. Отец — неизвестно кто. И женщина, которая её вырастила, — воровка, лгунья, но всё же та, кто не отдал её в детдом.
Мир перевернулся окончательно.
Алина спустилась вниз, вышла на улицу. Солнце светило по-прежнему, но ей казалось, что вокруг серая мгла.
Она достала телефон. Набрала Диму.
Длинные гудки. Потом тишина.
— Дима, — сказала она в пустоту. — Я знаю, кто я. Я больше не хочу тебя терять. Пожалуйста, ответь.
Она отправила сообщение и пошла к остановке. Надо было ехать домой. Собирать вещи. Ехать в тот город, где лежит её настоящая мать.
Телефон завибрировал. Алина схватила его, не глядя на экран.
— Алло!
— Алина, — голос Димы. Усталый, тихий. — Ты где?
— В городе. Дима, я столько узнала. Я не дочь Галине. Совсем не дочь. Моя мать умерла, когда я родилась. А Галина — её сестра. Она меня взяла под опеку.
В трубке молчали.
— Дима?
— Я слушаю, — сказал он. — Это многое объясняет. Почему она такая с тобой была.
— Ты простишь меня?
— За что? — он вздохнул. — Ты не виновата. Я дурак, что не дал тебе шанса объяснить.
— Я еду в N-скую область, на могилу матери. Поедешь со мной?
Пауза.
— Поеду, — сказал Дима. — Диктуй адрес. Я заеду через час.
Шестая часть
Дима подъехал через час. Алина уже ждала его во дворе, сидела на скамейке и сжимала в руках маленький рюкзак. В рюкзаке лежали документы, смена белья и старая тетрадка Зинаиды.
Машина остановилась напротив. Дима вышел, открыл дверцу.
— Садись.
Алина села. Он сел за руль, но не тронулся с места. Повернулся к ней.
— Ты как?
— Не знаю, — честно сказала Алина. — Я уже ничего не знаю. Вчера я была Алина Петренко, невеста, у которой просто сложная мать. Сегодня я Алина непонятно кто, у которой мать умерла, а та, кто меня растил, — тётка-мошенница.
Дима молчал. Смотрел на неё.
— Зачем ты согласился поехать? — спросила Алина. — Ты же сказал, что это не твоё дело.
— Сказал, — кивнул он. — А потом подумал. Ты не виновата в том, что она тебе наврала. И я, получается, тоже хорош. Вместо того чтобы поддержать, сразу сбежал. Испугался.
— Чего?
— Всего, — Дима отвернулся к окну. — Её прошлого. Твоего молчания. Того, что вся наша жизнь — это сплошной обман. А оказалось, что обманывали не мы, а нас.
Алина положила руку ему на плечо.
— Спасибо, что приехал.
Он накрыл её ладонь своей.
— Поехали. Найдём твою мать.
Дорога до N-ской области заняла три часа. Сначала трасса, потом областные дороги, потом просёлок. Дима вел машину молча, изредка поглядывая на Алину. Она смотрела в окно, за которым тянулись поля, перелески, деревни с покосившимися домами.
В город въехали к вечеру. Маленький, провинциальный, с одной центральной улицей и старыми пятиэтажками на окраинах. Алина нашла на навигаторе адрес кладбища — оно было за городом, у леса.
— Сейчас уже поздно, — сказал Дима. — Кладбище закроют. Давай переночуем, а завтра с утра поедем.
Алина кивнула. Она устала так, что не чувствовала ничего. Только пустоту внутри.
Они сняли номер в гостинице — маленькой, старой, с обшарпанными стенами и скрипучей кроватью. Дима хотел взять два отдельных, но Алина попросила:
— Останься. Просто будь рядом.
Он остался.
Ночью она лежала без сна, глядя в потолок. Дима спал на соседней кровати, дыхание было ровным, спокойным. Алина думала о женщине, которую никогда не знала. Людмила. Семнадцать лет. Ребёнок, который её убил. И сестра, которая этого ребёнка забрала.
Утром они поехали на кладбище.
Старое, заросшее травой, с покосившимися крестами и редкими памятниками. Алина долго ходила между могилами, искала фамилию Петренко. Дима шёл рядом, молчал, не мешал.
Она нашла её в самом дальнем углу.
Маленький холмик, почти сравнявшийся с землёй. Металлическая табличка, прикрученная к ржавому кресту. «Петренко Людмила Ивановна. 1974–1991». И дата смерти, которая совпадала с днём рождения Алины.
Алина опустилась на колени. Пальцы коснулись холодной земли.
— Здравствуй, мама, — сказала она тихо. — Я пришла.
Дима отошёл в сторону, оставил её одну.
Алина сидела у могилы долго. Просто сидела, смотрела на табличку, на траву, на небо. Слёз не было. Внутри было пусто и тихо.
Она думала о той девчонке, которой было семнадцать. Которая испугалась, не знала, что делать, родила и умерла. И о той, другой, которая пришла и забрала чужого ребёнка. И о себе, которая всю жизнь считала чужую женщину матерью.
Перед уходом она положила на могилу цветы, которые купила утром на вокзале. Белые гвоздики. Почему-то ей казалось, что настоящая мама любила бы такие.
Дима ждал у входа. Когда Алина подошла, он обнял её. Просто обнял, ничего не спрашивая.
— Можно я завтра съезжу в архив? — спросила Алина в его плечо. — Хочу узнать всё. Про неё. Про то, как она жила.
— Можно, — сказал Дима. — Я с тобой.
Архив нашёлся в здании администрации. Пожилая женщина с усталым лицом долго искала документы, ворчала, что старые записи в плохом состоянии, но в конце концов вынесла тонкую папку.
— Людмила Петренко, — прочитала она. — Семнадцать лет, учащаяся ПТУ. Поступила в роддом 8 марта, родила девочку, умерла через два часа от кровотечения. Отец ребёнка не указан.
Алина перебирала пожелтевшие листы. Акт о смерти. Справка из роддома. Заявление об опекунстве от Галины Петренко, сестры. И вдруг она замерла.
В папке лежала фотография. Маленькая, чёрно-белая, с рваными краями. Девушка с косичками и светлыми глазами сидит на скамейке в парке и смеётся.
— Это она, — прошептала Алина. — Моя мама.
Дима подошёл, посмотрел.
— Ты на неё похожа. Очень.
Алина смотрела на фото и не могла оторваться. Та же форма глаз, тот же разрез, те же светлые волосы. Она смотрела на себя двадцать восемь лет назад.
— Можно забрать? — спросила она у архивариуса.
— Забирай, — махнула рукой женщина. — Всё равно никому не нужно было столько лет.
На обратном пути Алина сидела в машине и держала фотографию в руках. Дима молча вёл машину, не мешал.
В город вернулись поздно вечером. Алина попросила остановить у дома Галины Ивановны.
— Зачем? — спросил Дима.
— Надо закончить.
Она вошла в подъезд, поднялась на четвёртый этаж. Дверь открыла не сразу — пришлось звонить три раза.
Галина Ивановна стояла на пороге в том же синем халате, только выглядела хуже. Под глазами круги, губы сжаты в нитку.
— Явилась, — сказала она. — Ну, заходи.
— Я на минуту, — Алина не двинулась с места. — Хочу сказать тебе одну вещь.
Мать нахмурилась.
— Говори.
— Я была сегодня на могиле Людмилы. Моей настоящей матери. — Алина вытащила фотографию. — Это она. Я на неё похожа. Я всю жизнь была похожа на неё, а ты делала вид, что не замечаешь.
Галина Ивановна смотрела на фото и молчала.
— Ты врала мне двадцать восемь лет, — продолжала Алина. — Ты заставила меня ненавидеть себя, чувствовать себя виноватой, жить в страхе. Ты использовала меня, чтобы получать пенсию, чтобы не быть одной, чтобы было кого контролировать. Я для тебя никогда не была дочерью. Я была вещью.
— Ты неблагодарная...
— Молчи, — перебила Алина. Голос её прозвучал твёрдо, неожиданно для неё самой. — Молчи. Я не хочу слышать твои оправдания. Я пришла сказать, что больше никогда сюда не приду. Что ты для меня больше никто. Ни тётя, ни мать, никто.
Галина Ивановна побледнела.
— Алина, ты что...
— Я всё сказала. Прощай.
Алина повернулась и пошла вниз по лестнице. Сзади раздался крик:
— Алина! Вернись! Ты без меня пропадёшь! Кто тебе нужен, кроме меня?
Шаги затихли. Алина вышла из подъезда, подошла к машине, села.
— Всё? — спросил Дима.
— Всё.
Он завёл мотор, и они уехали.
Дома, в своей квартире, Алина долго стояла под душем. Горячая вода смывала дорожную пыль и усталость, но не могла смыть то, что было внутри. Пустоту, смешанную с облегчением.
Она вышла, завернулась в халат. Дима сидел на кухне, пил чай.
— Садись, — сказал он. — Поговорим.
Алина села напротив.
— Что теперь будешь делать? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила Алина. — Искать отца, наверное. Тот адрес, который дала тётя Зина. Там ещё какие-то люди, которые могут знать.
— Я с тобой, — сказал Дима.
— Дима, — она посмотрела на него. — Ты серьёзно? После всего, что было?
— А что было? — он пожал плечами. — Ты не врала мне. Ты сама не знала. И потом... Я люблю тебя. Я идиот, что сбежал тогда. Больше не сбегу.
Алина протянула руку через стол, взяла его ладонь.
— Я тоже тебя люблю.
Они сидели так долго, молчали. Потом Дима сказал:
— Знаешь, я тут подумал... Давай съездим к твоему отцу вместе. Ну, к Сергею. Если найдём. А потом...
— Что потом?
— Потом можно и свадьбу сыграть. Если захочешь. Только без твоей... без Галины Ивановны.
Алина улыбнулась. Впервые за много дней.
— Хочу.
Через неделю они поехали по адресам из тетрадки Зинаиды.
Первый адрес — в городе, старый дом, где когда-то жил друг Сергея. Но дверь открыли чужие люди, сказали, что тот человек умер пять лет назад. Второй адрес — в области, посёлок, где раньше была стройка. Там тоже ничего не нашли — стройку закрыли, люди разъехались.
Третий адрес вёз в маленький городок на севере области. Там, по словам Зинаиды, жил бригадир, который дружил с Сергеем.
Дом нашли быстро. Старая пятиэтажка, третий этаж, обитая железом дверь.
Открыл мужчина лет семидесяти, лысый, в очках.
— Вам кого?
— Вы Иван Петрович? — спросила Алина. — Друг Сергея Петренко?
Мужчина нахмурился, вглядываясь.
— Ну, я. А ты кто?
— Я Алина. Дочь Сергея.
Иван Петрович долго молчал. Потом отступил вглубь квартиры.
— Заходите.
В квартире пахло табаком и старыми вещами. Они сели на диван, Иван Петрович устроился напротив, в кресле.
— Похожа, — сказал он, глядя на Алину. — Очень на Серёжку похожа. Глаза его. Ну, рассказывай, как нашла меня.
Алина рассказала. Про Галину, про Людмилу, про тётю Зину, про могилу. Иван Петрович слушал, кивал, иногда качал головой.
— А Сергей? — спросила наконец Алина. — Он жив?
Иван Петрович вздохнул, полез в карман за сигаретами.
— Жив, — сказал он. — Только ты опоздала, девка. Лет на десять опоздала.
— Почему? — Алина похолодела.
— Потому что десять лет назад он уехал. В Германию. По рабочей визе, на стройку. Да так и остался там. Женился на немке, детей завёл. Я ему письма иногда пишу, по старой памяти. Он спрашивал про тебя. Всю жизнь спрашивал.
Алина смотрела на него, не веря.
— Он спрашивал? Он знал обо мне?
— Знал, конечно. Знал, что ты у Гальки. Он её боялся, Гальку эту. Она же его чуть не посадила тогда. Заявление написала, что он её избивает. Враньё, конечно, но ментам тогда много не надо было. Он и сбежал. Сначала в другой город, потом за границу. А тебя искал всё время. Через меня искал.
— Почему же он сам не приехал?
— А как? — Иван Петрович развёл руками. — У него там семья, паспорт другой. Да и Галька бы не пустила. Она же тебе наверняка про него врала, что умер он или пропал.
— Врала, — тихо сказала Алина. — Всю жизнь врала.
Иван Петрович встал, подошёл к старому серванту, достал потрёпанную записную книжку.
— Вот, держи. Его адрес в Германии. Телефон. Только учти: он старый уже, под шестьдесят. И по-русски не очень, наверное, говорит. Но ты попробуй. Если он тебя столько лет ждал, значит, дождётся и сейчас.
Алина взяла книжку, как святыню.
Вечером, в гостинице, она долго смотрела на листок с адресом. Дима сидел рядом, ждал.
— Будешь звонить? — спросил он.
— Не знаю, — ответила Алина. — А вдруг он не захочет? Вдруг у него там своя жизнь, и я буду лишняя?
— А вдруг захочет? — сказал Дима. — Вдруг он всю жизнь мечтал тебя найти?
Алина молчала.
— Давай я наберу, — предложил Дима. — Скажу, что я друг. Спрошу, готов ли он говорить.
— Давай.
Дима набрал номер. Долгие гудки. Потом щелчок, и мужской голос, хриплый, с акцентом:
— Ja, hallo?
— Сергей Петрович? — спросил Дима по-русски. — Это из России. Вас беспокоят.
В трубке замолчали. Потом тот же голос, но уже чище:
— Кто это?
— Меня зовут Дима. Я друг вашей дочери. Алины.
Тишина. Такая долгая, что Алина подумала — связь прервалась.
— Алина? — голос дрогнул. — Моя Алина? Жива?
— Жива, — сказал Дима. — Она здесь, рядом. Хотите поговорить с ней?
— Хочу, — выдохнул голос. — Дайте её.
Дима протянул телефон Алине.
Она взяла трубку дрожащей рукой.
— Папа? — сказала она.
И услышала в ответ — сквозь помехи, сквозь расстояние, сквозь двадцать восемь лет разлуки:
— Дочка. Доченька моя. Прости меня. Прости, что не искал. Прости, что боялся. Я каждый день о тебе думал.
Алина заплакала. Впервые за долгое время — не от боли, а от того, что внутри разжалась пружина, сжимавшая сердце всю жизнь.
— Я найду тебя, — сказала она. — Я приеду.
— Я буду ждать, — ответил отец. — Я всегда ждал.
Они проговорили полночи. Про жизнь, про работу, про Галину, про Людмилу. Отец рассказал, что узнал о смерти Люды только через год, когда вернулся тайком в город. Но Галина пригрозила милицией, и он снова уехал.
— Я трус, — сказал он. — Прости меня.
— Ты не трус, — ответила Алина. — Ты просто не знал, как быть. Как и я не знала.
Утром они с Димом поехали в аэропорт. Билеты взяли на завтра.
Алина позвонила на работу, сказала, что увольняется. Позвонила хозяйке квартиры, договорилась, что съедет в конце месяца. Позвонила тёте Зине, сказала спасибо за всё.
И только один звонок она не сделала. Галине Ивановне.
Перед вылетом они зашли в маленькое кафе в аэропорту. Алина смотрела в окно на взлетающие самолёты и думала о том, как изменилась её жизнь за две недели.
— Не жалеешь? — спросил Дима.
— Нет, — ответила она. — Я перестала быть вещью. Я стала собой.
Дима улыбнулся.
— Поехали. Там нас ждут.
Они поднялись на борт. Самолёт взлетел, и город внизу становился всё меньше, пока не превратился в точку. Алина смотрела в иллюминатор и чувствовала, как прошлое остаётся там, внизу, вместе с этим городом.
Впереди была новая жизнь.
Через месяц они вернулись. Расписались в маленьком загсе, без гостей, без цветов, только вдвоём. Алина держала в руках букет белых гвоздик — в память о той, кого никогда не знала.
Отец прилететь не смог — здоровье уже не то. Но обещал, что следующим летом они обязательно увидятся. Алина ему верила.
Они сняли новую квартиру, в другом районе. Дима устроился на новую работу, Алина тоже нашла место.
Галина Ивановна звонила несколько раз. Сначала с угрозами, потом с просьбами, потом просто молчала в трубку. Алина сбрасывала. А потом сменила номер.
Однажды вечером они сидели на кухне, пили чай и строили планы. Дима говорил про детей, про дом, про то, что надо бы накопить на что-то своё. Алина слушала и улыбалась.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — Я ведь теперь совсем одна. Ни матери, ни отца рядом. Только ты.
— И я, — кивнул Дима. — И этого достаточно.
— Достаточно, — согласилась Алина.
За окном темнело, зажигались огни в соседних домах. Где-то там, в старом районе, в хрущёвке с ободранными стенами, сидела одинокая женщина и смотрела в окно. Но это уже не имело значения.
Алина допила чай, встала, подошла к окну. Дима подошёл сзади, обнял за плечи.
— О чём думаешь?
— О том, что всё правильно, — ответила она. — Всё теперь правильно.
Они стояли и смотрели на город, на огни, на бесконечную череду окон, за которыми кипела чужая жизнь. Им больше не нужно было ничего доказывать. Ни друг другу, ни себе, ни тем, кто остался в прошлом.
Впереди была просто жизнь. Обычная, сложная, своя.
И этого было достаточно.