Телефон завибрировал в кармане халата, когда я выгружала посудомойку. На экране высветилось «Свекровь».
— Танюша, здравствуй, дочка! — голос Нины Васильевны звенел так, будто она выиграла в лотерею. — У меня такая новость! Сестра моя, Валя, помнишь? Ну та, которая в Новосибирске живёт? Так вот, она с мужем и дочкой к нам в город приезжают! На целых две недели! Представляешь?
Я представила. Очень хорошо представила.
— Нина Васильевна, это... замечательно, — я старательно вложила в голос энтузиазм. — Когда они приезжают?
— В субботу! Послезавтра уже! Вот так сюрприз, правда? — она засмеялась. — Танечка, родненькая, я тут подумала... У меня ведь квартирка маленькая, ты знаешь. А у вас трёхкомнатная, просторная. Вы же не откажете? Они такие хорошие люди, Валечка моя золотая, вы сразу подружитесь!
Вилка, которую я держала, звякнула о край раковины.
— То есть... они будут жить у нас?
— Ну конечно, детка! Куда же им ещё? В гостиницу — это же какие деньги! Да и не по-родственному как-то. Мы же семья! — пауза. — Ты ведь не против? Серёжа уже согласился.
Серёжа согласился. Конечно согласился. Серёжа всегда соглашался, когда речь шла о его матери.
— Я перезвоню, — выдавила я. — Мне нужно... посмотреть, как там с комнатой гостевой.
Отключившись, я прислонилась лбом к дверце холодильника. Холод приятно обжёг кожу. Две недели. Три человека. В нашей квартире, где я полгода создавала хоть какое-то подобие личного пространства после переезда от родителей.
Серёжа вернулся с работы в седьмом часу. Я услышала, как он возится с ключами в замке, потом шаркающие шаги в прихожей. Он появился на пороге кухни с виноватым лицом.
— Мам звонила? — спросил он, даже не здороваясь.
— Звонила.
Он сел за стол, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. На шее краснело пятно — всегда появлялось, когда он нервничал.
— Тань, ну это же всего две недели. Тётя Валя редко приезжает, в последний раз лет пять назад была. Мама так мечтала...
— Серёж, у нас нет гостевой комнаты. У нас есть наша спальня и твой кабинет, где стол, компьютер и диван, на котором ты иногда спишь, когда засиживаешься допоздна.
— Ну вот в кабинете они и будут. Я диван разложу, постельное...
— Трое человек на одном диване?
Он потёр переносицу. Этот жест я знала наизусть — сейчас начнёт про то, что я не понимаю семейных ценностей.
— Лиза на раскладушке поспит. Она же девочка, ей всё равно. Ей тринадцать, в этом возрасте хоть на полу можно.
— А твоя работа? Ты же каждый вечер в кабинете сидишь, отчёты делаешь.
— Перенесу на кухню. Или в спальню. Тань, ну найдём же выход! — он взял меня за руку. Ладонь была тёплая, немного влажная. — Это моя семья. Они для мамы важны. А мама для меня...
— Важнее меня, — договорила я. Не со злостью даже, просто констатировала факт.
— Не говори так. — Он отдёрнул руку. — Ты же знаешь, что это не так.
Я знала другое. Знала, что полгода назад, когда мы искали квартиру, Нина Васильевна настояла на районе рядом с собой. «Чтобы я могла к вам заглядывать, помогать». Серёжа согласился. Знала, что месяц назад она забрала наши ключи «на всякий случай» и теперь могла явиться в любой момент. Серёжа сказал: «Ну а вдруг что-то случится, она же пожилая». Знала, что каждое воскресенье мы ездим к ней на обед, и пропустить нельзя — обидится.
— Когда они приезжают? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— В субботу. Утром. Мама попросила встретить их с вокзала.
— Значит, завтра вечер на уборку, а в субботу с утра — встречать.
— Ты же не против? — в его голосе была надежда, что я скажу «нет, конечно, не против».
Я встала, подошла к окну. Во дворе мальчишка лет семи гонял мяч, а его мать сидела на лавочке, уткнувшись в телефон. Простая картинка. У них наверняка тоже были свои свекрови, свои «не против ведь?».
— Я схожу в магазин, — сказала я. — Надо продуктов купить. Гостей же кормить надо.
Серёжа облегчённо выдохнул:
— Спасибо, родная. Я знал, что ты поймёшь.
Я взяла сумку и вышла. В подъезде пахло кошками и сыростью. На третьем этаже у соседки, как всегда, орала музыка. Обычный вечер обычного дня.
Только теперь я точно знала: следующие две недели будут какими угодно, но не обычными.
В магазине я бездумно бросала в корзину продукты. Курица, макароны, овощи на салат, печенье к чаю. Мозг работал на автопилоте, а внутри разматывался клубок мыслей. Тётя Валя. Её муж, имени которого я даже не знала. Девочка тринадцати лет, которая займёт раскладушку в кабинете.
На кассе впереди стояла женщина с двумя пакетами молока и батоном. Кассирша пробивала товар медленно, будто специально тянула время.
— Ещё пакет? — спросила она.
— Два, — ответила я.
Дома Серёжа уже переодевался в домашнее. Я выгрузила покупки на стол.
— Я начну убираться в кабинете, — сказал он. — Там надо немного разобрать завалы.
Завалы. В его кабинете на полках стояли коробки с проводами, дисками, какими-то платами. На столе — гора бумаг. Диван, который он называл «гостевым», был завален его старыми джинсами и толстовками.
— Давай вместе, — предложила я.
Мы работали молча. Он складывал коробки в шкаф, я собирала одежду. В какой-то момент наши руки столкнулись над стопкой бумаг, и он улыбнулся:
— Как в старые добрые, помнишь? Когда мы только съехались, тоже вместе квартиру обживали.
Я помнила. Тогда казалось, что мы строим что-то своё, отдельное. А потом приехала Нина Васильевна с кастрюлей борща и советом, где лучше поставить диван.
— Серёж, а если я попрошу... чтобы они сняли квартиру? — я сама не ожидала, что произнесу это вслух.
Он замер с коробкой в руках.
— Что?
— Ну просто... может, мы можем помочь с деньгами, но они будут жить отдельно?
Лицо его стало каменным.
— Ты серьёзно? Моя мать попросила нас о помощи, а ты хочешь откупиться?
— Я не хочу откупиться, я просто...
— Просто не хочешь пускать в дом мою семью, — договорил он. Поставил коробку на пол. — Знаешь, Таня, иногда мне кажется, что ты вообще не понимаешь, что значит семья.
Он вышел из комнаты. Дверь хлопнула не громко, но ощутимо.
Я осталась стоять посреди кабинета, в окружении коробок и чужих вещей, которые скоро здесь появятся.
Утром я проснулась от звука дрели. Серёжа уже возился в кабинете — прикручивал к стене дополнительные крючки для одежды. Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как металл вгрызается в бетон.
Мы не разговаривали после вчерашнего. Он ушёл спать на диван, я осталась в спальне. Где-то часа в два ночи я встала попить воды и увидела его силуэт у окна — стоял, курил, хотя бросил три года назад.
— Кофе будешь? — крикнула я из кухни.
— Потом, — донеслось из кабинета.
Я налила себе чашку, села к столу. На холодильнике висел список продуктов, который я составила вчера. Курица, картошка, морковь, печенье. Стандартный набор для гостей. Только эти гости задержатся не на выходные.
Дрель замолчала. Серёжа вышел, вытирая руки о джинсы.
— Слушай, насчёт вчерашнего...
— Забудь, — перебила я. — Они твои родственники. Приедут — справимся.
Он кивнул, но облегчения на лице не появилось.
— Мама сказала, они приедут к десяти. Я поеду на вокзал к девяти тридцати.
— Я с тобой.
— Не обязательно. Ты лучше дома...
— Я поеду, — повторила я твёрже. Не хотела, чтобы он думал, будто я прячусь.
Мы доехали до вокзала в молчании. Серёжа барабанил пальцами по рулю, я смотрела в окно. Город просыпался медленно — субботнее утро, люди никуда не спешили. У булочной стояла очередь, на остановке женщина ругала ребёнка за испачканную куртку.
Перрон встретил запахом креозота и дешёвого кофе из автомата. Электричка уже стояла у платформы. Серёжа вытянул шею, высматривая среди выходящих пассажиров знакомые лица.
— Вон они! — он помахал рукой.
Нина Васильевна шла первой. Пальто нараспашку, платок сбился набок, в руках огромная сумка. За ней — мужчина лет шестидесяти в выцветшей куртке и вязаной шапке. И девочка. Худенькая, в джинсах и розовой курточке, с рюкзаком за спиной. Шла, уткнувшись в телефон.
— Серёженька! — Нина Васильевна бросилась к сыну, чуть не уронив сумку. — Как же я рада, как рада!
Она расцеловала его в обе щеки, потом повернулась ко мне:
— Танечка, милая! Спасибо, что согласились нас приютить.
Я улыбнулась. Согласились. Будто у меня был выбор.
— Это Валентин, мой брат, — Нина Васильевна кивнула на мужчину. — А это Оленька, его внучка.
Валентин протянул руку. Рукопожатие крепкое, ладонь шершавая — видно, работал руками всю жизнь. Девочка даже не подняла глаз от телефона.
— Оль, поздоровайся, — буркнул Валентин.
— Здрасьте, — пробормотала та, не отрываясь от экрана.
В машине Нина Васильевна не замолкала ни на секунду. Рассказывала про дорогу, про соседку тётю Галю, которая передавала привет, про то, как Валентин чуть не забыл документы.
— Хорошо, что я проверила! А то бы приехали, а у него паспорта нет. Пришлось вернуться. Оля так переживала, что опоздаем.
Я обернулась. Девочка сидела, уставившись в окно. Наушники в ушах. Переживала.
Дома Серёжа помог внести вещи. Два огромных чемодана, три сумки, коробка с банками — соленья, варенья, «чтобы не тратились».
— Вот тут вы будете жить, — Серёжа открыл дверь в кабинет. — Диван раскладывается, а для Оли мы поставили раскладушку.
Валентин окинул комнату взглядом:
— Нормально. Спасибо.
Нина Васильевна уже прошла на кухню.
— Танечка, а где у вас сковородки? Я сейчас быстренько что-нибудь приготовлю. Вы же голодные небось?
— Я собиралась пожарить курицу...
— Ой, да что ты! Отдыхай, я сама. Ты же устала, работаешь небось? — она уже открывала шкафчики, доставала кастрюли.
Я стояла посреди собственной кухни и чувствовала себя гостьей.
— Нина Васильевна, правда, я сама...
— Да брось ты! Мне не трудно. Вон, у вас и картошка есть. Сейчас начищу, сделаю пюрешку. Серёжа же любит.
Серёжа стоял в дверях и молчал. Я посмотрела на него — он отвёл взгляд.
— Ладно, — сказала я. — Тогда я пойду... вещи разберу.
В спальне я села на кровать и закрыла лицо руками. С кухни доносился звон посуды, голос Нины Васильевны — она что-то напевала. Сквозь стену слышался глухой бас Валентина и писклявый звук видео с телефона Оли.
Я вытащила телефон. Написала подруге Лене: «Приехали. Уже захватили кухню».
Ответ пришёл мгновенно: «Держись. Вино есть?»
«Нет».
«Купи».
Обед прошёл в натянутой вежливости. Нина Васильевна накрыла стол — пюре, котлеты, салат из банки. Всё это на моих тарелках, но будто в чужом доме.
— Как вкусно, мам, — Серёжа ел с аппетитом.
— Ещё бы! Я же знаю, что ты любишь. — Нина Васильевна сияла.
Валентин жевал молча. Оля ковырялась в тарелке, не выпуская телефон из рук.
— Оль, убери трубку за столом, — буркнул дед.
— Сейчас.
— Я сказал — убери.
Она закатила глаза, но телефон положила. Села, скрестив руки на груди, и уставилась в тарелку.
— Оленька, ты в какой класс пойдёшь? — спросила я, пытаясь разрядить обстановку.
— В седьмой.
— Нравится учиться?
Пожала плечами:
— Нормально.
— Она у нас умница, — вмешалась Нина Васильевна. — Правда, Валь?
— Умница, — эхом откликнулся Валентин.
После обеда Серёжа ушёл в магазин — Нина Васильевна вспомнила, что забыла купить сахар. Я начала мыть посуду. Валентин вышел на балкон курить. Оля вернулась в кабинет. А Нина Васильевна осталась на кухне.
— Танечка, ты не против, если я тут немножко переставлю? — она уже открывала шкафы. — А то у вас как-то неудобно всё стоит. Кастрюли на верхней полке — как их доставать?
— Мне удобно, — сказала я тише, чем хотела.
— Да что ты! Я быстренько. Вот смотри, тарелки лучше сюда, а кастрюли вниз...
Я стояла, сжимая губку, и смотрела, как чужие руки перекраивают мою кухню.
— Нина Васильевна, пожалуйста, оставьте как было.
Она обернулась, удивлённо подняв брови:
— Ты чего, милая? Я же хочу помочь.
— Не надо помогать. Мне и так хорошо.
Повисла пауза. Нина Васильевна медленно поставила тарелки обратно.
— Ну ладно, ладно. Как хочешь. — В её голосе прозвучала обида.
Она вышла из кухни. Я осталась одна, глядя на раковину, полную пены. Руки дрожали.
Вечером Серёжа спросил тихо, на пороге спальни:
— Что случилось? Мама сказала, ты на неё наорала.
— Я не орала.
— Она расстроилась.
— Серёж, она хотела переставить всё на кухне.
— И что? Она хотела помочь.
— Это моя кухня.
Он вздохнул:
— Таня, ну нельзя же так. Они всего две недели...
Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.
— Хорошо, — сказала я. — Извинюсь.
Он кивнул и вышел.
Я легла, уставившись в темноту. За стеной Валентин негромко храпел. Из кабинета доносилась музыка — Оля слушала что-то в наушниках, но звук просачивался. А внизу, на кухне, кто-то включил воду.
Я закрыла глаза и попыталась представить, что всё это закончится. Что через четырнадцать дней они уедут, и жизнь вернётся на круги своя.
Но почему-то не верилось.
Утром пятого дня я проснулась от звука дрели.
Валентин сверлил стену в коридоре. Без предупреждения, без вопросов — просто сверлил. Я выскочила в халате:
— Что вы делаете?
— Полочку вешаю, — буркнул он, не оборачиваясь. — Оле книги некуда класть.
— Валентин Петрович, это наша стена!
— Ну и что? Я аккуратно. Потом зашпаклюю.
Серёжа вышел из ванной, услышал мой голос:
— Таня, не кричи. Папа хотел помочь.
— Он сверлит стену! Без спроса!
— Одна дырка, подумаешь.
Я посмотрела на мужа — он стоял в трусах и майке, сонный, раздражённый. И вдруг поняла: он на их стороне. Не на моей. Не посередине. На их.
— Ладно, — сказала я тихо. — Делайте что хотите.
Вернулась в спальню, оделась, взяла сумку. Серёжа заглянул:
— Ты куда?
— На работу.
— Сегодня же суббота.
— У меня дела.
Он хотел что-то сказать, но я уже вышла.
В офисе было пусто и тихо. Я села за стол, включила компьютер и просто сидела, глядя в экран. Написала Лене: «Не знаю, сколько ещё выдержу».
Она ответила через минуту: «Приезжай ко мне. Поговорим».
Я приехала. Лена открыла дверь, одна взглянула на меня и обняла. Я не плакала — слёзы куда-то делись, осталась только усталость.
— Рассказывай, — она налила чай.
Я рассказала. Про кухню, про Нину Васильевну, про полку, про Серёжу, который каждый раз встаёт на их сторону. Про то, что я чувствую себя гостьей в собственном доме.
— Ты говорила с ним? Серьёзно говорила?
— Пыталась. Он не слышит. Для него это «всего две недели», «они же родители», «не устраивай скандал».
— А ты готова так жить дальше?
Я посмотрела в окно. За стеклом шёл дождь, редкий, летний.
— Не знаю.
Лена помолчала, потом сказала:
— Знаешь, в чём проблема? Ты ждёшь, что он изменится. Что вдруг прозреет, встанет на твою сторону, скажет родителям, что они перегибают. Но он не изменится. Это его семья. Его модель. Он так вырос.
— Тогда что мне делать?
— Решить, можешь ли ты с этим жить. Не две недели — всю жизнь. Потому что они будут приезжать снова. И снова. И каждый раз будет так же.
Я приехала домой к вечеру. В квартире пахло жареным луком и чем-то сладким. На кухне Нина Васильевна пекла блины. Валентин смотрел телевизор. Оля сидела за столом, уткнувшись в телефон. Серёжа накрывал на стол.
— А, Танечка! — обрадовалась свекровь. — Как раз вовремя. Садись, блинчики горячие.
Я села. Съела два блина. Они были вкусные — тонкие, с хрустящим краем. Нина Васильевна смотрела на меня с ожиданием:
— Ну как?
— Вкусно, — сказала я. — Спасибо.
Она просияла.
После ужина я вышла на балкон. Серёжа вышел следом:
— Ты чего сегодня сбежала?
— Не сбежала. Были дела.
— Таня, ну что происходит? Ты какая-то... колючая. Мама старается, готовит, помогает, а ты...
— Я что?
Он замялся:
— Ты не ценишь.
Я обернулась к нему. Посмотрела в глаза — серые, усталые, немного виноватые.
— Серёж, а ты знаешь, что твоя мама вчера выбросила мои специи? Сказала, что они старые. Они были куплены месяц назад.
— Может, она не заметила...
— Твой отец повесил полку без спроса. На нашей стене.
— Одна полка, Танечка!
— Дело не в полке. Дело в том, что меня никто не спрашивает. Это мой дом. Наш дом. А я чувствую себя здесь лишней.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Они мои родители.
— Я знаю.
— Они не вечные.
— Я знаю и это.
— Тогда почему ты не можешь потерпеть?
Я вздохнула. Посмотрела на город внизу — огни, дороги, чужие окна.
— Потому что я устала терпеть.
Мы стояли рядом, но между нами была пропасть. Я чувствовала её — холодную, широкую, непреодолимую.
На десятый день я пришла домой с работы и увидела на кухне новую скатерть. Красную, в белый горошек. Моя старая — серая, льняная — валялась на стуле, скомканная.
— Нина Васильевна, что это?
— А, Танечка! Вот, купила скатерть. Твоя такая мрачная была, я решила освежить интерьер. Красиво же?
Я взяла свою скатерть. Села на стул. Разгладила ткань на коленях. Эту скатерть мы с Серёжей купили три года назад, на годовщину свадьбы. Она была дорогая, льняная, натуральная. Я её любила.
— Верни мою скатерть, — сказала я ровно.
— Да ладно тебе, милая! Эта же веселее!
— Верни. Мою. Скатерть.
Нина Васильевна замерла. Посмотрела на меня так, будто я ударила её.
— Ну что ты, в самом деле... Я хотела как лучше...
— Я не просила делать лучше. Я просила не трогать мои вещи.
Серёжа вошёл на кухню, услышал последнюю фразу:
— Таня, что случилось?
— Спроси у своей мамы.
— Я ничего такого! — голос Нины Васильевны дрогнул. — Просто скатерть поменяла! А она на меня как...
— Мам, успокойся. Танюш, ну зачем ты так?
Я встала. Положила скатерть на стол. Посмотрела на мужа:
— Серёжа, нам надо поговорить. Серьёзно поговорить.
— Давай потом...
— Нет. Сейчас.
Мы вышли на балкон. Закрыли дверь. Я сказала всё, что накопилось за эти десять дней. Про кухню, про специи, про полку, про то, что меня никто не слышит. Про то, что я не хочу жить в доме, где я не хозяйка. Про то, что люблю его, но не могу больше так.
Он слушал молча. Потом сказал:
— Что ты предлагаешь?
— Поговори с ними. Скажи, что у нас свои правила. Что они гости, и мы их любим, но это наш дом.
— А если они обидятся?
— Пусть обижаются. Серёж, это выбор. Я или они. Не навсегда — на эти четыре дня. Просто скажи им.
Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул:
— Хорошо. Я скажу.
Вечером он разговаривал с родителями на кухне. Я сидела в спальне и слышала обрывки фраз: «...понимаю, мам, но...», «...это её дом тоже...», «...давайте уважать границы...»
Потом тишина. Потом голос Нины Васильевны — обиженный, тонкий:
— Значит, мы тут лишние...
— Нет, мам. Но правила нужны.
Утром они собрали вещи. Раньше срока — оставалось ещё четыре дня. Нина Васильевна не смотрела на меня. Валентин угрюмо таскал сумки. Оля молчала, уткнувшись в телефон.
— Мам, ну не надо так, — Серёжа пытался обнять её.
— Ничего, Серёженька. Мы не хотим быть обузой.
Они ушли. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.
Серёжа сел на диван, закрыл лицо руками:
— Доволен?
— Я не хотела, чтобы они уехали обиженными.
— Тогда чего ты хотела?
— Чтобы меня услышали.
Он поднял голову. Посмотрел на меня — устало, грустно:
— Ты знаешь, Таня... Я не уверен, что смогу так жить. Выбирать между тобой и ими каждый раз.
— Тебе не придётся. Если они научатся уважать границы.
— А если нет?
Я не ответила. Потому что не знала ответа.
Квартира была тихой. Пустой. На кухне стояла моя серая скатерть — я вернула её на место. Всё было как раньше, но что-то изменилось. Между нами. В воздухе. В тишине.
Я не знала, что будет дальше. Приедут ли они снова. Простит ли Нина Васильевна. Выдержим ли мы с Серёжей.
Но я знала другое: я больше не буду гостьей в своём доме. Даже если за это придётся заплатить.