С Игорем мы познакомились, когда мне было двадцать четыре. Он — красивый, уверенный, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Из тех мужчин, за которыми хочется идти, не спрашивая куда.
Мы поженились через год. Родилась Настя, потом Кирилл. Я ушла с работы — он попросил. Сказал: «Люда, зачем тебе работать? Я обеспечу. Ты — мой тыл.»
И я стала тылом. Надёжным, тёплым, невидимым.
Я готовила, стирала, возила детей на кружки, делала с ними уроки, встречала мужа с горячим ужином. Я была идеальной женой — по крайней мере, мне так казалось.
Игорь рос по карьерной лестнице. Стал коммерческим директором в крупной торговой компании. Корпоративы, командировки, деловые ужины. Я не ревновала. Даже мысли не допускала. За семнадцать лет он ни разу не дал мне повода. Ни одного взгляда в сторону, ни одного подозрительного звонка, ни одного чужого волоса на рубашке.
Или давал — а я просто не хотела видеть. Теперь уже не узнаю...
Всё началось с мелочей. Знаете, женщины замечают не измену — они замечают изменения.
Игорь стал иначе пахнуть. Нет, не чужими духами — это было бы слишком банально. Он стал пользоваться новым гелем для душа. Сменил одеколон, начал ходить в спортзал, хотя до этого годами отшучивался: «Мой спорт — это подъём с дивана.»
Потом — телефон. Раньше он бросал его где попало: на кухонном столе, на тумбочке, даже в ванной. Теперь он всегда носил его с собой. Даже в туалет. Даже в душ. Как будто этот телефон стал частью тела — шестым пальцем, дополнительным органом.
Однажды ночью я проснулась от тихого свечения и увидела, как он сидит на краю кровати и быстро набирает сообщение. Экран освещал его лицо, и на этом лице была улыбка. Та самая — с ямочками. Только эта улыбка предназначалась не мне. Он улыбался так, как не улыбался мне уже лет пять — открыто, нежно, с какой-то мальчишеской радостью.
Я закрыла глаза и сделала вид, что сплю. Сердце колотилось так, что казалось — он услышит.
Не услышал...
Через пару недель Игорь обронил за ужином:
— У нас новая сотрудница в отделе. Алина. Толковая девчонка, хорошо разбирается в закупках.
Я кивнула, подливая ему чай. Он никогда раньше не рассказывал о «толковых девчонках» на работе. За семнадцать лет я слышала о Петровиче, о Михалыче, о Семёне из логистики, о Наталье Павловне из бухгалтерии — но ни об одной из них он не говорил с таким светом в голосе.
Потом Алина стала появляться в разговорах всё чаще. «Алина предложила интересное решение.» «Алина разрулила ситуацию с поставщиком.» «Алина задержалась со мной на работе, мы доделывали проект.»
Алина, Алина, Алина. Это имя звучало в нашем доме чаще, чем имена наших детей.
Я слушала, а внутри что-то тихо ломалось, как тонкий лёд весной.
Это случилось в обычный четверг. Игорь уехал на работу, забыв свой планшет на зарядке. Планшет, синхронизированный с телефоном.
Я не собиралась подглядывать. Я просто хотела выключить его, чтобы не тратил электричество. Но экран загорелся, и я увидела уведомление.
«Котик, я скучаю. Вчера было невероятно. Жду повторения.» И смайлик с поцелуем...
Отправитель — «Алина закупки».
У меня перехватило дыхание. Руки задрожали. Я села на пол прямо в коридоре — ноги просто подкосились — и сидела так минут двадцать, глядя в одну точку на обоях.
Знаете, что самое странное? Первая мысль была не «как он мог». Первая мысль была — «значит, я была права». Все эти недели, пока я говорила себе «не выдумывай», «не накручивай», «ты же доверяешь ему» — я знала. Где-то глубоко, на уровне интуиции, на уровне тела — я знала. Просто не хотела верить.
А потом пришла вторая мысль. И третья. И сотая. Они обрушились лавиной: когда это началось? Где они встречаются? Он говорит ей, что любит? Он целует её так же, как целовал меня? Он вообще ещё целует меня? Когда он в последний раз меня целовал — по-настоящему, не чмокая в макушку на бегу?
Я не помнила. И от этого стало страшнее всего.
Потом что-то внутри меня щёлкнуло. Как выключатель. Слёзы высохли, не успев пролиться. Я не заплакала. Не закричала. Не набрала его номер, чтобы устроить истерику.
Я встала, аккуратно поставила планшет обратно на зарядку и пошла варить кофе.
Мне нужна была ясная голова.
Следующие две недели я вела себя как обычно. Готовила, убирала, улыбалась, целовала мужа перед уходом на работу. Спала с ним в одной кровати. Слушала, как он дышит во сне. Иногда он бормотал что-то — я прислушивалась, но имён не разбирала.
Снаружи — та же Люда. Та же жена, та же мать, тот же фартук, тот же половник.
Но внутри работал холодный, расчётливый механизм. Впервые за семнадцать лет мой мозг был занят не рецептами и расписанием кружков, а стратегией.
Я узнала об Алине всё. Соцсети — великая вещь. Ей было двадцать семь лет. Длинные каштановые волосы, пухлые губы, фотографии из спортзала и ресторанов. Ухоженная, модная, свободная. На некоторых фото я узнала ресторан, в котором Игорь якобы «ужинал с партнёрами» — тот самый итальянский на набережной, куда он меня за последние годы ни разу не сводил.
Я проверила наши банковские выписки. Приложение — великая вещь. Ювелирный магазин — серьги за 48 тысяч. Для сравнения: на мой день рождения в марте он подарил мне набор кастрюль. Хорошие кастрюли, да. Но — кастрюли. Цветочный магазин — доставка по адресу, который точно не был нашим домом. Бронирование в загородном отеле «Сосновый бор» — на те самые выходные, когда он «ездил на объект», а я стирала его рабочие рубашки и радовалась, какой у меня трудолюбивый муж.
Всё складывалось в картину. Чёткую, яркую, тошнотворную.
Однажды ночью я лежала рядом с ним и думала: «Вот эти руки, которые обнимают меня, — они обнимают и её. Вот эти губы — они целуют и её. Вот это тело — оно принадлежит и ей тоже. А может, уже только ей...»
Я не заплакала. Я составила план.
Вот тут начинается самое интересное. То, чего Игорь точно не ожидал.
В пятницу за ужином я сказала — легко, между делом, как будто вспомнила о пустяке:
— Слушай, ты столько рассказываешь про эту Алину. Она прямо палочка-выручалочка. Может, пригласим её к нам на ужин в субботу? Хочу познакомиться с человеком, который так помогает моему мужу.
Игорь замер с вилкой на полпути ко рту. Повисла пауза. Я видела, как у него в голове бешено заработал калькулятор: опасно — не опасно, подвох — не подвох, знает — не знает.
— Зачем? — спросил он осторожно. Голос ровный, но вилка чуть дрогнула.
— Ну как зачем? Ты же сам говорил, что она одна в городе, ни друзей, ни родных. Мне несложно накрыть стол. К тому же, мне интересно — ты столько о ней рассказываешь, а я даже в глаза человека не видела. Неудобно как-то. Она, наверное, думает, что у тебя жена — затворница какая-то.
Он положил вилку. Откашлялся. Потёр переносицу — жест, который я знала наизусть. Он так делал, когда его загоняли в угол.
— Люд, я не думаю, что это хорошая идея. Она может быть занята. И вообще — зачем смешивать работу и дом.
— С каких пор ты против гостей? — я улыбнулась. — Раньше мы постоянно звали твоих коллег. Помнишь, как Петровичи у нас Новый год встречали? Ты ещё жарил утку. А когда Семёну из логистики жена изменила — он вообще у нас неделю жил. Ты сам его притащил. Сказал — «друг в беде, Люда, накорми».
— Это другое…
— Почему другое?
Он не нашёл что ответить. И я увидела это — секундное замешательство в его глазах. Ему нечем было крыть. Любой отказ выглядел бы подозрительно. Любое «нет» стало бы признанием. Если она просто коллега — почему нельзя позвать её на ужин? Мы десятки раз принимали его коллег. Это нормально. Это обычно. Это то, что делают нормальные семьи.
Я нанесла финальный удар — мягко, почти нежно:
— Или… тебе неудобно по какой-то причине?
Пауза длилась три секунды. Три секунды, в которые решалось всё.
— Нет, конечно, — он натянул улыбку. Ямочки на щеках появились, но глаза были стеклянные. — Хорошая идея. Я завтра спрошу у неё.
— Не утруждайся, — сказала я, намазывая масло на хлеб. — Я уже нашла её в соцсетях и написала сама. Представилась твоей женой, пригласила на субботний ужин. Она ответила — с удовольствием. Даже смайлик поставила. Милая девушка.
Вилка всё-таки упала. Звякнула о тарелку.
— Ты… написала ей?
— А что такого? Она же просто коллега. Ты сам говорил.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Открыто. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он семнадцать лет принимал за кротость.
Игорь допил компот молча. В тот вечер он ушёл в душ с телефоном и провёл там сорок минут. Я слышала через дверь, как шумит вода — но не слышала звука душа по телу. Он стоял и переписывался. Лихорадочно, наверняка. «Она знает? Не знает? Идти? Не идти? Отменить — подозрительно. Прийти — опасно.»
Они решили прийти.
Наивные.
В субботу утром я действовала чётко, как хирург во время операции.
Детей я отправила к маме. Позвонила, сказала: «Мам, можешь забрать Настю с Кириллом на выходные? Нам с Игорем нужно кое-что решить.» Мама замолчала на секунду, потом сказала: «Конечно. Пусть приезжают.» Она не задала лишних вопросов — она всегда чувствовала, когда я говорю «решить» особым тоном.
Потом я позвонила трём людям.
Первый звонок — нашему семейному юристу Виктору Андреевичу, который оформлял нам покупку квартиры. Я задала ему несколько вопросов о праве собственности, о разделе имущества при разводе, о том, что мне положено по закону. Его ответы меня воодушевили. Оказалось, что «тыл» имеет свои права. Большие права.
Второй звонок — Инне, моей лучшей подруге. Инна работала риелтором и знала всё про нашу недвижимость. Она же подсказала мне кое-что важное.
Третий звонок — Сергею. Но о нём позже.
Потом я приготовила лучшую лазанью в своей жизни. Четыре слоя пасты, домашний соус бешамель, фарш из телятины с итальянскими травами. Три часа работы. Руки помнили каждое движение — я готовила эту лазанью сотни раз. На дни рождения, на праздники, просто так — когда хотела порадовать Игоря. Он всегда говорил: «Люда, твоя лазанья — это то, ради чего стоит возвращаться домой.»
Теперь я готовила её в последний раз. Для него — в последний.
Накрыла стол на троих. Красивая льняная скатерть, свечи, бокалы для вина — те самые, хрустальные, которые мы привезли из Праги десять лет назад. Надела платье — тёмно-синее, приталенное, в котором Игорь когда-то в меня влюбился. Оно чуть жало в бёдрах — но я влезла. Мне было важно.
Посмотрела на себя в зеркало. Мне 41. Морщинки у глаз. Руки, огрубевшие от домашней работы. Бёдра, которые уже не влезают в джинсы десятилетней давности. Седой волосок на виске — один, но я его видела каждое утро.
Но в глазах горел огонь. Давно забытый, яркий, опасный. Я не видела этого огня с тех пор, как уволилась. С тех пор, как стала «тылом». Оказывается, он никуда не делся — просто ждал повода.
Игорь ходил по квартире как кот, которому наступили на хвост, но он пытается делать вид, что всё нормально. Поправлял рубашку, надушился новым одеколоном — потом спохватился и протёр шею влажным полотенцем. Надел часы, снял часы, надел снова. Дважды спросил:
— Люд, может, всё-таки отменим? Неудобно человека дёргать в выходной. У неё, наверное, свои планы.
— Поздно, дорогой, — отвечала я из кухни. — Лазанья уже в духовке. Да и некрасиво — я же сама пригласила. Что она обо мне подумает?
Он замолчал. Сел на диван. Достал телефон. Убрал телефон. Достал снова.
Я наблюдала за ним краем глаза и думала: вот так, значит, выглядит страх. Не мой — его. Семнадцать лет я боялась его потерять, а он боялся, что я узнаю.
Звонок в дверь раздался в семь вечера. Ровно в семь — пунктуальная девочка.
— Я открою! — крикнула я из кухни, вытирая руки.
Игорь уже метнулся к двери, но я оказалась быстрее. Мягко отодвинула его плечом, улыбнулась ему: «Я же хозяйка» — и открыла.
Алина стояла на пороге с бутылкой вина и коробкой пирожных. Одета безупречно — узкая юбка-карандаш, шёлковая блузка цвета пыльной розы, из-под которой проглядывало кружевное бельё. На ногах — бежевые лодочки на каблуках, на которых я бы сломала шею ещё в подъезде. В ушах — серёжки. Я узнала их мгновенно. Белое золото, капельки с фианитами. Те самые, за 48 тысяч из нашего семейного бюджета.
Она была красивой. По-настоящему красивой. И молодой. Двадцать семь. Когда мне было двадцать семь, я кормила Настю грудью и не спала третий месяц подряд. Мои серёжки стоили 800 рублей — я купила их сама на распродаже в торговом центре.
— Людмила? Здравствуйте! — она протянула мне ухоженную руку с идеальным маникюром и улыбнулась. Белые зубы, ни тени смущения. Ни малейшей. Стоит на пороге дома женщины, чьего мужа уводит, — и улыбается, как подружка на девичнике. Актриса. Хорошая актриса.
Но я была лучше. У меня было семнадцать лет практики.
— Алина! Наконец-то! Столько слышала о вас! — я обняла её, как родную. Почувствовала, как она на секунду напряглась — видимо, не ожидала такого... — Проходите, проходите. Дома только мы — дети у бабушки, так что посидим спокойно.
Игорь стоял за моей спиной и, кажется, не дышал. Я чувствовала его взгляд затылком — тяжёлый, настороженный, ищущий подвох.
Я забрала у Алины вино, заглянула на этикетку — приличное, тысячи за две. Видно, что старалась произвести впечатление. Или Игорь проконсультировал — он в винах разбирался.
— О, отличный выбор! — сказала я. — Игорь, открой, пожалуйста. Штопор на месте — ты знаешь.
Игорь взял бутылку негнущимися пальцами и ушёл на кухню. Я осталась с Алиной один на один в прихожей. На две секунды наши глаза встретились.
Она смотрела на меня оценивающе. Я видела этот взгляд — быстрый, скользящий, профессиональный: фигура, лицо, платье, руки, причёска. Она сравнивала. Сравнивала себя со мной и, очевидно, находила результат удовлетворительным. В её глазах мелькнуло что-то вроде облегчения — мол, понятно, почему он ищет на стороне. Обычная тётка в тёмно-синем платье, которое жмёт в бёдрах.
Я улыбнулась ей так тепло, так по-матерински, что она окончательно расслабилась.
Это была ее ошибка.
За столом я была идеальной хозяйкой. Подливала вино, подкладывала лазанью, задавала вопросы. Много вопросов. Правильных вопросов.
— Алина, расскажите о себе! Вы местная?
— Нет, я из Саратова. Переехала полтора года назад.
— Одна в чужом городе — это непросто. Есть кто-то близкий здесь? Друзья, молодой человек?
Микропауза. Быстрый взгляд в сторону — не на Игоря, нет, она была осторожна. Просто в сторону.
— Нет, пока одна. Работа занимает всё время.
— Понимаю. Игорь тоже много работает. Иногда до позднего вечера. Иногда — по выходным. Бывает, уезжает на объекты — на целые выходные пропадает. Правда, дорогой?
— Угу, — буркнул Игорь в тарелку. Он ел механически, не чувствуя вкуса. Лучшая моя лазанья — а он даже не заметил.
Я вела разговор как дирижёр ведёт оркестр. Лёгкие, непринуждённые темы — но каждая фраза была иголкой, которую я аккуратно втыкала в нужное место.
— Алина, а где вы живёте? Далеко от работы?
Она назвала район. Тот самый район, куда цветочный магазин доставлял букеты.
— О, хороший район! Там рядом этот ресторанчик итальянский на набережной — мы с Игорем когда-то туда ходили. Правда, давно уже. Игорь, когда мы там были в последний раз?
— Не помню, — он не поднял глаз.
— А я помню. Лет пять назад. На мой день рождения. Тебе ещё рыба не понравилась.
Я повернулась к Алине:
— А вы бывали там? Рекомендую. По четвергам у них, кажется, живая музыка.
Алина подавилась вином. Закашлялась. Промокнула губы салфеткой. На белой ткани остался отпечаток красной помады.
— Не бывала, — сказала она хрипло. Врала. Я знала, что врала. У неё в Instagram были фотографии оттуда.
— Ну ничего. Может, Игорь вас сводит. Он же любит итальянскую кухню. Правда, дорогой? Ты вообще любишь всё итальянское. Лазанью, пасту, тирамису…
— Люда, хватит, — Игорь поставил бокал слишком резко. Вино плеснуло на скатерть. — Давай о чём-нибудь другом.
— Конечно, дорогой. Кстати, о другом — Алина, серёжки у вас какие красивые! Обожаю белое золото. Подарок?
Она машинально тронула мочку уха. Заколебалась.
— Да, подарок.
— Молодой человек подарил? Ой, простите — вы же сказали, что одна. Значит, сами себя порадовали? Правильно. Женщина должна баловать себя. Я вот, к сожалению, на украшения не трачусь. Всё в семейный бюджет уходит. Дети, ипотека, кружки… Знаете, сколько сейчас кружки стоят? У Кирилла одна математика — восемь тысяч в месяц.
Все молчали.
— Ну что, — я встала из-за стола. — Десерт? Я приготовила тирамису. Алина, вы ведь любите тирамису?
Она посмотрела на меня удивлённо:
— Откуда вы знаете?
— Интуиция, — улыбнулась я и пошла на кухню.
На самом деле — из её Instagram, где она каждую вторую неделю выкладывала тирамису из одного и того же итальянского ресторана. Того самого, куда мой муж водил её по четвергам.
Когда я вышла на кухню, Игорь рванул за мной. Схватил за локоть, развернул к себе.
— Люда, — зашептал он, — что ты делаешь? Зачем ты задаёшь ей такие вопросы? Про серёжки, про ресторан?
— Какие — такие? — я невинно моргнула. — Я просто общаюсь с твоей коллегой. Это же я её позвала. Мне интересно. Ты же хотел, чтобы я с ней познакомилась? А, нет — это я хотела. Ну, в любом случае, гостья в доме.
— Мне кажется, ей пора домой. Она устала.
— Мне кажется, ей стоит остаться на десерт. Я три часа готовила. Будет невежливо.
Он посмотрел на меня — и впервые за вечер в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный, первобытный. Он вдруг понял, что не контролирует ситуацию. Что, может быть, никогда и не контролировал. Что эта женщина — его жена, тихая, покладистая, удобная — сейчас ведёт партию, а он — пешка.
Я достала тирамису из холодильника. И папку.
Обычную пластиковую папку, синюю, канцелярскую. Положила её на поднос рядом с десертом.
Мы вернулись за стол. Алина сидела прямая, как струна. Тоже почуяла — что-то не так...
Я поставила тирамису. Рядом положила папку.
— Тирамису, Алина? Знаете, как переводится «тирамису» с итальянского?
— Нет…
— «Подними меня вверх». Или — «вознеси меня». Красиво, правда? А вот что вы сейчас услышите — не очень красиво. Но зато честно. Впервые за долгое время в этом доме будет честно.
Я открыла папку и начала выкладывать документы и зачитывать. По одному. Не торопясь.
Первый лист — распечатка банковских выписок. Ювелирный магазин — серьги, 48 000 рублей, дата покупки подчёркнута. Цветочный магазин — четыре доставки по адресу в Алинином районе. Загородный отель «Сосновый бор» — три бронирования за два месяца. Ресторан на набережной — каждый четверг, счета по 5–8 тысяч.
Игорь уставился на бумагу и стал серым. Того цвета, которого живые люди быть не должны.
Второй лист — скриншоты переписки с планшета. «Котик, я скучаю.» «Вчера было невероятно.» «Когда жена уедет — приеду с ночёвкой.» И ещё с десяток сообщений, которые при детях такое читать нельзя. Благо, детей за этим столом не было.
Алина резко встала. Стул упал — она не стала его поднимать.
— Присядьте, — сказала я. — Мы ещё не закончили.
Третий лист — выписка из Росреестра. Наша квартира оформлена на меня. Игорь сам так решил при покупке, восемь лет назад. Инна, моя подруга-риелтор, подсказала мне проверить. Тогда он хотел казаться щедрым: «Люда, пусть будет на тебя — мне для семьи ничего не жалко.» Теперь это играло против него.
Четвёртый лист — заключение юриста о разделе имущества. Квартира — моя. Машина, купленная в браке, — делится. Дача, оформленная на свекровь, — не делится, но свекровь, как выяснилось, на моей стороне. Она мне позвонила сама, когда я начала осторожно расспрашивать. Оказалось, мама Игоря давно что-то подозревала. «Людочка, — сказала она, — если мой сын оказался дураком — это не значит, что ты должна за это платить. Дача — твоя. Я перепишу.»
Я чуть не расплакалась тогда.
Пятый лист — заявление о разводе. Уже заполненное. Чёрной ручкой, аккуратным почерком. Оставалось только поставить дату.
В комнате стояла мёртвая тишина. Только часы тикали на стене. Те самые часы, которые мы купили вместе на третью годовщину свадьбы. Они отсчитывали секунды. Последние секунды нашего брака.
— Люда… — начал Игорь.
— Подожди, — остановила я его. — Я ещё не закончила.
Я повернулась к Алине. Она стояла, прижимая сумочку к груди, как щит. Вся её красота, весь лоск, вся уверенность — слетели, как пудра под дождём. Передо мной стояла испуганная двадцатисемилетняя девочка, которая впервые поняла, что игра закончилась. И не в ее пользу.
— Я не собираюсь на вас кричать, — сказала я спокойно. — Я не буду бить посуду и таскать вас за волосы. Это не мой стиль. Но я хочу, чтобы вы кое-что поняли.
Я показала на серёжки в её ушах.
— Эти серьги куплены на деньги, которые мой муж зарабатывал, пока я семнадцать лет бесплатно вела его дом, растила его детей и гладила его рубашки. За семнадцать лет я ни разу не купила себе украшение дороже тысячи рублей. Потому что — бюджет. Дети. Ипотека. А мой муж тратил этот бюджет на то, чтобы другая женщина чувствовала себя особенной.
Алина молчала. Её нижняя губа дрожала.
— Вы знали, что он женат. Вы знали, что у него двое детей. Вы пришли в его дом — в мой дом — и сидели за столом, за которым его дочь делает уроки. Вы ели из тарелки, которую я мыла. Вы улыбались мне и думали — что? Что я дурочка? Что я слепая? Что я настолько привыкла быть удобной, что ничего не замечу?
Я сделала паузу.
— Может, вы были правы. Может, я и правда слишком долго была удобной. Но не сегодня.
Алина наконец заговорила. Тихо, почти шёпотом:
— Он говорил, что между вами давно ничего нет. Что вы живёте вместе только ради детей. Что вы его не понимаете.
— Конечно, говорил, — кивнула я. — А что ещё он мог сказать? «Знаешь, Алина, у меня прекрасная жена, которая посвятила мне всю жизнь, но мне просто захотелось чего-то новенького»? Это звучит не так романтично, правда?
Алина перевела взгляд на Игоря. Он сидел, уставившись в скатерть. Не поднимал глаз. Не защищался. Не объяснялся. Просто сидел, как человек, у которого внезапно отключили звук.
— Игорь, — позвала она. — Скажи что-нибудь.
Он молчал.
— Вот видите, — сказала я Алине. — Он молчит. Он всегда молчит, когда неудобно. Семнадцать лет я принимала это молчание за сдержанность. За мужскую силу. А это просто трусость. Обычная, банальная трусость.
Игорь наконец поднял голову и ударил кулаком по столу. Бокалы звякнули. Красное пятно вина на скатерти расползлось шире.
— Люда, прекрати! Ты нарочно всё это устроила! Ты позвала её сюда, чтобы унизить!
— Нет, Игорь. Я позвала её сюда, чтобы ты посмотрел в глаза нам обеим одновременно. Потому что ты привык жить в двух мирах. Здесь — послушная жена с лазаньей. Там — молодая любовница с тирамису. И никогда эти миры не пересекались. Тебе было удобно. А мне — нет. Больше нет!
И тут раздался звонок в дверь.
Игорь посмотрел на меня. Алина — на дверь. Я спокойно пошла открывать.
На пороге стоял Сергей. Мой старший брат. Бывший военный, полтора метра в плечах, с лицом человека, который не привык шутить. Короткая стрижка, тяжёлые руки, спокойные глаза. За ним стояла его жена Таня с пустыми сумками — большими хозяйственными сумками в клеточку.
— Привет, Люд, — сказал Сергей. — Ты звала — я приехал.
— Заходите. Поможете мне собрать вещи Игоря.
Сергей зашёл, окинул взглядом гостиную — стол, свечи, бокалы, опрокинутый стул, папку с документами, бледную Алину, серого Игоря. Картина была красноречивее любых слов.
— ЗдорОво, Игорь, — сказал он ровно. — Давно не виделись. Я смотрю, у вас тут ужин удался.
Игорь встал из-за стола. Он был на голову ниже Сергея и вдвое уже. Когда-то, на нашей свадьбе, Сергей обнял его и сказал: «Обидишь сестру — найду.» Все тогда засмеялись. Шутка. Тост. Традиция. Сейчас уже никто не смеялся.
— Это мой дом, — начал Игорь.
— Нет, — перебила я. — Это мой дом. Документы на столе. Можешь перечитать. Если нужна лупа — принесу.
Мы с Серёжей и Таней собрали вещи Игоря за сорок минут. Я знала этот гардероб наизусть — каждую рубашку, каждый свитер, каждую пару носков. Складывала аккуратно — по привычке. Руки делали то, что делали тысячи раз.
Две огромных сумки, папка с документами, коробка с инструментами. Семнадцать лет совместной жизни уместились в две хозяйственные сумки. Я думала, будет больше. Но оказалось, что мужчина занимает в доме гораздо меньше места, чем кажется. Основное пространство занимают его привычки, его капризы, его молчание и его враньё.
Алина ушла через три минуты после появления Сергея. Не попрощалась, не извинилась, не посмотрела в глаза. Просто схватила сумочку и каблуками — цок-цок-цок — застучала по лестнице вниз. Тирамису так и остался нетронутым. Вино — недопитым. Серёжки за 48 тысяч поблёскивали в её ушах. Я подумала: пусть забирает. Это не мои серёжки. Это цена, которую она заплатит потом — стыдом, каждый раз, когда будет их надевать.
Игорь стоял в прихожей и смотрел, как я складываю его вещи.
— Люда, мы можем поговорить? — его голос дрожал. Тот самый уверенный, красивый голос, которым он вёл переговорки и закрывал сделки — дрожал, как у мальчишки, которого поймали с поличным.
— Можем. Через адвоката.
— Это ты подстроила. Ты специально позвала её.
— Да. Потому что ты бы никогда не признался сам. Ты бы юлил и врал. Ты бы говорил «это просто коллега» и «ты всё выдумываешь». Ты бы заставил меня чувствовать себя сумасшедшей. Как заставлял все эти недели, когда я видела — видела! — что что-то не так, а ты смотрел мне в глаза и врал.
Он опустил голову.
— А дети? Ты подумала о детях?
Я остановилась. Положила рубашку. Повернулась к нему.
— Дети — это единственное, о чём я думала все эти семнадцать лет, Игорь. Каждый день, каждую минуту. Когда я отказалась от карьеры — ради детей. Когда я не спала ночами — ради детей. Когда я превратилась в прислугу — ради детей. И сейчас, когда я решила прекратить этот спектакль, — тоже ради детей. Потому что я не хочу, чтобы Настя выросла и считала нормальным, когда муж врёт тебе в лицо. И не хочу, чтобы Кирилл вырос и думал, что можно любить одну, а жить с другой.
В прихожей стало тихо. Даже Сергей, кажется, перестал дышать. Таня отвернулась к стене и тихо вытерла глаза.
— Мы разведёмся спокойно, — продолжила я. — Ты будешь видеться с детьми. Я не буду настраивать их против тебя. Но жить ты здесь больше не будешь.
Он взял сумки. Тяжело, неуклюже —они были набиты плотно. В дверях обернулся.
— Ты изменилась, Люда.
— Нет, Игорь. Я всегда была такой. Просто ты семнадцать лет смотрел сквозь меня и видел фартук, половник и чистые рубашки. А я — это не фартук. Я никогда не была фартуком. Ты просто не потрудился разглядеть.
Дверь закрылась.
Сергей с Таней остались на ночь. Мы сидели на кухне втроём, ели тирамису — не пропадать же добру — и пили чай.
Я впервые за месяц расплакалась. Не красиво, не киношно — а страшно, с всхлипами, с соплями, с трясущимися плечами.
— Ты молодец, Людка, — сказала Таня тихо, обнимая меня. — Я бы так не смогла.
— Смогла бы, — ответила я. — Любая смогла бы. Просто нужно перестать бояться. Мы столько лет боимся — остаться одни, не справиться, сломать семью. А семью-то уже сломали... Только не мы.
Сергей молчал. Только положил свою тяжёлую руку мне на плечо и сжал. Это было красноречивее любых слов.
Развод оформили за три месяца. Без скандалов, без битья посуды, без войны за имущество. Квартира осталась мне. Машину разделили — деньги пополам. Алименты он платил исправно, отдам ему должное.
Алина, кстати, его бросила через два месяца (я узнала от жены его коллеги, мы иногда созваниваемся). Оказалось, сорокатрёхлетний мужик со съёмной однушкой, привычкой разбрасывать носки и неспособностью сварить себе макароны ей не нужен. Романтика быстро заканчивается, когда вместо ресторана на набережной — пельмени из пачки за кухонным столом, покрытым клеёнкой.
А он звонил мне потом. Несколько раз. Сначала раз в неделю, потом — каждый день. Просил вернуться. Говорил, что осознал. Что она ничего не значила. Что это было помутнение. Что семья — главное. Что он изменится.
Ага, как же...
Через полгода перестал звонить. Видимо, наконец, понял, что я не вернусь.
Год спустя я вышла на работу. Зарплата небольшая, но зато это мои деньги. Впервые за семнадцать лет — мои.
Дочь сдала ЕГЭ на 94 балла. Сын занял первое место на городской олимпиаде по математике. Они всё поняли. Не сразу, не без слёз, не без ночных разговоров на кухне, не без вопроса «мама, а почему?», на который нет простого ответа. Но поняли. Настя сказала мне однажды, уже потом, через полгода: «Мам, я бы тоже так сделала.» И я обняла её и заплакала — в третий раз за этот год. Но это были другие слёзы.
Они справились. Мы справились.
Я иногда смотрю в окно и улыбаюсь.
Не потому что мне не больно. Больно. До сих пор иногда больно — особенно по воскресеньям, когда я по привычке достаю утюг и ловлю себя на мысли, что гладить больше некому. Или когда слышу, как соседи сверху смеются — вместе, вдвоём, как мы когда-то. Или когда сын забивает гол на тренировке и оборачивается на трибуну — ищет глазами отца, а видит только меня. Вот тогда — больно.
Но я улыбаюсь. Потому что знаю: я сделала всё правильно. Я не кричала, не умоляла, не цеплялась за человека, который перестал меня ценить. Я не устроила сцену в ресторане, не написала анонимку на его работу, не резала шины и не выкладывала переписку в интернет. Я не унижалась. Ни секунды.
Я просто пригласила нужного человека на ужин, приготовила лучшую лазанью в своей жизни, накрыла красивый стол — и подала на десерт правду.
Маргарита Солоницына