Квартира на девятом этаже панельной девятиэтажки всегда просыпалась от одного и того же звука — лязгания трамвая за окном и кашля батарей парового отопления. Но в это утро вторым будильником стал отчаянные всхлипы из комнаты дочери.
Тамара Петровна, закутанная в старенький махровый халат с оторванной пуговицей на вороте, замерла у двери в комнату Вики. Она уже знала, чем вызваны эти звуки. Вчера вечером она переступила через страх и сказала дочери то, что должна была сказать. Сказала, что денег на выпускной больше нет.
— Вик, — позвала она тихо, приоткрывая дверь.
Дочь сидела на кровати, сжимая в руках подушку. Вика была злая, с опухшими от слез глазами.
— Чего тебе? — голос у Вики сел, превратился в сиплый шепот.
— Ты проснулась? Я хотела поговорить...
— А не пошла бы ты со своими разговорами? — вдруг резко выкрикнула Вика и швырнула подушку в стену. — Наговорила уже вчера!
Тамара сделала шаг в комнату, но наткнулась на взгляд дочери, полный такой лютой ненависти, что женщина отшатнулась.
— Доченька...
— Какая я тебе доченька? — Вика вскочила с кровати, босая, в короткой майке. — Ты меня для чего родила? Чтоб было кому вечно говорить: «денег нет, Вика, потерпи, Вика»?
— Ну зачем ты так? — Тамара почувствовала, как у неё самой защипало в носу. — Ты же знаешь, что меня сократили. Это не я виновата, это кризис, завод закрыли...
— А мне плевать на твой завод! — заорала Вика так, что, наверное, было слышно соседям за стенкой. — Ты мать или кто? Ты должна думать, как мне праздник устроить, а не ныть про свой завод! Я этот выпускной ждала девять лет! Девять лет, понимаешь?
— Я понимаю, — Тамара опустилась на корточки и начала машинально собирать валявшиеся на полу учебники. — Я всё понимаю, Викусь. Но есть вещи поважнее выпускного.
— Нет! — Вика топнула ногой. — Нет ничего поважнее! Ты вообще слышишь себя? Это моя жизнь! Последний звонок, выпускной, я должна была быть там звездой! Ленка продаст платье, я прическу бы сделала, как у той блогерши...
— Мы поступление оплатим, — перебила её Тамара, пытаясь поймать взгляд дочери. — Я тебе обещаю. Я новую работу найду, пойду хоть полы мыть, но на поступление я тебе соберу.
— Да что мне твое поступление?! — взвизгнула Вика. — Мне сейчас гулять надо! Сейчас! Как я буду учиться? Я там буду самой нищей, поняла? В обносках, без денег, без всего! А этот вечер я запомню на всю жизнь! И запомню я его потому, что ты, мать, меня предала!
Тамара медленно поднялась с корточек. Учебники, которые она собрала, снова выпали из рук.
— Предала? — переспросила она глухо. — Я тебя предала? Я эти сорок пять тысяч собирала по копейкам полгода. Я на хлебе и воде сидела, чтоб на выпускной отложить. Ты думаешь, мне легко было эти деньги тратить? Думаешь, я не понимаю, что это для тебя? Но нам не на что было жить, накопились долги. По другому нельзя.
— Да плевать мне на твои долги! — шагнула к ней Вика. — Ты не должна была касаться этих денег. Могла бы занять у кого-то, в конце концов!
— У кого занять, Вика? — голос Тамары сорвался на крик, чего она не позволяла себе уже много лет. — У тёти Зины с первого этажа, которая сама еле концы с концами сводит? У Натальи из бухгалтерии, у которой муж в запое? Или в банке кредит взять под двести процентов?
— А мне плевать! — Вика замотала головой, закрывая уши руками. — Мне плевать на твои проблемы! Ты родила, вот и обеспечивай! А ты не можешь! Ты никчёмная мать, поняла? Не можешь дать ребенку нормальную жизнь!
Это «никчёмная» ударило Тамару под дых. Она покачнулась и схватилась за дверной косяк. Пятнадцать лет она тащила дочь одна. Пятнадцать лет вкалывала на двух работах, чтобы было не хуже, чем у людей. Ночные смены, больничные без отгулов, никакой личной жизни — всё ради того, чтобы у Вики было все. И вот сейчас она смотрела в перекошенное злобой лицо дочери и не узнавала его.
— Я... я не знаю, что мне делать, — прошептала Тамара.
— А я знаю, — Вика резко выдохнула и села обратно на кровать, глядя в стену. — Иди вкалывай. А если не хочешь, иди на панель. Мне плевать. Мне выпускной нужен.
Тамара почувствовала, как подкатывает тошнота. Она развернулась и вышла из комнаты дочери. В коридоре прислонилась спиной к стене и зажмурилась.
«На панель, значит», — пронеслось в голове. — «Дочь советует матери на панель идти».
Следующие три дня мать и дочь не разговаривали. Они передвигались по квартире, как тени, стараясь не встречаться взглядами. Вика не выходила из комнаты, только иногда до Тамары доносился её приглушённый голос, дочка с кем-то говорила по телефону.
Вечером третьего дня, когда Тамара варила дешёвые сосиски на ужин, Вика вышла на кухню. Она была одета, причесана, но лицо её оставалось каменным.
— Мам, — сказала она холодным голосом.
Тамара вздрогнула от неожиданности.
— Что, Вика?
— Я подумала. Ты не хочешь работать, не хочешь брать кредит, не хочешь ничего делать. Значит, я сама найду деньги.
— Как? — Тамара отложила сосиску в сторону. — Ты еще не закончила девятый класс. Тебя никуда официально не возьмут.
— А я не официально, — Вика скрестила руки на груди. — Я на Авито посмотрю. Или ещё где. Но мне нужен стартовый капитал.
— Какой ещё капитал?
— У тебя в шкатулке, — Вика мотнула головой в сторону родительской спальни. — Серьги лежат, бабушкины. Золото, проба пятьсот восемьдесят пятая. Ты их всё равно не носишь.
Тамара побледнела. Это были не просто серьги. Это были серьги её матери, которые та привезла ещё из Риги в семидесятых. Ажурные, винтажные, с маленькими рубинами.
— Ты с ума сошла, — выдохнула Тамара. — Это память, единственное, что от бабушки осталось.
— А мне плевать на память! — голос Вики снова сорвался на визг. — Мне сейчас жить надо! А ты со своей памятью! Продадим, и будут деньги мне на выпускной, пока ты не можешь работу найти!
— Вика, это не обсуждается. Это святое.
— Святое у неё! — Вика презрительно скривила губы. — А я не святая? Твоя дочь не святая? Для тебя кусок металла дороже, чем я?
— Дело не в металле...
— А в чём? В том, что ты мне жизнь ломаешь? Ты хоть раз в жизни сделала так, чтоб мне хорошо было? Чтоб я, как все нормальные дети, на море съездила, в кафе посидела? Нет! Ты только и делаешь, что экономишь, копишь, да на свои дурацкие принципы ссылаешься!
Тамара молчала. Она чувствовала, как силы покидают её. Спорить с Викой было бесполезно, дочь не слышала ничего, кроме собственной обиды.
— Ладно, — вдруг спокойно сказала Вика. — Не хочешь помогать — не надо. Я сама найду, где взять. Только потом не плачь, что я не такая, как ты хотела.
Она развернулась и ушла к себе. Через минуту из комнаты донеслись звуки музыки, включенной на полную громкость.
В ту ночь Тамара долго не спала. Она ворочалась на кровати и думала, когда её маленькая дочка с косичками, которая просила почитать сказку на ночь, превратилась в это злое существо, готовое продать семейную память ради одного вечера в красивом платье.
Вика не врала. Она действительно решила действовать сама.
На следующее утро, пока мать ушла в центр занятости отмечаться, Вика открыла шкатулку. Серьги лежали на дне, завернутые в ватку. Она взяла их, покрутила в руках. Тяжелые, старомодные. Бабку она почти не помнила, та умерла, когда Вике было пять лет. Никакой особой связи девушка с этими серьгами не чувствовала.
— Память, — фыркнула она, пряча серьги в карман джинсов. — Памятью сыт не будешь.
Она надела кроссовки и вышла из дома. В городе было три ломбарда. В первом, на проспекте, ей дали всего три тысячи, сказав, что золото низкой пробы и камушки мелкие. Вика разозлилась и ушла. Во втором, в подворотне, сидел мрачный мужик с цепочкой на шее. Он долго крутил серьги, смотрел их на свет через лупу, потом назвал цену — пять с половиной.
— Это грабёж, — отрезала Вика. — Они бабушкины, старинные.
— Не такие уж и старинные, — лениво ответил мужик. — Лом, на переплавку. Хочешь — бери деньги, не хочешь — иди в комиссионку, может, дурака найдешь.
Вика забрала серьги и поехала в центр, в комиссионный магазин «Янтарь», где, по слухам, иногда брали антиквариат. Там сидела пожилая женщина в очках, похожая на старую учительницу. Она долго рассматривала украшение, потом тяжело вздохнула.
— Милая, это не ликвид. Максимум, что могу предложить — семь тысяч.
— Мне нужно сорок пять, — выпалила Вика.
— Сорок пять? — женщина сняла очки и уставилась на неё с недоумением. — За эти серёжки? Ты что, деточка? За эти деньги можно новые купить, с бриллиантами.
— Но мне срочно, — голос Вики дрогнул. — Очень надо.
— Срочно надо — бери семь, — отрезала женщина.
Вика вылетела из магазина, как ошпаренная. Она злилась на весь мир. На мать, которая не берет кредит, на ломбардщиков, которые предлагают копейки.
Домой она вернулась поздно вечером, злая и голодная. В кармане лежали всё те же серёжки и сто рублей, оставшиеся от проездных.
— Где ты была? — кинулась к ней Тамара. — Я чуть с ума не сошла, всех подруг твоих обзвонила!
— А тебе-то что? — буркнула Вика, скидывая кроссовки. — Ты же мне не помогаешь.
— Серьги где? — вдруг резко спросила Тамара, вглядываясь в лицо дочери. — Ты их взяла?
Вика замерла на секунду, потом демонстративно вытащила из кармана серёжки и швырнула их на тумбочку.
— На, подавись! За них копейки предлагают!
Тамара схватила серёжки и расплакалась. Вика смотрела на неё и не чувствовала ни жалости, ни стыда. Только раздражение.
— Ну чего ты ревешь? Целы твои цацки. А моя жизнь испорчена.
— Вика... — Тамара подняла на неё заплаканные глаза. — Ну что ты со мной делаешь? Я же люблю тебя.
— Не нужна мне такая любовь, — отрезала Вика и ушла в свою комнату.
Прошла неделя. В школе только и разговоров было, что о выпускном. Ленка, подруга Вики, постоянно звонила и щебетала о том, какой они заказали лимузин, какой фотограф будет, и что мальчики из 9 «Б» скинулись на крутого диджея.
— Вик, ну ты чего молчишь? — щебетала Ленка в трубку. — А ты какое платье наденешь? Ты вообще придешь?
— Приду, — цедила сквозь зубы Вика, — куда я денусь.
Она врала. Врала всем. Одноклассникам, классной руководительнице, которая составляла окончательные списки, Ленке. Она говорила, что мама обязательно оплатит. Она надеялась на чудо. На то, что мать одумается, найдёт деньги, украдёт, займёт, но сделает.
Но мать не одумывалась. Мать ходила мрачная, молчаливая, и каждый вечер сидела на сайтах вакансий.
В пятницу вечером, когда Вика в очередной раз бесцельно листала ленту в телефоне, глядя на фото счастливых выпускников прошлых лет, ей пришло сообщение от незнакомого номера.
«Привет, Вика. Это Паша, брат Ленки. Ленка дала твой номер. Говорит, ты паришься из-за бабла на выпускной. Могу помочь. Есть тема. Перезвони, если интересно».
Пашу, брата Ленки, Вика знала шапочно. Лет двадцать пять, вечно в кожанке, ездит на старой «БМВ», работает то ли в такси, то ли где-то ещё. Нормальный вроде парень, как-то подвозил их с Ленкой.
Вика, недолго думая, набрала номер.
— Алло, — раздался низкий голос.
— Паш, привет, это Вика. Что за тема?
— О, Викуля, привет, — голос стал бодрее. — Слушай, Ленка сказала, тебе бабла надо на выпускной. Сорок пять тысяч, да?
— Да, — осторожно ответила Вика. — А что?
— Короче, есть у меня левый заработок, — заговорил Паша вполголоса. — Для красивой девчонки. Сама понимаешь, работа не пыльная. За вечер можно нормально поднять.
Вика почувствовала, как внутри всё похолодело.
— Ты о чём? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да не ссы, всё цивильно, — засмеялся Паша. — Есть один клуб, «Атлантида» называется. Там по выходным тусовки для взрослых дядек. Нужны молодые, симпатичные девчонки, чтоб с ними за столиками сидели, шампанское пили, разговаривали. Ну, и если кто-то из них предложит продолжить вечер, это уже твое дело. Это по желанию. Только посидеть и поулыбаться — уже два косаря за ночь плюс процент с напитков.
Вика молчала. В голове крутились картинки из дешёвых сериалов.
— Я не про.ститутка, — выпалила она наконец.
— Да кто говорит? — Паша даже обиделся вроде. — Дело хозяйское. Просто сидишь, красивая, пьёшь сок. Дядьки любят, когда рядом молоденькие. Им приятно, а тебе деньги. Никто тебя насиловать не будет. Клуб приличный, охрана серьёзная.
— А если они... ну, это... — Вика замялась, подбирая слова.
— Если клиент наглеть начнёт, ты просто встаёшь и уходишь, — терпеливо объяснял Паша. — Или охрану зовёшь. Там всё чётко. Но вообще, там дядьки солидные, бизнесмены. Им проблемы с ментами не нужны. Ну так чё? Если хочешь, в эти выходные познакомлю с администратором. Там девочки наши, с района, всё под присмотром.
Вика кусала губы. Сумма в сорок пять тысяч стояла перед глазами. Выпускной, красное платье, вспышки фотокамер, она в центре внимания. Или унизительное сидение дома, пока все одноклассники будут веселиться, а Ленка будет выкладывать сторис.
— Я подумаю, — сказала она тихо.
— Думай, — легко согласился Паша. — Только быстро. Места разбирают. Напиши завтра до обеда.
Он отключился. Вика отложила телефон и уставилась в потолок. В груди боролись страх, стыд и отчаянная, бешеная решимость.
В воскресенье вечером Тамара сидела на кухне и перебирала бумаги. Она нашла работу — уборщицей в торговом центре, за пятнадцать тысяч в месяц. Этого едва хватало на коммуналку и еду, не говоря уже о накоплениях. Она чувствовала себя загнанной в угол.
Входная дверь хлопнула. Вошла Вика. Тамара подняла голову и обомлела. Дочь была вызывающе накрашена: ярко-красная помада, толстый слой тоналки, густо подведённые глаза. От неё пахло духами.
— Ты где была? — спросила Тамара, чувствуя неладное.
— Гуляла, — буркнула Вика, проходя на кухню. Она открыла холодильник, достала бутылку воды и жадно выпила полбутылки.
— С кем?
— А тебе какая разница? — огрызнулась Вика.
Тамара встала и подошла к дочери. Она взяла её за подбородок, повернула к свету. Под тоналкой, на скуле, виднелся странный красноватый след.
— Это что?
— Ничего, — Вика дёрнулась и вырвалась. — Упала.
— Вика, — голос Тамары дрогнул. — Ты мне скажи, что происходит? Ты где была?
Вика молчала, глядя в пол.
— Ты с Пашей была? — вдруг спросила Тамара. — С Лениным братом? Я видела его машину у подъезда вчера.
Вика вздрогнула и подняла голову. В глазах её мелькнула паника.
— Не твоё дело.
— Моё, — твёрдо сказала Тамара. — Ты моя дочь. И пока тебе восемнадцати нет, я за тебя отвечаю. Откуда у тебя синяки на лице?
— Сказала, упала! — заорала вдруг Вика. — Отстань от меня! Ты сама виновата! Если бы ты дала денег, мне не пришлось бы...
Она осеклась, но было поздно.
— Не пришлось бы что? — тихо, страшно тихо спросила Тамара. — Что ты сделала, Вика?
Вика закрыла лицо руками и разрыдалась. Она рыдала громко, навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку. Плечи её тряслись. Тамара стояла рядом, не зная, что делать. Потом медленно, осторожно, обняла дочь.
— Расскажи мне, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не ругаюсь. Я просто хочу понять.
Сквозь всхлипы, сбивчиво, путаясь в словах, Вика рассказала про «Атлантиду». Про Пашу. Про то, что нужно было просто сидеть и улыбаться. Про толстого дядьку в пиджаке, который сначала заказал шампанское, потом полез целоваться, а когда она оттолкнула, ударил по лицу. Прибежала охрана, дядьку вывели, но администратор сказал, что Вика «не справляется с обязанностями» и денег за вечер не дал.
— Он меня за грудь схватил, мам, — шептала Вика, уткнувшись матери в плечо. — Я испугалась. Я думала, он меня... а Паша сказал, что я сама виновата, надо было терпеть, потому что клиент важный.
Тамара погладила дочь по голове.
— Всё, — сказала она твёрдым голосом. — Больше ты туда ни ногой. Ты меня слышишь?
— А выпускной? — прошептала Вика, поднимая заплаканные глаза.
— Да плевать на этот выпускной, — отрезала Тамара. — Это просто вечеринка, один единственный день. Ну чего ты так на нем зациклилась?
Прошло три дня. Вика почти не выходила из комнаты. В школу ходила, но возвращалась молчаливая, закрывалась и включала музыку. С матерью не разговаривала. На все попытки Тамары завести разговор отвечала односложно или просто уходила в свою комнату, демонстративно хлопая дверью.
Тамара металось между чувством вины и отчаянием. Она пыталась найти ещё работу, звонила по объявлениям, но везде требовали или образование, которого у неё не было, или молодость.
В четверг вечером раздался звонок в дверь. Тамара открыла — на пороге стояла незнакомая женщина, примерно её лет, хорошо одетая, с укладкой и маникюром.
— Здравствуйте, — сказала женщина уверенным голосом. — Я мама Лены, Подгорной. Мы с вами на родительских собраниях встречались.
Тамара напряглась. У Лены была очень обеспеченная семья, девушка всегда была одета с иголочки.
— Очень приятно, — осторожно сказала Тамара. — Проходите.
— Я на минуту, — женщина прошла в прихожую, окинула взглядом обшарпанные стены, старый коврик. В глазах её мелькнуло что-то похожее на брезгливость, но она быстро справилась с собой.
— Я по поводу выпускного, — начала она без предисловий. — Лена рассказала, что у Вики проблемы с оплатой, что вы попали в сложную ситуацию.
Тамара почувствовала, как краснеет. Ей было стыдно. Стыдно за свою квартиру, за халат, за то, что чужая женщина стоит здесь и говорит о её нищете.
— Да, — тихо сказала она. — Меня сократили. Я не могу сейчас...
— Я понимаю, — перебила женщина. — Я пришла предложить помощь. Мы с мужем готовы оплатить Вике выпускной. Полностью.
Тамара опешила.
— Зачем? — вырвалось у неё.
Женщина слегка поморщилась, будто вопрос был неуместным.
— Лена и Вика дружат. Лена переживает. Да и вообще, девочка должна быть на празднике. Это же событие на всю жизнь. Пусть ребёнок порадуется.
Тамара стояла, не зная, что сказать. С одной стороны — предложение было спасением. С другой — внутри что-то противно ёкало. Благотворительность. Подачка.
— Я не знаю... — начала она.
— Да что тут знать? — женщина достала из сумочки конверт. — Вот здесь деньги, передайте их Вике. Пусть купит платье, прическу, всё что надо.
Она протянула конверт. Тамара машинально взяла его.
— Спасибо, — выдавила она. — Большое спасибо. Мы вернём...
— Не надо возвращать, — отрезала женщина. — Это подарок. Пусть девочка повеселится.
Она развернулась и вышла, даже не попрощавшись как следует. Тамара осталась стоять в прихожей с конвертом в руках.
Когда Вика вышла на кухню за водой, Тамара протянула ей конверт.
— Держи. На выпускной.
Вика взяла конверт, заглянула внутрь. Глаза её расширились.
— Откуда? — спросила она подозрительно.
— Ленкина мама принесла. Сказала, подарок.
Вика замерла. Она смотрела то на деньги, то на мать. В глазах её читалась сложная гамма чувств: удивление, радость, и... что-то ещё. Что-то нехорошее.
— Подарок? — переспросила она медленно. — Просто так?
— Просто так, — кивнула Тамара. — Сказала, вы с Ленкой дружите, пусть ребёнок повеселится.
Вика молчала долго. Потом вдруг губы её скривились.
— Значит, чужие люди меня пожалели, — сказала она тихо. — Чужая тётка принесла деньги. А ты...
— Что я? — Тамара похолодела.
— А ты даже не пыталась заработать. Сидела тут, телевизор смотрела, пока я к этим уродам ходила! — Вика сжала конверт. — Тебе стыдно должно быть, что чужие люди за твоего ребёнка платят!
— Вика...
— Замолчи! — заорала Вика. — Не хочу тебя слушать! Ты всё испортила! Ты всегда всё портишь!
******
Выпускной состоялся двадцать пятого мая. Вика пошла. Она надела красное платье, сделала причёску «как у той блогерши» и выглядела сногсшибательно.
Тамара сидела в своей комнате и слушала, как затихают шаги дочери на лестнице. Потом встала, подошла к шкатулке, открыла её. Серьги лежали на месте. Она взяла их в руки, покрутила, потом снова положила. В груди было холодно.
Ночь тянулась бесконечно. Тамара не ложилась, сидела и смотрела на часы. В два ночи она набрала Вику — абонент недоступен. В три — то же самое. В половине пятого она уже не находила себе места, ходила по квартире кругами, как зверь в клетке.
Вика вернулась в седьмом часу утра. Рассвет уже серел за окнами, когда хлопнула входная дверь. Тамара выскочила в коридор.
Дочь была сильно пьяна. Красное платье сидело криво, причёска растрепалась, тушь потекла по щекам чёрными дорожками. От неё разило перегаром и сигаретами.
— Где ты была? — кинулась к ней Тамара. — Я с ума сошла! Почему трубку не берёшь!
Вика посмотрела на неё мутным, тяжёлым взглядом. Губы её растянулись в пьяной, злой усмешке.
— А тебе какое дело? — выговорила она заплетающимся языком. — Веселилась я, танцевала. Ты же хотела, чтоб я повеселилась. Всё пучком. Было весело. А ты... ты сиди здесь, как всегда. Нищая, старая, никчёмная.
— Вика, — голос Тамары дрогнул. — Не надо так.
— А как надо? — заорала вдруг Вика, срывая голос.
Она оттолкнулась от стены, шатаясь, прошла в свою комнату и захлопнула дверь. Из-за двери донесся грохот.
Тамара вернулась на кухню, села на табуретку и обхватила голову руками. За окном просыпался город. Где-то за стеной засопела пьяная дочь.
Женщина вдруг вспомнила, как Вика в пять лет нарисовала открытку к Восьмому марта — корявый тюльпан и подпись печатными буквами: «Мама самая лучшая». Открытка до сих пор лежала в шкатулке, под серьгами.
Из комнаты донесся пьяный, счастливый голос — Вика кому-то звонила, наверное, Ленке, и сквозь дверь было слышно обрывки фраз:
— ...такой отрыв был... да... классное платье?... а она тут сидит... старая карга...
Тамара закрыла глаза. Она поняла вдруг одну простую вещь: ничего уже не будет как прежде. Той маленькой девочки, которая рисовала тюльпаны, больше нет. А та, что сейчас за стеной, — это взрослый, злой человек, которому мама больше не нужна. Разве что, как источник денег. Но денег нет.
Она достала из шкатулки старую открытку с тюльпаном, посмотрела на неё долгим взглядом, потом аккуратно разорвала пополам и бросила в мусорное ведро.
Через месяц Вика уедет поступать в другой город. Она уедет и не позвонит. Тамара будет ждать. Будет писать сообщения, на которые получать сухие односложные ответы: «ок», «норм», «пока».