Ключ повернулся легко — слишком легко для квартиры, в которой никто не жил полгода.
Я замерла на пороге. Из кухни доносился запах жареного лука и голоса — женский, звонкий, и мужской, глухой. В прихожей стояли чужие ботинки, сорок третьего размера, грязные. На вешалке — куртка, которую я никогда не видела.
— Мам? — позвал я, хотя знала, что мамы здесь нет уже четыре месяца.
Из кухни вышла женщина лет пятидесяти, в домашнем халате. Смотрела на меня без удивления, будто я — та, кто вломился не в своё жильё.
— Вы кто такие? — выдавила я.
— А вы? — женщина скрестила руки на груди. — Откуда ключи?
У меня перехватило дыхание. Я стояла в квартире, где выросла, где мама пекла пироги по воскресеньям и где три месяца назад я разбирала её вещи, не в силах перестать плакать. И какая-то чужая тётка в маминым халате спрашивает, откуда у меня ключи.
— Это квартира моей матери, — я услышала собственный голос — чужой, высокий. — Ирины Михайловны Самойловой. Кто вас сюда впустил?
Женщина не моргнула.
— Мы тут живём. Законно. По договору. Если вы из родственников, то вопросы к собственнику.
— Я и есть собственник! — я полезла в сумку за телефоном, пальцы дрожали. — Сейчас вызову полицию.
— Лен, кто там? — из комнаты вышел мужчина в майке, небритый, с банкой пива в руке. Увидел меня, хмыкнул. — Ещё одна?
— Что значит «ещё одна»? — я шагнула внутрь.
Мужчина пожал плечами и вернулся в комнату. Женщина — Лена — смотрела на меня уже с жалостью, и это было хуже злости.
— Девушка, я понимаю, что вы расстроены. Но мы тут третий месяц. Платим исправно. Договор подписали с Дмитрием Алексеевичем. Если у вас с ним какие-то разборки — это ваши проблемы.
Дмитрий Алексеевич. Дядя Дима. Мамин младший брат.
Я опустилась на табуретку у входной двери. Ноги подкосились.
Дядя Дима был на похоронах. Обнимал меня, говорил, что всегда поможет, что я не одна. Потом пропал. Не отвечал на звонки, пару раз сбрасывал. Я решила, что ему тяжело — мама была старшей, они росли вместе. Горе у всех проявляется по-разному.
А он в это время сдавал квартиру.
— У вас есть договор? — я заставила себя говорить ровно.
— Конечно. — Лена прошла на кухню, вернулась с папкой. — Вот, смотрите. Всё по закону. Печать, подпись, паспортные данные.
Я пролистала бумаги. Договор аренды на год. Сумма — двадцать пять тысяч в месяц, смешная для этого района. Подпись дяди Димы, его паспорт. Всё чисто, всё правильно.
Только квартира не его.
— Он не собственник, — сказала я. — Квартира по завещанию перешла мне. Вот, смотрите. — я достала свидетельство о праве на наследство, которое всегда теперь носила с собой, не зная зачем.
Лена взяла бумагу, прищурилась, читая. Лицо её вытянулось.
— Господи. Он сказал, что это его квартира. Что сестра умерла бездетной.
— Бездетной? — я усмехнулась, и смех вышел истеричным. — У меня есть свидетельство о рождении, хотите посмотреть?
— Нет, я... — Лена опустилась на диван, старый мамин диван, обитый зелёным вельветом. — Мы же заплатили за три месяца вперёд. Семьдесят пять тысяч. У нас детей трое, старую квартиру продали, купили поменьше, а на разницу хотели год пожить, пока с ремонтом разберёмся. Он показывал документы, всё...
Голос её дрожал. Я смотрела на эту женщину и понимала: она такая же жертва. Дядя Дима обманул нас обеих.
— Где он сейчас? — спросила я.
— Не знаю. Телефон даёт гудки. Мы в прошлый вторник звонили — течь в ванной была, он обещал мастера прислать. Не прислал. Потом перестал трубку брать.
Я набрала дядин номер. Длинные гудки, потом сброс. Ещё раз — то же самое.
— Он украл ваши деньги, — сказала я тихо. — И мою квартиру.
Лена закрыла лицо руками. Из комнаты донёсся детский смех — телевизор, мультики. Я представила, как объяснять троим детям, что их сейчас выселят на улицу.
— Слушайте, — я села рядом с ней. — Давайте без полиции. Пока. Дайте мне пару дней разобраться. Я найду его, верну ваши деньги. А вы... поищите жильё. Договоримся на срок, я не буду выгонять вас завтра.
Лена посмотрела на меня красными глазами.
— Правда?
— Правда. Но договор расторгаем. И никаких платежей больше ему не делаете, понятно?
Она кивнула, вытирая слёзы.
Я вышла из квартиры в каком-то оцепенении. На автомате дошла до машины, села, положила голову на руль. Дядя Дима. Мамин брат. Человек, который учил меня кататься на велосипеде и дарил книжки на день рождения.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера: «Не лезь не в своё дело. Квартира моя по праву родства. Завещание оспорю. Жильцов выселяй сама.»
Я перечитала три раза. Руки тряслись — от злости или страха, не понять.
Он следил за мной. Знал, что я приехала.
Я набрала номер маминой лучшей подруги, тёти Гали. Она работала нотариусом, знала все тонкости наследственных дел. Гудки, один, второй...
— Алло, Катюш? — голос тёти Гали был встревоженным. — Ты где? У меня для тебя новость. Плохая.
Тётя Галя говорила быстро, сбивчиво, совсем не похоже на ту уверенную женщину, что всегда знала ответы на любые вопросы.
— Катя, он подал в суд. Вчера. Оспаривает завещание. Говорит, что твоя мама была невменяема последние полгода, что ты оказывала на неё давление, что завещание составлено с нарушениями.
Я сидела в машине напротив маминого дома и смотрела на освещённые окна второго этажа. Там, за этими окнами, чужая семья ужинала на маминой кухне, дети играли в маминой комнате. А дядя Дима тем временем пытался отнять у меня последнее, что осталось.
— Какие нарушения? Ты же сама заверяла.
— Я знаю. Но он нашёл адвоката, хорошего. Тот уже запросил медицинские документы, выписки, всё. Говорит, что у них есть свидетели, которые подтвердят неадекватное состояние Ларисы в последние месяцы.
Мама умерла от рака. Последние три месяца она почти не вставала, пила сильные обезболивающие. Но голова была ясная, она узнавала меня до последнего дня, мы говорили, она рассказывала истории из детства, смеялась над старыми фотографиями.
— Какие свидетели?
— Не знаю ещё. Катюш, ты должна найти адвоката. Хорошего. Это серьёзно. Если суд встанет на его сторону, завещание аннулируют, и квартира по закону перейдёт к нему как к единственному брату.
— А я?
— Ты получишь долю. Половину. Но если он уже сдал квартиру, если там живут люди по его договору, выселить их будет проблематично. Он может затянуть процесс на годы.
Я положила телефон на колени. В голове шумело. Дядя Дима всегда был странным, мама говорила — брат у меня не от мира сего, витает в облаках. Он менял работы как перчатки, вечно занимал деньги и не отдавал, два раза был женат и оба раза жёны уходили, забрав всё, что могли унести. Мама его жалела, помогала. А он теперь пытался забрать её квартиру.
Телефон завибрировал снова. Незнакомый номер.
«Встретимся? Поговорим как родные люди. Незачем судиться, всё решим полюбовно».
Я набрала этот номер. Дядя Дима взял трубку после первого гудка.
— Катюша, ну наконец-то. Я же не враг тебе.
— Где ты?
— Неважно. Важно, что мы можем договориться. Ты же понимаешь, я старше, мне некуда идти. У тебя своя квартира есть, молодая, работаешь. А мне что? Ларка всю жизнь обещала, что позаботится обо мне.
— Обещала? — я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Она оставила квартиру мне. По завещанию. Нотариально заверенному.
— Она была больна. Не понимала, что делает. Катюш, я не хочу судиться, правда. Давай так: ты отказываешься от квартиры, я плачу тебе... ну, скажем, триста тысяч. Сразу. Наличными.
Триста тысяч. За двухкомнатную квартиру в центре, которая стоила минимум шесть миллионов.
— Ты сдал мамину квартиру чужим людям. Взял с них деньги. Семьдесят пять тысяч.
Пауза. Потом он рассмеялся, негромко, устало.
— Ну и что? Квартира пустовала. Я подумал, пусть хоть какая-то польза будет. Всё равно суд её мне вернёт.
— У тебя нет прав на эту квартиру.
— Ещё как есть. Я родной брат. А ты кто? Племянница, которая два раза в год приезжала, и то по праздникам. Я за Ларкой ухаживал, я к ней ездил, я...
— Ты пропал на три недели после её смерти. Не взял трубку ни разу. На похороны опоздал на два часа.
— У меня дела были! — голос стал резким. — Ты не понимаешь, как это тяжело, потерять сестру. Мне нужно было время прийти в себя.
— Время, чтобы сдать квартиру?
Он помолчал. Потом вздохнул.
— Катюш, не упрямься. Триста тысяч — это хорошие деньги. Купишь себе машину получше, съездишь отдохнёшь. Зачем тебе эта квартира? Ты же там жить не будешь.
Я посмотрела на окна. Силуэт женщины на кухне, она что-то помешивала в кастрюле. Обычная жизнь. Чужая жизнь в мамином доме.
— Встретимся завтра. В два часа. У нотариуса, у тёти Гали.
— Зачем у нотариуса?
— Затем, что если мы договоримся, я хочу, чтобы всё было официально. Ты же хочешь полюбовно решить, правда?
Он снова помолчал.
— Хорошо. Приду.
Я положила трубку и набрала тётю Галю.
— Можешь завтра в два принять нас? Мне нужно, чтобы ты была рядом.
— Конечно. Катюш, ты уверена, что хочешь с ним встречаться? Он...
— Я знаю, какой он. Но мне нужно посмотреть ему в глаза.
Дома я не могла уснуть. Ворочалась, включала свет, снова выключала. В три ночи встала, заварила чай, открыла ноутбук. Нашла контакты адвокатов по наследственным делам, выписала несколько телефонов. Потом полезла в мамины документы, которые забрала после её смерти.
Медицинские выписки. Рецепты. Результаты анализов. Всё аккуратно подшито, мама была педантичной. Я читала заключения врачей, и с каждой строчкой становилось всё понятнее: она была в ясном уме до конца. Последняя запись терапевта за неделю до смерти: «Пациентка адекватна, ориентирована в пространстве и времени, память сохранна».
Я сфотографировала все документы, скинула себе на почту. Потом достала старый мамин телефон, который так и лежал в ящике стола. Включила. Батарея села, пришлось ставить на зарядку и ждать.
Телефон ожил через двадцать минут. Я открыла сообщения. Последние были от меня: «Мам, как ты?», «Мам, позвони, когда сможешь», «Мам, я приеду вечером».
Выше — переписка с дядей Димой. Я пролистала наверх, к датам трёхмесячной давности.
«Дима, мне плохо. Можешь приехать?»
«Не могу, занят. Вызови скорую».
«Дима, врач сказал, осталось недолго. Приезжай, пожалуйста».
«Лара, не говори глупости. Ты ещё поживёшь».
«Я написала завещание. Квартиру оставлю Кате. Ты не обижайся, но у тебя своя жизнь, а ей нужна поддержка».
«Что?! Ты с ума сошла?! Я твой брат! Я всю жизнь рядом был!»
«Дима, не кричи. Я всё решила. Тебе помогу деньгами, сколько смогу, но квартира Кате».
«Ты пожалеешь об этом».
Дальше — тишина. Две недели он не писал. А потом, за три дня до маминой смерти:
«Лара, прости. Я был неправ. Приеду, поговорим».
Мама не ответила. Видимо, уже не могла.
Я сделала скриншоты всей переписки. Руки дрожали. Вот оно, доказательство. Он знал о завещании. Знал, что мама в здравом уме. И всё равно решил оспорить.
Утром я позвонила первому адвокату из списка. Мужской голос, спокойный, деловой. Я коротко изложила ситуацию.
— Приезжайте сегодня, в десять. Принесите все документы. Переписку тоже.
— Это поможет?
— Поможет. Если докажем, что он знал о завещании и не оспаривал его при жизни наследодателя, суд примет это во внимание. Плюс медицинские документы, подтверждающие дееспособность. У вас хорошие шансы.
Я приехала к адвокату без десяти десять. Он оказался моложе, чем я думала, лет тридцати пяти, в строгом костюме, с внимательным взглядом. Выслушал, посмотрел документы, кивнул.
— Будем драться. Он действует по стандартной схеме: оспорить завещание, затянуть процесс, выжать максимум. Но у нас есть козыри. Главное — не идти на его условия. Никаких полюбовных соглашений без моего участия.
— Я договорилась встретиться с ним сегодня. В два часа.
Адвокат нахмурился.
— Зачем?
— Хочу, чтобы он знал: я не отступлю.
— Тогда я поеду с вами.
В без пятнадцати два мы подъехали к нотариальной конторе. Тётя Галя встретила в дверях, обняла меня крепко.
— Держись, девочка.
Дядя Дима опоздал на двадцать минут. Вошёл, оглядел всех, усмехнулся.
— Целая делегация. Я думал, мы по-семейному поговорим.
Он постарел. Или я просто давно не видела его трезвым взглядом. Помятая куртка, небритость, мешки под глазами. Он сел напротив, положил руки на стол.
— Ну? Катюша передумала упрямиться?
Я достала телефон, положила перед ним распечатки переписки.
— Ты знал о завещании. Мама сказала тебе за три месяца до смерти. Ты не оспаривал. Значит, согласился.
Он взял листы, пробежал глазами. Лицо дёрнулось.
— Это ничего не доказывает.
— Доказывает, — сказал адвокат. — В суде это будет весомым аргументом. Плюс медицинские документы, подтверждающие дееспособность вашей сестры. Плюс показания нотариуса, который заверял завещание. Вы проиграете.
Дядя Дима посмотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то — страх? злость? — но он быстро взял себя в руки.
— Хорошо. Тогда я требую свою долю. По закону мне положена половина.
— По закону вам не положено ничего, — тётя Галя говорила ровно, официально. — Завещание имеет приоритет перед наследованием по закону. Вы не являетесь нетрудоспособным иждивенцем, значит, обязательная доля вам не полагается.
— Я брат!
— Это не даёт вам прав на наследство, если есть завещание.
Он встал резко, стул упал.
— Вы все сговорились! Катька, ты натравила на меня этих... — он ткнул пальцем в адвоката. — Думаешь, я отступлю? Не дождёшься. Я найду свидетелей, докажу, что Ларка была больна, что ты на неё давила!
— Выйдите, — тётя Галя указала на дверь. — Или я вызову охрану.
Он схватил куртку, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я сидела, уставившись в стол. Руки тряслись.
— Он блефует, — сказал адвокат. — У него нет ничего. Но готовьтесь: он попытается затянуть процесс. Будет искать зацепки, требовать экспертизы. Это займёт время.
— Сколько?
— Месяцы. Может, полгода.
Я кивнула. Встала, поблагодарила, вышла. На улице было холодно, ветер трепал волосы. Я достала телефон, набрала номер Лены, той женщины с детьми.
— Алло?
— Это Катя. Вы нашли жильё?
— Ещё нет. Мы ищем, но... всё дорого, и с детьми мало кто соглашается.
Я закрыла глаза.
— Живите пока. Два месяца. Но готовьтесь съезжать. И ни копейки больше ему не платите.
— Спасибо. Спасибо вам огромное.
Я положила трубку и пошла к машине. Телефон снова завибрировал. Сообщение от дяди Димы:
«Пожалеешь».
Суд назначили на четырнадцатое апреля. Я отметила дату красным маркером в календаре, будто это помогало контролировать ситуацию. Адвокат предупредил: дядя Дима подал встречный иск, требует признать завещание недействительным. Основание — мама была под моим влиянием, не понимала значения своих действий.
Я перечитывала его заявление и не верила. Там было написано, что я изолировала мать от родственников, запрещала ему видеться с ней, манипулировала её состоянием. Каждое слово — ложь, но такая уверенная, с подробностями, что становилось страшно.
— Он нашёл свидетелей, — сообщил адвокат по телефону. — Соседку, которая якобы видела, как вы ссорились. И ещё одну женщину, утверждает, что ваша мама жаловалась ей на давление с вашей стороны.
— Какую соседку? Мы с мамой никогда не ссорились при посторонних!
— Неважно. Важно, что они готовы дать показания. Нам нужны свои свидетели. Подумайте, кто видел ваши отношения, кто может подтвердить, что мама была в здравом уме и принимала решения самостоятельно.
Я позвонила маминой подруге Вере Сергеевне. Она сразу согласилась.
— Конечно, Катенька. Твоя мама всегда говорила, какая ты у неё умница. И про завещание мне рассказывала — хотела, чтобы квартира досталась тебе. Димка её только расстраивал, деньги клянчил. Я всё скажу в суде.
Ещё я нашла врача из поликлиники, который наблюдал маму последние два года. Он выдал справку: никаких психических нарушений, адекватна, дееспособна. Адвокат кивнул, забрал документы.
— Хорошо. Но готовьтесь к неприятностям. Он будет давить на эмоции, изображать обиженного брата. Судьи — люди, иногда ведутся.
За неделю до суда я приехала к квартире. Хотела проверить, всё ли в порядке, не устроил ли дядя Дима какую-нибудь пакость. Дверь открыла Лена, та самая женщина с детьми. Выглядела усталой, но улыбнулась.
— Катя, заходите. Мы уже почти собрались, нашли комнату в общежитии. Через неделю съедем.
Я прошла внутрь. Квартира выглядела чисто, пахло борщом. На полу играли дети — мальчик лет пяти и девочка помладше. Мальчик поднял голову, посмотрел на меня серьёзно.
— Вы тётя Катя? Мама говорила, что вы добрая.
Горло сдавило. Я присела рядом с ним.
— Да, я Катя. А ты как зовут?
— Артём. А это Соня.
Лена вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
— Простите, что так получилось. Мы правда не знали, что Дмитрий нас обманывал. Он сказал, что квартира его, что у него право сдавать.
— Я знаю. Вы не виноваты.
Она помолчала, потом тихо спросила:
— А вы продадите квартиру? Когда суд закончится?
Я не знала. Не думала об этом. Продать — значит окончательно отпустить маму, стереть последний кусочек её жизни. Но и жить здесь я не могла. Слишком много воспоминаний, слишком больно.
— Не знаю, — призналась я. — Может быть.
Суд начался в десять утра. Я пришла за полчаса, села в коридоре на жёсткую скамью. Адвокат принёс кофе в картонном стаканчике, я сделала глоток — горячий, горький. Дядя Дима появился без пяти десять, с каким-то мужчиной в дешёвом костюме — его адвокатом, видимо. Посмотрел на меня, отвёл взгляд.
Заседание длилось два часа. Дядя Дима рассказывал, как любил сестру, как хотел помочь ей, но я не пускала его. Его адвокат зачитывал показания соседки — пожилая женщина, которую я видела пару раз в подъезде. Она утверждала, что слышала, как мама плакала, говорила, что я заставляю её подписать бумаги.
Моя очередь пришла после обеда. Я рассказывала про переписку, показывала справки, звонила свидетелей. Вера Сергеевна говорила уверенно, чётко. Врач зачитал медицинское заключение. Судья слушала, записывала, лицо непроницаемое.
В конце дядя Дима попросил слово. Встал, посмотрел на меня.
— Я не хочу войны. Катя, давай закончим это. Я согласен на треть. Продадим квартиру, разделим деньги, разойдёмся по-хорошему.
Адвокат тронул меня за руку — предупреждение. Но я всё равно ответила:
— Нет.
Он сжал губы.
— Упрямая. Как и Ларка. Хорошо. Тогда до конца.
Судья объявила перерыв на вынесение решения. Три недели. Я вышла из зала, ноги ватные. Адвокат догнал в коридоре.
— Вы молодец. Держались хорошо. Но готовьтесь ко всему. Судья может пойти на компромисс, выделить ему долю по справедливости, хоть это и неправильно юридически.
— Я не отдам ему ничего.
— Тогда будьте готовы к апелляции. Он не успокоится.
Три недели тянулись как три года. Я просыпалась по ночам, прокручивала в голове заседание, искала ошибки. Может, надо было согласиться на треть? Продать, разделить, забыть? Но потом вспоминала мамин голос: «Квартира — твоя. Не дай ему разорить её».
Решение пришло на электронную почту двадцать девятого апреля. Я открыла файл, руки дрожали. Прочитала один раз, второй. Не поверила.
Иск отклонён. Завещание признано действительным. Квартира остаётся мне.
Я позвонила адвокату, он засмеялся в трубку:
— Поздравляю. Судья оказалась принципиальной. Все доказательства на вашей стороне, свидетели дяди не выдержали проверки. Он может подать апелляцию, но шансы минимальны.
Я положила телефон, села на диван. Тишина. Никакой радости, никакой победы. Просто пустота и усталость. Мама отдала мне квартиру, я отстояла её. Но мамы всё равно нет, и квартира — просто стены, пол, потолок. Пустое пространство, наполненное чужим присутствием.
Дядя Дима написал вечером. Коротко: «Ты выиграла. Надеюсь, тебе будет с чем жить».
Я не ответила. Заблокировала номер, удалила переписку. Больше не хотела ничего слышать от него.
Через месяц Лена съехала. Я приехала забрать ключи. Квартира была чистая, пустая. Они оставили на столе букет ромашек и записку: «Спасибо за доброту. Желаем счастья». Я стояла посреди комнаты, смотрела на мамино кресло у окна, на книжный шкаф, на старый ковёр. Всё на месте, но всё чужое.
Продавать я не стала. Сдала квартиру молодой паре — он программист, она учительница. Без посредников, напрямую, договор на год. Деньги перечисляют исправно. Иногда они присылают фотографии: как повесили новые шторы, купили цветы на балкон. Квартира живёт своей жизнью, без меня, без мамы.
А я живу дальше. Работаю, встречаюсь с друзьями, планирую отпуск. Иногда вспоминаю тот день, когда открыла дверь и увидела чужих людей. Вспоминаю дядю Диму, его злые глаза, угрозы. Вспоминаю суд, адвоката, бесконечные документы.
Но чаще вспоминаю маму. Как она сидела в своём кресле, пила чай с мятой, рассказывала про соседей. Как гладила меня по голове, когда мне было плохо. Как сказала перед смертью: «Ты справишься, доченька. Ты сильная».
Я справилась. Отстояла её последнюю волю. Но победой это не назовёшь. Просто ещё один пройденный этап, ещё одна закрытая дверь. Жизнь продолжается, с квартирой или без неё. А память остаётся — тёплая, светлая, моя.