Вечернее солнце лениво золотило маковки берез, когда Мария, придерживая подол легкого ситцевого платья, быстро шла по тропинке к дому свекрови. В руках она несла тяжелую сумку — взяла дополнительную смену на почте, чтобы к выходным купить сыну новые сандалии. Костик рос не по дням, а по часам, и старые уже безжалостно жали пальцы.
Мария улыбалась, представляя, как обнимет своего семилетнего сынишку. Костик гостил у бабушки, Анны Петровны, всего пару дней, пока мать разрывалась между работой и огородом. Свекровь женщиной была строгой, «старой закалки», как говорили в деревне, но Маша всегда верила, что родная кровь — не водица, и внука она любит по-своему.
Подойдя к крыльцу, Мария услышала звонкий смех и шум из открытого окна веранды. Там собралась вся большая семья: старшая дочь Анны Петровны, вальяжная Елена, приехала из города с двумя дочками, а также младший сын со своей женой.
Маша хотела было постучать, но дверь оказалась приоткрыта. Она тихо шагнула в сени, намереваясь сделать сюрприз, но внезапно замерла, приросшая к месту.
На веранде за большим столом, накрытым накрахмаленной скатертью, сидели все. В центре стояла огромная миска с ванильным мороженым, которое уже начало подтаивать, превращаясь в сладкие белые озерца. Елена широкой ложкой раскладывала лакомство по креманкам.
— Мам, а мне еще варенья сверху! — капризно тянула младшая дочка Елены.
— Конечно, заинька, — ворковала Анна Петровна, пододвигая к внучке вазочку с густым малиновым джемом. — Кушайте, деточки, витамины, свежее все.
Мария невольно улыбнулась, ища глазами Костика. И нашла.
Сын стоял в самом углу веранды, у косяка двери. На нем была та самая старенькая майка, из которой он уже вырос, и короткие шорты. Мальчик стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и не отрываясь смотрел на стол. Маша увидела его профиль и похолодела.
Костик смотрел, как его двоюродные сестры с шумом поглощают холодное лакомство, как капля сока стекает по подбородку племянницы, и... он глотал слюни. Тяжело, судорожно, так, что на худенькой шее дергался кадык. Он не просил, не плакал, не тянул руку. Он просто стоял в тени, забытый всеми, и смотрел на этот праздник жизни, в котором ему не нашлось места.
— Мама, а Косте дашь? — вдруг спросила одна из девочек, скорее из любопытства, чем из жалости.
Анна Петровна даже не повернула головы в сторону внука.
— Обойдется, — отрезала она холодным тоном. — У него мать на почте работает, копейки получает, нечего его к изыскам приучать. Еще привыкнет к сладкому, потом требовать начнет. А Марии платить нечем. Пусть знает свое место. Да и вообще, он в деда своего пошел — такой же нескладный да молчаливый. Ешьте давайте, пока не растаяло.
Костик в этот момент снова сглотнул, и в его глазах, отражавших закатное солнце, Маша увидела не обиду — о, если бы это была просто обида! — она увидела там глубокое, взрослое понимание своей ненужности.
Сердце Марии словно сжала невидимая ледяная рука. Вся усталость после трудового дня, все желание быть вежливой и терпеливой испарились в одно мгновение. Внутри закипела такая ярость, какой она, тихая и кроткая Маша, никогда в себе не знала. Это была ярость волчицы, чьего детеныша посмели унизить.
Она с грохотом распахнула дверь веранды. Сумка с продуктами упала у порога, глухо звякнув банкой молока.
Тишина воцарилась мгновенно. Ложки замерли в воздухе. Елена поперхнулась мороженым, а Анна Петровна медленно, с достоинством, выпрямила спину.
— Маша? — удивленно вскинула брови свекровь. — А чего не стучишь? Заходи, коль пришла. Мы вот чай пьем... с десертом.
Мария не ответила. Она прошла через всю комнату, не глядя на роскошный стол, не глядя на родственников. Она подошла прямо к Костику. Мальчик вздрогнул и поднял на нее глаза, в которых за долю секунды промелькнул испуг — он боялся, что мама увидит его слабость.
— Пойдем, сынок, — голос Марии дрожал, но в нем была сталь.
— Мам... — прошептал мальчик. — Я просто смотрел...
— Пойдем. Домой пойдем. Прямо сейчас.
Мария взяла его за руку. Ручонка была холодной. Она развернулась к столу. Анна Петровна уже пришла в себя и поджала губы.
— Ты чего это, Марья, комедию ломаешь? — недовольно проворчала она. — Подумаешь, мороженое. Не велика ценность. Сел бы в углу, подождал, пока мы закончим, я бы ему, может, тарелку облизать дала.
Мария посмотрела свекрови прямо в глаза. В этот момент она больше не была той забитой невесткой, которая безотказно полола чужие грядки и терпела упреки.
— Тарелку облизать? — тихо, почти шепотом переспросила Маша. — Своему внуку? Родному сыну вашего покойного сына?
— Ну, так Степана-то нет, — вставила Елена, обмахиваясь салфеткой. — А мы на это мороженое деньги тратили, из города везли в сумке-холодильнике. Мама права, нечего приучать к тому, чего ты ему дать не можешь.
— Дать не могу? — Мария вдруг горько усмехнулась. — Вы правы. Я не могу дать ему такой злобы. И такой низости я ему тоже никогда не дам. Костя, забирай свои вещи.
— Да куда вы на ночь глядя-то? — всполошилась свекровь, в которой вдруг проснулось опасение — что соседи скажут, если увидят Марию с ребенком, уходящих в сумерках? — Переночуйте, завтра пойдешь. Костик, ну чего ты, иди вон, возьми сушку со стола.
Костик посмотрел на сушку, потом на мать. Его маленькое личико вдруг стало удивительно серьезным.
— Не надо, бабушка. Я не хочу. Мам, пойдем.
Они вышли из дома под ошеломленное молчание родственников. Мария вела сына за руку, почти бежала по тропинке, а слезы, которые она так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз. Они катились по щекам, горячие и соленые, обжигая лицо.
— Мамочка, не плачь, — Костик дернул ее за руку. — Мне совсем не хотелось этого мороженого. Правда. Оно, наверное, невкусное было. Химическое.
Мария остановилась, присела перед сыном на корточки и крепко прижала его к себе.
— Прости меня, мой золотой. Прости, что оставила тебя здесь. Клянусь тебе, слышишь? Клянусь, у тебя будет все самое лучшее. И никто, никогда больше не заставит тебя глотать слюни в углу.
Она поднялась, вытерла слезы рукавом и посмотрела на темнеющий горизонт. В голове созрел план. Безумный, дерзкий для деревенской женщины, но единственный верный.
— Мы не пойдем в наш старый домик, Костя. Точнее, пойдем, но ненадолго. Мы уезжаем.
— Куда, мамуля?
— В жизнь, сынок. Туда, где нас будут ценить.
В ту ночь Мария не спала. Она собирала небольшой чемодан. Вещей было немного, но каждая была пропитана памятью. Она достала из тайника за иконой небольшую шкатулку — там лежало единственное украшение, оставшееся от ее матери: тяжелое золотое кольцо с маленьким красным камнем. Она берегла его на самый крайний случай.
Этот случай настал.
Рано утром, когда туман еще устилал низины, Мария с сыном стояли на перроне. Старая электричка, скрипя тормозами, подошла к платформе. Мария обернулась на деревню, где осталась ее молодость, ее горести и ее обидчики. Она не чувствовала ненависти — только странную, звенящую пустоту и решимость.
— Мам, а в городе тоже есть мороженое? — тихо спросил Костик, забираясь на высокую ступеньку вагона.
Мария улыбнулась, и в этой улыбке уже не было прежней робости.
— Там есть целые горы мороженого, маленький мой. И самое большое из них — будет твоим.
Электричка тронулась, унося их прочь от горького сахара бабушкиного дома. Мария еще не знала, что ждет их впереди, где они будут спать и что есть завтра. Но она точно знала одно: больше никогда ее сын не будет стоять в тени, пока другие празднуют жизнь.
Город встретил их неприветливым гулом, запахом гари и бесконечным людским потоком, в котором маленькая фигурка Марии с чемоданом и сонным Костиком казалась песчинкой. Первые дни напоминали тяжелый, липкий сон. Деньги, вырученные за материнское кольцо в пыльном ломбарде у вокзала, таяли с пугающей быстротой. Мария сняла крохотную комнату в коммуналке на самой окраине, где из мебели были лишь две железные кровати да колченогий табурет, а на общей кухне вечно пахло горелым луком и старыми обидами соседей.
— Мам, а почему здесь небо такое серое? — спрашивал Костик, прижимаясь носом к мутному стеклу.
— Оно просто устало, сынок. В городе много людей, и каждый о чем-то просит. Вот небо и прикрылось тучами, чтобы передохнуть, — Маша старалась говорить бодро, хотя у самой внутри все сжималось от страха.
Она понимала: без прописки и связей хорошую работу найти не удастся. Почта здесь была другой — огромные залы, очереди, нервные операторы. Марию туда не взяли, сказали: «Мест нет, заходите через месяц». Она ходила по улицам, заглядывая в окна магазинов и контор, пока подошвы старых туфель не начали просить каши.
На третий день, когда в кошельке остались лишь мелкие монеты на хлеб и молоко, Мария увидела объявление на дверях небольшой столовой при станкостроительном заводе: «Требуется мойщица посуды и помощница по залу. Жилье не предоставляем».
Маша вошла внутрь. Запах горячих щей и свежего хлеба ударил в нос, вызвав спазм в голодном желудке. За стойкой стояла дородная женщина с волевым лицом и удивительно добрыми, карими глазами. На белом колпаке у нее красовалась брошь в виде маленькой поварешки.
— Здравствуйте, — тихо сказала Мария. — Я по объявлению. Работы не боюсь, могу и мыть, и чистить, и полы скрести.
Женщина окинула Машу внимательным взглядом. Увидела ее чистенькое, но застиранное платье, бледность лица и то, как она крепко держит за руку притихшего мальчика.
— Откуда сама-то, милая? — спросила женщина. Звали ее Клавдия Степановна, и в этой столовой она была и за хозяйку, и за мать родную для всех рабочих.
— Из области мы. Из деревни, — честно ответила Мария. — Жить негде было, вот и приехали. Сын у меня, Костя. Он мешать не будет, посидит в уголочке тихо, книжку посмотрит.
— В уголочке, значит… — Клавдия Степановна вздохнула и посмотрела на Костика. — А ел-то ты сегодня что, воробышек?
Костик честно помотал головой. Маша покраснела до корней волос.
— Мы позавтракали, — соврала она, опуская глаза.
— Вижу я, как вы позавтракали, — отрезала Клавдия. — Снимай плащ, Марья. Иди на кухню, там гора кастрюль с завтрака осталась. Отмоешь до блеска — возьму на испытательный срок. А пацана веди к раздаче, накормим его по-человечески.
В тот день Мария работала так, словно от чистоты этих кастрюль зависела ее жизнь. А в сущности, так оно и было. Она терла пригоревшие донья песком и содой, вычищала каждый шов, не чувствуя ни боли в пояснице, ни того, как руки разбухли от горячей воды. К вечеру кухня сияла.
Клавдия Степановна, принимая работу, только крякнула от удивления.
— Ладно, справная ты. Будешь получать оклад и обед бесплатный. И Костика приводи, пока в школу не определишь. Пусть в подсобке сидит, там у нас диванчик есть старый.
Так началась их городская жизнь. Работа была тяжелой, изнуряющей. Мария вставала в пять утра, чтобы успеть собрать сына и дойти до завода к открытию смены. Весь день она была на ногах: пар, жир, тяжелые баки, бесконечный грохот посуды. Но каждый вечер, когда она вела Костика домой, и он рассказывал ей, какую вкусную кашу с маслом ему дала «тетя Клава», Мария чувствовала — они справятся.
Однако тень прошлого все еще преследовала ее. Ночами ей снилось то самое мороженое на веранде и холодный взгляд свекрови. Она понимала, что работа мойщицы — это лишь временная передышка. Ей хотелось большего для сына. Костик мечтал о рисовании, он постоянно что-то чертил обломком карандаша на оборотных сторонах использованных накладных, которые ему давали в бухгалтерии столовой.
— Мам, посмотри, это наш дом, — как-то вечером сказал он, протягивая листок. — Только он большой, с балконом. И там у тебя есть красивая шляпа.
Мария прижала сына к себе.
— Будет у нас дом, Костя. Обязательно будет.
Однажды в столовую зашел пожилой мужчина, которого все звали Иваном Ивановичем. Он был главным инженером завода — человек строгий, сухой, с вечно нахмуренными бровями. В тот день в зале было особенно многолюдно, одна из официанток не вышла на смену, и Мария, вытерев руки о фартук, выскочила помогать на раздаче.
Она работала быстро, вежливо улыбаясь уставшим рабочим, ловко подхватывая подносы. Когда очередь дошла до инженера, она заметила, что он забыл на подносе свой талон на спецпитание.
— Простите, мужчина! — крикнула она, выбегая из-за стойки. — Вы талон оставили, завтра без обеда останетесь!
Иван Иванович обернулся, удивленный такой прытью.
— Спасибо, милая. Редко сейчас встретишь такую внимательность. Ты здесь недавно?
— Месяц уже, — ответила Маша, поправляя выбившуюся прядь волос.
— Грамотная? — вдруг спросил он, прищурившись.
— Десять классов с отличием, — не без гордости ответила она. — И курсы счетоводов в районе заканчивала, да только в деревне места не было.
Инженер ничего не сказал, только кивнул и ушел. А через три дня Клавдия Степановна вызвала Марию в подсобку. Лицо у поварихи было загадочное.
— Слушай, Машка. Тут из управления звонили. Им в архив и учетный отдел человек нужен, отчеты забивать, ведомости сводить. Иван Иванович тебя порекомендовал. Говорит, глаз у тебя цепкий и совесть есть. Пойдешь? Зарплата вдвое больше, и работа чистая, в кабинете.
Мария не могла поверить своим ушам. Это был шанс. Тот самый мостик в другую жизнь, о которой она шептала в темноте коммуналки.
— Конечно, пойду! — выдохнула она.
Переход на новую работу стал для нее триумфом. Теперь она сидела за столом, в отглаженной блузке, среди бумаг и цифр. Оказалось, что у Марии талант к порядку. Она систематизировала завалы в архиве так быстро, что начальство диву давалось.
Но главное событие произошло в конце первого месяца на новой должности. Мария получила свою первую «настоящую» зарплату с премией. Она не пошла покупать себе новые туфли, хотя старые совсем развалились. Она пошла в центральный гастроном.
Вечером, когда Костик сидел за своим маленьким столиком в коммуналке, дверь открылась, и вошла мама. В руках она держала не просто пакет с продуктами, а большую, сияющую коробку.
— Это что, мамочка? — прошептал мальчик.
Мария торжественно открыла коробку. Там, на подушке из сухого льда, лежало оно — огромное ведро самого дорогого пломбира, политого густым шоколадом, с россыпью орехов и цукатов. К нему прилагались две серебристые ложки, которые она купила в комиссионке.
— Это тебе, сынок. За твое терпение. За то, что не плакал в том углу. Теперь мы никогда не будем доедать остатки. Мы будем есть самое лучшее.
Костик смотрел на мороженое так, словно перед ним было сокровище из сказки. Он взял ложку, осторожно зачерпнул густую белую массу и... замер.
— Мам, а оно... оно правда мое? Целое ведро?
— Правда, родной. И никто не скажет тебе «не положено». Кушай.
Мария смотрела, как сын ест — теперь уже не глотая горькие слюни, а смакуя каждый кусочек, жмурясь от удовольствия. И в этот момент она почувствовала, что лед, сковавший ее сердце в доме свекрови, окончательно растаял. Она победила.
Однако жизнь готовила ей новый сюрприз. Спустя неделю на адрес завода пришло письмо. На конверте дрожащей рукой Анны Петровны было выведено: «Марии от матери». Свекровь узнала через знакомых, где осела невестка, и теперь, когда ее собственная дочь Елена попала в некрасивую историю с долгами, а сама старуха занемогла, она решила вспомнить о «любимом внуке» и «дорогой невестке».
Мария держала письмо в руках, и пальцы ее не дрожали. Она знала, что ответит. Но сначала ей нужно было решить: стоит ли впускать это прошлое обратно в их чистый, пахнущий мороженым и новой жизнью мир?
Письмо от свекрови жгло пальцы, словно раскаленный уголь. Мария долго сидела в своей маленькой комнате, глядя, как за окном сгущаются синие городские сумерки. Костик уже спал, разметавшись на узкой кровати; на его прикроватной тумбочке стоял пустой стаканчик из-под того самого пломбира, который он бережно сохранил как трофей своей маленькой победы.
Маша осторожно вскрыла конверт. Почерк Анны Петровны, обычно твердый и властный, на этот раз был неровным, буквы спотыкались и ползли вниз.
«Мария, дочка... Пишу тебе, потому что больше некому. Лена уехала в город, ввязалась в какие-то долги с товарами, теперь скрывается, и глаз не кажет. А я слегла. Ноги совсем не держат, и сердце прихватило так, что дышать невмоготу. Соседи заходят воды подать, да разве ж это родные люди? Прости меня, старую дуру, за те слова про мороженое. Бес попутал, гордыня одолела. Снится мне Костик каждую ночь, как он в углу стоит... Сердце разрывается. Привези внука, дай хоть перед смертью на него поглядеть, повиниться. Дом-то большой, пустой стоит. Все вам оставлю, только не бросайте в беспамятстве».
Мария сложила листок. Внутри не было ни злорадства, ни радости от того, что судьба так быстро наказала обидчицу. Была лишь тихая, тягучая грусть. Она вспомнила своего мужа Степана — доброго, работящего парня, который так рано ушел из жизни, оставив ее одну с младенцем на руках. Степан любил свою мать, несмотря на ее тяжелый характер. Что бы он сказал сейчас?
На следующее утро Мария пришла на завод. Иван Иванович, главный инженер, заметил ее задумчивость. За это время он стал для нее кем-то вроде наставника, мудрого отца, которого у нее никогда не было.
— О чем кручинишься, Марья? — спросил он, просматривая отчеты. — В цифрах у тебя порядок, а в глазах — туман.
Мария вкратце рассказала о письме. Она не стала жаловаться на прошлые обиды, просто изложила факты: свекровь больна, осталась одна, просит прощения.
Иван Иванович снял очки, долго протирал их платком.
— Знаешь, дочка... Прощение — это ведь не для того, кто виноват. Это для тебя самой. Чтобы груз этот с души скинуть и дальше идти легко. Но и о себе забывать нельзя. Если вернешься туда в роли приживалки — загубишь и себя, и парня. Ты теперь городская, самостоятельная. У тебя профессия в руках. Вот и думай с этой позиции.
Весь день Мария работала как заведенная, а вечером серьезно поговорила с сыном.
— Костя, бабушка Аня сильно заболела. Она просит нас приехать. Что ты скажешь?
Мальчик замолчал, теребя край скатерти. Его детская память была избирательной, но тот случай на веранде врезался в нее навсегда.
— Она снова будет говорить, что мне ничего не положено? — тихо спросил он.
— Нет, сынок. Теперь решать будем мы.
Через два дня они сошли с поезда на знакомой станции. Деревня встретила их запахом прелой травы и дыма. Мария наняла телегу — теперь она могла себе это позволить, не считая каждую копейку. Когда они вошли в калитку дома Анны Петровны, сердце Маши екнуло. Сад зарос бурьяном, крыльцо покосилось, а окна казались немытыми вечность.
В доме пахло лекарствами и застоявшимся одиночеством. Анна Петровна лежала в большой комнате на кровати, укрытая тяжелым ватным одеялом. Она сильно похудела, лицо осунулось, и только глаза, завидев Марию и Костика, лихорадочно заблестели.
— Приехали... — прохрипела она, пытаясь приподняться. — Приехали, родненькие.
Костик робко подошел к кровати. Старуха потянулась к нему дрожащей рукой, погладила по голове.
— Прости бабушку, внучок. Старая я была, глупая. Все сокровища мира не стоят твоей слезинки.
Мария молча прошла на кухню. Она не бросилась обнимать свекровь, не плакала. Она просто засучила рукава и принялась за работу. За три дня она вымыла весь дом, перестирала шторы, наварила свежего бульона. Она делала это спокойно, с достоинством женщины, которая знает свою цену.
На четвертый день приехала Елена. Она влетела в дом, шумная, пахнущая дешевыми духами, и с порога начала причитать о своих долгах.
— Мама! Ты же обещала дом на меня отписать! Мне деньги нужны, иначе засудят! О, и ты тут, Машка? Прижиться решила обратно? Не выйдет, я здесь хозяйка по праву крови!
Анна Петровна, которая благодаря уходу Марии начала понемногу приходить в себя, вдруг приподнялась на подушках. Голос ее окреп.
— По праву крови, говоришь? А где твоя кровь была, когда я три недели пластом лежала? Где ты была, когда мне стакан воды некому было подать? Маша приехала, слова худого не сказала, хотя я перед ней виновата кругом.
— Да она за наследством прибежала! — взвизгнула Елена.
— Ошибаешься, Лена, — спокойно прервала ее Мария, выходя из кухни. — Мне от этого дома ничего не нужно. У меня в городе работа, уважение и комната, которая скоро станет квартирой. Я приехала, потому что так велит совесть. И потому что Костик должен знать: мы выше злобы.
Свекровь посмотрела на невестку с нескрываемым восхищением. Она впервые увидела в Марии ту силу, которую раньше принимала за покорность.
— Вот что, Елена, — твердо сказала Анна Петровна. — Дом я завещаю Костику. С условием, что до его совершеннолетия распоряжаться всем будет Мария. А тебе я дам денег на долги — те, что на книжке похоронные лежали. Забирай и уезжай. И не смей больше мать попрекать.
Елена, получив желаемое, испарилась в тот же вечер. В доме воцарилась тишина.
Вечером Мария сидела на той самой веранде, где когда-то ее сын глотал слюни от обиды. Теперь на столе стояла ваза с фруктами и свежий хлеб. Анна Петровна сидела в кресле-качалке, укутав ноги шалью.
— Маша, — тихо позвала она. — Оставайтесь. Зачем вам город? Здесь воздух, огород, дом полная чаша. Я все на тебя перепишу, только не уезжай.
Мария посмотрела на сад, на заходящее солнце.
— Нет, Анна Петровна. Спасибо за предложение, но наше место теперь там. Костик пойдет в городскую художественную школу, у него талант. А я... я там человеком себя почувствовала. К вам будем приезжать на каникулы, помогать будем. Но жить — только своим умом.
Старуха вздохнула, но спорить не стала. Она поняла, что та тихая Маша навсегда осталась в прошлом, а перед ней — сильная, независимая женщина, сумевшая превратить свою боль в созидательную энергию.
Перед самым отъездом Мария зашла в сельский магазин. Она купила пять коробок самого лучшего мороженого, которое только было в лавке. Выйдя на улицу, она увидела соседских ребятишек, игравших в пыли.
— А ну-ка, подходите, — улыбнулась она. — Угощайтесь. Сегодня у нас праздник просто так.
Она раздавала лакомство, глядя на их испачканные, счастливые лица, и чувствовала, как последняя заноза выходит из ее сердца. Костик стоял рядом, помогая матери, и в его глазах больше не было того взрослого, горького понимания ненужности. Там была только гордость за свою маму.
Когда они садились в поезд, Анна Петровна стояла на перроне и долго махала им вслед платком. Она знала, что теперь ее внук вырастет настоящим мужчиной, потому что у него есть пример истинного благородства.
В вагоне Костик прислонился к плечу матери.
— Мам, а мы ведь победили, да?
— Победили, сынок, — прошептала Мария, глядя на убегающие вдаль рельсы. — Самая главная победа — это когда ты остаешься человеком, даже если мир вокруг пытается сделать тебя злым.
Поезд мчался в сторону города, где их ждали новые дела, новые встречи и жизнь, которую Мария построила сама — кирпичик за кирпичиком, на фундаменте любви и прощения. А в сумке у нее лежал альбом Костика, где на первой странице был нарисован большой, светлый дом, и все окна в нем были открыты настежь, пропуская солнечный свет.
Это была не просто мелодрама с хорошим концом. Это была история о том, что сахар жизни бывает разным: иногда он горький от слез, но если его очистить трудом и добром, он становится слаще любого самого дорогого мороженого на свете.
