Вечер за окном стоял серый и мокрый, тот самый, когда не поймёшь, то ли день уже кончился, то ли так и не начинался. Дождь барабанил по карнизу, и капли стекали по стеклу мутными дорожками, размывая очертания соседней пятиэтажки. На кухне горел только верхний свет, жёлтый и неживой, отчего всё вокруг казалось ещё более унылым.
Анна стояла посреди комнаты и смотрела на раскрытый чемодан. Чемодан лежал на диване, старый, ещё бабушкин, с потёртыми углами и сломанным замком, который давно уже не застёгивался. Она сложила в него две кофты, тёплые, потому что в командировках всегда холодно в гостиницах, потом достала одну, повертела в руках и положила обратно. Всё это было неважно. Все эти вещи, все эти сборы были какой-то бессмысленной суетой.
В соседней комнате работал телевизор. Оттуда доносились приглушённые голоса, смех, какая-то музыка. Муж смотрел что-то развлекательное. Анна прислушалась, надеясь, что он вот-вот выключит звук и зайдёт к ней, сядет рядом на край дивана, положит руку на плечо и спросит, не нужна ли помощь. Но телевизор гудел ровно, без перерывов.
Она подошла к шкафу и открыла створку. На полке, аккуратно сложенная стопкой, лежала целая гора постельного белья. Она гладила его ещё в прошлую субботу, потратила на это почти три часа. Руки тогда помнили тепло утюга, а в голове стучала одна и та же мысль: он даже не спросил. Не спросил, хочет ли она вообще лететь в этот дурацкий город на три недели, на эти дурацкие курсы повышения квалификации, которые ей навязали на работе. Он просто пришёл и сказал: — С первого числа едешь учиться. Я договорился.
Анна провела ладонью по гладкой ткани, разгладила несуществующую складку. Бельё пахло порошком и свежестью. Домашним уютом, которого здесь, казалось, уже не осталось. Она закрыла створку и вернулась к чемодану.
На кухне зазвенела посуда. Звук был резкий, будто чашку бросили на стол, а не поставили. Анна вздрогнула. Через минуту в проёме кухонной двери появился Дмитрий. Он был в домашних спортивных штанах и старой футболке с выцветшим рисунком. В руках он держал кружку с чаем, от которого шёл пар.
Он не заходил в комнату, остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку. Взгляд скользнул по чемодану, по разбросанным вещам, по Анне и тут же ушёл в сторону, в окно, за которым лил дождь.
— Такси заказано на шесть утра, — сказал он, не глядя на неё. Голос у него был ровный, без эмоций. — Деньги на такси я тебе перевёл. Не трать свои командировочные, они тебе самой там пригодятся.
Анна молчала, продолжая перекладывать вещи. Она ждала, что он подойдёт, что спросит хоть что-то. Не дождалась.
— А ты? Проводишь? — спросила она тихо, почти шёпотом. Ей показалось, что голос прозвучал жалко и просяще, как у ребёнка, которого забыли взять в магазин.
Дмитрий сделал глоток чая, поморщился, видимо, обжёгся, и поставил кружку на подоконник. Прямо на свежевымытое стекло, оставив мокрый след.
— У меня с утра встреча с риелтором, — ответил он. — Рано. Он не выйдет тебя проводить, если честно.
Анна наконец подняла на него глаза.
— С риелтором? — переспросила она. — А зачем?
Дмитрий дёрнул плечом, будто стряхивая что-то надоедливое.
— Да надо. По отцовской квартире вопросы. Не бери в голову. Ты лучше собирайся давай, а то до утра провозишься.
Он хотел добавить ещё что-то, но в этот момент в кармане его штанов загудел телефон. Он достал его, глянул на экран, и лицо его на миг изменилось, стало каким-то напряжённым. Он быстро нажал кнопку отбоя и сунул телефон обратно.
— Кто это? — спросила Анна, сама не зная, зачем спрашивает. Просто почувствовала что-то неладное.
— Да никто. Спам, наверное, — буркнул Дмитрий. Он забрал кружку и уже собрался уходить обратно в зал, к телевизору, как вдруг телефон зазвонил снова. На этот раз громко и настойчиво. Дмитрий чертыхнулся, вытащил его, посмотрел на экран и, не оборачиваясь, вышел в прихожую.
Анна слышала только обрывки:
— Да, мам. Нет. Я сказал, не сейчас. Ну не глупая, всё понимаю. Всё решено, я же говорил. Всё, потом.
Дверь в прихожей хлопнула. Он вышел на лестничную клетку разговаривать. Чтобы она не слышала.
Анна стояла посреди комнаты, и вдруг ей стало нечем дышать. Мам. Значит, свекровь. Нина Павловна. Женщина, которая за пять лет их брака ни разу не назвала её невесткой, только «эта» или «твоя», когда обращалась к сыну. Женщина, которая приходила к ним в гости раз в полгода и каждый раз осматривала квартиру таким взглядом, будто проверяла, не украла ли Анна что-нибудь.
Дмитрий вернулся через пять минут. Лицо у него было красное, злое. Он прошёл на кухню, громко хлопнул чайником, налил себе ещё кипятку.
— Что случилось? — спросила Анна, подходя к кухонному порогу. — Мама звонила?
— А тебе-то что? — рявкнул он, не оборачиваясь. — Вечно ты стоишь над душой, вечно тебе всё надо! Собиралась бы лучше!
Анна вздрогнула, будто он ударил её. Она отступила на шаг назад. Дмитрий схватил кружку, но пить не стал, поставил обратно с такой силой, что коричневая жидкость выплеснулась через край прямо на стол.
— Я, между прочим, из-за тебя с матерью разругался! — крикнул он, поворачиваясь к ней. — Она говорит, что ты настраиваешь меня против неё! Что ты хочешь от нас отца дом отжать! Ты это ей сказала? Да или нет?
Анна смотрела на него и не верила своим ушам.
— Я? Я с ней вообще не общаюсь, — тихо сказала она. — Она сама со мной не разговаривает. Когда мы в последний раз виделись, она сделала вид, что меня не существует. Зачем мне что-то ей говорить?
Дмитрий махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи.
— Ладно, проехали. Не до этого сейчас.
Он прошёл мимо неё, задел плечом, даже не извинившись, и скрылся в комнате. Через секунду телевизор заиграл громче прежнего.
Анна осталась одна на кухне. Она машинально взяла тряпку, вытерла разлитый чай со стола, сполоснула кружку. Руки делали всё сами, а в голове была пустота. Только одна мысль билась, как муха о стекло: риелтор, мама, дом отца. Что-то затевалось. Что-то, о чём ей не говорили.
Она выключила свет на кухне и пошла в комнату. Чемодан всё так же лежал на диване, разинутый, полупустой. Анна села рядом, устало прикрыла глаза. Взгляд упал на сервант. Там, за стеклом, стояла старая фотография в деревянной рамке. Дмитрий, она и его отец, Николай Иванович. Снимок сделали года три назад, в последний раз, когда они все вместе ездили на дачу. Отец тогда ещё был жив, бодрый, с густыми седыми волосами и хитрым прищуром глаз. Он любил Анну, она это чувствовала. Он называл её «дочка» и всегда, когда приходил в гости, приносил ей то банку своего варенья, то пучок укропа с огорода. Нина Павловна злилась, но молчала.
Анна встала, подошла к серванту, открыла стеклянную дверцу и взяла фотографию в руки. Провела пальцем по стеклу, по лицу Николая Ивановича.
— Прости, батя, — прошептала она еле слышно. — Не уберегла я семью. Разваливается всё. И ты, наверное, видел это. Знал, что так будет.
Она поставила фото на место, закрыла сервант и вернулась к чемодану. Надо было собираться. Надо было куда-то ехать, куда-то, где её не ждут и где она никому не нужна.
Телефон мужа остался на столе. Он вечно его забывал. Анна глянула на экран, просто так, механически. И вдруг замерла.
На заблокированном экране висело уведомление о новом сообщении. Отправитель был сохранён в контактах как «Риелтор Артём». Текст уведомления светился ярко, и Анна прочла его целиком, не прикасаясь к телефону.
«Доброй ночи, Дмитрий. Извините, что так поздно, но хотел уточнить. Документы на продажу доли мамы готовы на сто процентов. Завтра после подписания всех бумаг у нотариуса сможем запускать торги. Жду вас с мамой в десять утра в офисе».
Анна перечитала сообщение ещё раз. Потом ещё. Слова не менялись. «Продажа доли мамы». «Торги». «Жду с мамой».
Она медленно опустилась на стул. В груди что-то оборвалось, ухнуло вниз, в живот, и там застыло ледяным комком. В ушах зашумело, как будто она нырнула глубоко в воду. Доля мамы. То есть свекровь продаёт свою часть квартиры Николая Ивановича. И Дмитрий продаёт вместе с ней. А как же она? Как же то, что они пять лет назад обещали друг другу, когда въезжали в эту квартиру? Что это их общий дом, что они будут здесь растить детей, что память об отце сохранят?
Детей не случилось. Дом так и остался чужим. А теперь его просто пустят с молотка. И её даже не спросят.
Анна сидела не двигаясь. В комнате громко орал телевизор. Муж смеялся над какой-то глупой шуткой. А она смотрела на телефон и не могла пошевелиться.
Наконец она встала. Подошла к окну. Дождь всё лил, и в его шуме ей послышался голос Николая Ивановича: «Дочка, не верь им. Они только и ждут».
Она повернулась и посмотрела на чемодан. Потом перевела взгляд на свои наручные часы. Половина двенадцатого ночи. До такси оставалось пять с половиной часов.
Анна медленно, очень медленно, подошла к чемодану и начала аккуратно, вещь за вещью, раскладывать обратно в шкаф всё, что успела собрать. Кофты, брюки, бельё, туалетные принадлежности. Чемодан опустел. Она закрыла его крышку и задвинула чемодан под кровать, далеко, в самую глубь. Она никуда не полетит.
Утро началось не с будильника, а с тишины. Анна лежала на диване в гостиной, укрывшись старым пледом, и смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Она не спала всю ночь. Ворочалась, прислушивалась к шагам мужа, который ещё долго ходил по комнатам, потом лёг спать в спальне и даже не заглянул к ней.
В шесть утра она услышала, как завелась машина во дворе. Такси, которое она не стала ждать, уехало пустым. Анна перевела дух. Теперь обратного пути не было.
Дмитрий вышел из спальни без четверти семь. Она слышала, как он гремит на кухне, как льёт воду в чайник, как звонит кому-то и тихо говорит:
— Выезжаю, буду через полчаса.
Он даже не подошёл к гостиной, не проверил, уехала ли она. Просто хлопнул входной дверью, и в квартире наступила мёртвая тишина.
Анна подождала ещё пять минут, встала, умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, и оделась во всё тёмное и неброское: старые джинсы, тёмно-синюю куртку, кепку, которую носила только на даче. Взяла с собой только маленькую сумку, телефон и ключи. Вышла на лестничную клетку, прислушалась. Лифт гудел где-то далеко внизу. Она нажала кнопку вызова и стала ждать.
На улице моросил мелкий, противный дождь. Тот самый, который называется «осенний», хотя на календаре был ещё только конец сентября. Анна вышла из подъезда и увидела Дмитрия. Он стоял на углу дома, у остановки, и смотрел в телефон. Рядом с ним тормознула серая машина службы заказа такси. Он сел в неё, и машина сразу тронулась.
Анна заметалась. У неё не было машины, заказывать такси было страшно, она могла потерять его из виду. Но тут, как назло, из-за поворота выехал старый, дребезжащий автобус, за ним другой. Она кинулась к остановке, вскочила в первый попавшийся, даже не глядя на номер. Водитель, пожилой мужчина с усами, посмотрел на неё с подозрением.
— Девушка, вы куда? — спросил он.
— В центр, — выдохнула Анна. — К площади.
— Садись, коль не шутишь, — буркнул водитель и захлопнул дверь.
Она вцепилась в поручень и смотрела в мутное, заляпанное грязью окно. Серая машина такси мелькнула впереди, потом пропала за светофором. Анна молилась про себя, чтобы не потерять её. Автобус тащился медленно, останавливался на каждой остановке, впускал бабушек с сумками, пенсионеров, молодую маму с коляской. Анна сжимала кулаки от бессилия.
На светофоре у моста она снова увидела серую машину. Та стояла в левом ряду, прямо перед поворотом в деловой квартал. Анна выдохнула. Не упустила.
Она выскочила из автобуса на следующей остановке, чуть не упав на скользком асфальте, и побежала. Дождь хлестал по лицу, холодные капли затекали за шиворот, но она не чувствовала ничего, кроме сумасшедшего стука сердца. Серая машина свернула во дворы, и Анна, прячась за деревьями и припаркованными машинами, двинулась следом.
Она чувствовала себя жалкой и ничтожной. Жена, которая следит за собственным мужем, прячется по кустам, как в плохом детективе. Но другой дороги у неё не было. Надо было узнать правду. Узнать, что затеяли эти двое.
Такси остановилось у неприметного серого здания с вывеской «Агентство недвижимости». Дмитрий вышел из машины, огляделся, поправил пиджак и скрылся за стеклянной дверью. Анна притаилась за большим рекламным щитом на противоположной стороне улицы. Она не знала, что делать дальше. Врываться внутрь было нельзя, ждать на улице под дождём тоже глупо.
И тут она увидела её.
На противоположной стороне улицы, у тротуара, приткнулась старая «Волга» тёмно-вишнёвого цвета. Та самая, на которой Нина Павловна ездила на дачу, когда муж был жив. Машина была вся в мыльных разводах после дождя, но Анна узнала бы её из тысячи. За рулём сидела свекровь.
Анна вжалась в щит. Нина Павловна не выходила из машины, она ждала. Из выхлопной трубы шёл густой белый пар, работал двигатель. Значит, свекровь приехала раньше и теперь сидела, грелась, подкрашивала губы, глядя в зеркальце заднего вида.
Анна лихорадочно соображала. Если она сейчас выйдет и подойдёт к ним, ничего не узнает. Надо ждать. Надо слушать.
Через десять минут из дверей агентства вышел Дмитрий. Он был не один, рядом с ним шёл незнакомый мужчина в дорогом пальто, наверное, тот самый риелтор Артём. Они о чём-то поговорили, пожали друг другу руки, и риелтор ушёл обратно в здание. Дмитрий быстро перебежал дорогу и нырнул в «Волгу» на пассажирское сиденье.
Анна понимала, что сейчас они уедут, и она потеряет их. Но бежать через дорогу было рискованно. Она огляделась. Прямо за щитом начинался какой-то пустырь, заросший бурьяном, а дальше, метрах в двадцати, стояли старые гаражи. Она рванула туда, пригибаясь, перелезла через какую-то ржавую трубу и оказалась прямо за гаражами, которые выходили задней стенкой к той самой улице, где стояла «Волга».
Она подобралась ближе. Старая машина стояла совсем рядом, метрах в трёх от гаражей. Окна «Волги» были запотевшие изнутри, но форточка со стороны водителя была приоткрыта. Видимо, Нина Павловна курила и выпускала дым на улицу. Ветер дул в сторону гаражей, и Анна слышала каждое слово.
Она села прямо на холодный бетонный пол, прислонилась спиной к ржавой стене и замерла. Сердце колотилось так громко, что она боялась, его услышат.
— Ну что? — спросила Нина Павловна. Голос у неё был резкий, требовательный.
— Всё нормально, мам, — ответил Дмитрий. — Артём говорит, документы в порядке. Осталось только у нотариуса подписать, и можно выставлять на продажу.
— А эту, командировочную, точно никто не хватится? — спросила свекровь. — Она не позвонит, не вернётся раньше?
— Да куда она денется, мам, — устало сказал Дмитрий. — Сидит там, в своей дыре, учится. Я ей денег на карту кинул, чтоб не дёргалась. Она ж у нас послушная.
— Послушная? — хмыкнула Нина Павловна. — Послушные в штабеля складываются, а эта всё время глазами зыркает. Я ей не верю. И отцу своему покойному не верила, когда он её нахваливал. «Дочка, дочка». Какая она тебе дочь? Чужая баба, в дом влезла и сидит на нашей шее.
— Мам, ну чего ты начинаешь?
— Димон, ты глаза раскрой! — перебила его свекровь. — Она пять лет в этой квартире прожила! Пять лет! Она там каждый угол обжила, ремонт сделала, обои поклеила, цветы эти дурацкие на подоконниках развела. Если мы её просто вышвырнем, она же в суд подаст. У неё прописка есть, она жена.
Нина Павловна хлопнула ладонью по рулю, так что звук донёсся даже до Анны.
— Прописка! Подумаешь, прописана! Кто она такая? Никто! В суде надо доказать, что она там живёт и что это её единственное жильё. А мы сделаем так: пока она там мышей ловит, мы быстро всё продадим. Деньги поделим. Я свою долю получу, ты свою. А ей... ну, дадим немного, на откуп, чтоб не рыпалась. Тысяч триста, четыреста. Купит себе сумочку и успокоится.
— Мам, ну это же смешно, — попытался возразить Дмитрий. — Там квартира почти восемь миллионов стоит. Четыреста тысяч это...
— А это её счастье, что мы вообще ей дадим! — отрезала свекровь. — Ты думаешь, легко одной под старость лет? Я всю жизнь на твоего отца пахала, а он всё ей, всё ей улыбался. Книжки свои дурацкие ей читал, про Толстого рассказывал. Думаешь, я не видела? Думаешь, не обидно? А теперь я должна с ней делиться? Нет, Димочка. Или ты со мной, или с ней. Выбирай.
Дмитрий молчал. Анна сидела за гаражом и чувствовала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с дождевой водой. Она вытирала их грязной ладонью, но они текли снова. Не от обиды даже, от какой-то вселенской несправедливости. Она пять лет пыталась стать своей в этой семье, пекла пироги на праздники, ухаживала за могилой Николая Ивановича, поливала герань на подоконниках, которую так любила свекровь, но терпеть не могла. И всё это было зря. Для них она была чужой. Всегда.
— Ладно, мам, — услышала она голос мужа. — Давай не сейчас. Давай сначала решим вопрос с квартирой. Подпишем у нотариуса, а там видно будет.
Анна вздрогнула. У нотариуса. Значит, сегодня. Значит, прямо сейчас они поедут оформлять документы.
В машине зашевелились, завёлся двигатель. Анна прижалась к стене гаража, боясь дышать. «Волга» медленно выехала с обочины и покатила по улице. Анна выглянула из-за угла и успела заметить номер. Она выбежала из-за гаражей, споткнулась о какую-то железяку, чуть не упала, но удержалась на ногах. Надо было бежать. Надо было догонять.
Она выскочила на дорогу, подняла руку, ловя попутку. Мимо проносились машины, обдавая её грязной водой из луж. Никто не останавливался. Анна в отчаянии огляделась. На углу стоял старый мужчина с палкой, смотрел на неё с жалостью.
— Дочка, ты чего? — спросил он. — Замёрзла вся, промокла. Случилось что?
— Мне надо, дедушка, мне срочно надо, — выдохнула Анна. — Машину поймать не могу.
— А ты вон, за угол зайди, там стоянка такси есть, частники стоят, — сказал он и махнул рукой куда-то в сторону.
Анна кинулась туда. За углом действительно стояли три старые машины, водители курили, разговаривали. Она подбежала к ближайшему, мужику в кожанке.
— Довезите, пожалуйста, быстро! — сказала она, задыхаясь.
— Куда? — спросил он, окидывая её взглядом.
— К нотариусу... я не знаю точно... — она замялась. — К нотариальной конторе в центре, наверное. Где их много?
Мужик хмыкнул.
— Дорого будет.
— Мне всё равно, — ответила Анна и полезла в сумку за деньгами.
Они поехали. Анна смотрела в окно, вглядываясь в каждую «Волгу», в каждую серую машину. Город был огромный, найти их было почти невозможно. Но какая-то внутренняя сила вела её, подсказывала путь. Она вдруг вспомнила, что Николай Иванович когда-то давно показывал ей какую-то бумагу, говорил про нотариуса на улице Дзержинского. «Если что, дочка, иди туда, там человек надёжный». Может быть, они поехали туда?
— К нотариусу на Дзержинского, — крикнула она водителю.
Тот кивнул и прибавил газу.
Улица Дзержинского была старая, с двухэтажными домиками и редкими машинами. Анна выскочила, расплатилась и побежала вдоль домов, читая вывески. Вот «Продукты», вот «Ремонт обуви», вот «Сберкасса». А вот и нужная табличка: «Нотариальная контора».
Она остановилась, переводя дух. Перед входом стояла старая вишнёвая «Волга».
Они были там.
Анна подошла ближе, заглянула в окна машины. Пусто. Она прижалась к стене дома, стараясь стать незаметной. Мимо прошла какая-то женщина с сумкой, посмотрела подозрительно, но ничего не сказала.
Прошло пять минут, десять. Анна дрожала от холода и напряжения. Дверь конторы открылась, и на крыльцо вышли Нина Павловна и Дмитрий. Свекровь сияла, поправляла норковую шапку, хотя погода была совсем не норковая. Дмитрий прятал глаза в телефон.
— Ну вот и всё, — услышала Анна голос свекрови. — Теперь никуда не денется. Через месяц получим деньги, и забудем про эту квартирную тягомотину, как страшный сон.
— Мама, может, не надо так? — всё же спросил Дмитрий.
— Цыц! — прикрикнула Нина Павловна. — Сказано — сделано. Садись в машину, поедем ко мне, отметим.
Она открыла дверцу «Волги», села за руль. Дмитрий обошёл машину, чтобы сесть с другой стороны. И в этот момент Анна шагнула вперёд. Она вышла из-за угла прямо перед капотом и остановилась, глядя на свекровь сквозь мокрое от дождя лобовое стекло.
Нина Павловна подняла глаза, увидела её, и лицо её мгновенно изменилось. Румяна на щеках стали похожи на два грязных пятна, губы задрожали, а глаза расширились от ужаса. Она дёрнулась, будто хотела сдать назад, но машина уже стояла у тротуара.
Анна медленно подошла к водительской двери и остановилась прямо перед ней. Дмитрий замер на другой стороне, открыв рот, сжимая в руке ключи от машины.
В салоне «Волги» было тихо. Нина Павловна смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.
Анна наклонилась, опёрлась руками о дверцу и спокойно, глядя свекрови прямо в глаза, сказала:
— Здравствуйте, мама. А я никуда не улетела.
Тишина повисла над улицей такая густая, что было слышно, как дождевые капли стекают по жестяному козырьку крыльца. Нина Павловна сидела за рулём, вцепившись побелевшими пальцами в обод руля, и смотрела на Анну так, будто перед ней стояло привидение. Губы её шевелились, но звука не было.
Дмитрий обошёл машину и встал рядом с Анной. Лицо у него было серое, глаза бегали, он переводил взгляд с жены на мать и обратно, не зная, что сказать и что делать.
— Ты... ты чего? — выдавил он наконец. — Ты же улетела.
Анна медленно повернула голову и посмотрела на него. Взгляд у неё был спокойный и холодный, как та вода, которой она умывалась сегодня утром.
— Не улетела, — сказала она тихо. — Решила остаться. Хорошо, что осталась, правда? А то бы пропустила такое интересное событие. Подписание документов. Торги. Долю мамы с молотка. Я ничего не путаю?
Дмитрий дёрнулся, будто его ударили. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Нина Павловна вдруг вышла из оцепенения. Она резко открыла дверцу, чуть не сбив Анну, и вылезла из машины. Норковая шапка съехала набок, из-под неё выбились седые волосы. Глаза её горели злым, колючим огнём.
— Ах ты дрянь! — зашипела она, наступая на Анну. — Ты следила за нами? Ты подглядывала? Да как ты смеешь? Это что ж такое делается! Собственную семью выслеживать, как последняя шпионка!
— Я не подглядывала, — ответила Анна, не отступая ни на шаг. — Я просто услышала вчера вечером сообщение на телефоне Димы. Случайно. И решила проверить, правду ли вы задумали.
Нина Павловна на миг растерялась, но быстро взяла себя в руки. Она упёрла руки в бока, отчего стала похожа на злую, нахохлившуюся птицу.
— Ну и что? — крикнула она. — Ну и что ты услышала? Квартира эта наша! Моя и Димы! От отца осталась, от мужа моего! А ты кто такая? Ты никто! Пришла, ноги вытерла и сидишь! А теперь ещё и нос суёшь, куда не просят!
— Это не только ваша квартира, — спокойно сказала Анна. — Я там пять лет прожила. Я там каждый угол своими руками обиходила. Я ремонт делала, я обои клеила, я за батей ухаживала, когда он болел. Вы, Нина Павловна, приезжали раз в месяц на час, и то только затем, чтобы проверить, не украла ли я чего. А теперь вы хотите меня просто выкинуть? Как мусор?
— Хватит! — рявкнул вдруг Дмитрий. Он стоял между ними, сжимая кулаки. — Чего вы на улице орёте? Люди смотрят. Поехали домой, там разберёмся.
— К кому домой? — спросила Анна. — Ко мне? Или к вам, Нина Павловна?
— Ко мне поедем, — отрезала свекровь. — Всё равно разговор серьёзный. В машину садитесь обе. И ты, Дима, садись. Хватит цирк устраивать.
Анна секунду поколебалась, потом молча открыла заднюю дверцу «Волги» и села. Дмитрий сел рядом с матерью на переднее сиденье. Нина Павловна резко тронула машину с места, так что колёса взвизгнули по мокрому асфальту.
Ехали молча. Только дворники мерно шуршали по стеклу, разгоняя дождевую воду. Анна смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на мокрые деревья, на редких прохожих, спешащих укрыться от непогоды. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре.
Квартира Нины Павловны находилась в старом районе, в доме ещё довоенной постройки с высокими потолками и толстыми стенами. Подъезд пах кошками, сыростью и ещё чем-то тяжёлым, застарелым. Они поднялись на третий этаж пешком, лифт давно сломался.
Нина Павловна долго возилась с ключами, наконец открыла дверь и впустила их внутрь. В прихожей было темно, пахло нафталином и старыми вещами. Анна всегда ненавидела этот запах, он напоминал ей о смерти, о тлении, о чём-то безнадёжном.
— Проходи, раз пришла, — буркнула свекровь и прошла в комнату.
Анна разулась, повесила мокрую куртку на вешалку и вошла следом.
Комната была большая, с тяжёлой дубовой мебелью, которая помнила ещё пятидесятые годы. В углу стоял высокий сервант с посудой, на стене висело большое зеркало в резной раме, а на подоконниках теснились горшки с геранью. Герань цвела ярко-красным, и это было единственное живое пятно в этой мрачной квартире.
На диване, покрытом вытертым плюшевым пледом, сидела девушка. Молодая, лет двадцати пяти, в простом вязаном свитере и очках. В руках она держала раскрытую книгу. При виде вошедших она подняла голову и спокойно посмотрела на них.
— Света, — удивилась Анна. — Ты здесь?
Света, младшая сестра Дмитрия, кивнула. Она редко появлялась в городе, жила где-то в области, работала в библиотеке и почти не общалась с семьёй. Анна видела её всего несколько раз, но каждый раз поражалась, какая она тихая, спокойная и какая-то... другая. Непохожая на мать и брата.
— Приехала на пару дней, — сказала Света, закрывая книгу. — Мама позвонила, сказала, что важное дело. Велела быть.
Нина Павловна прошла в комнату, тяжело опустилась в кресло и махнула рукой.
— Садитесь, раз пришли. Будем говорить.
Дмитрий сел на стул у стола, Анна осталась стоять у двери. Света сидела на диване и внимательно смотрела на всех по очереди.
— Ну, говори, с чего начнём? — спросила Нина Павловна, глядя на Анну. — Обвинять нас будешь? Следить на нас будешь? Давай, выкладывай.
Анна глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе.
— Я ничего не буду обвинять, — сказала она. — Я просто хочу понять. Вы действительно собрались продать квартиру Николая Ивановича? Ту самую, где он прожил всю жизнь, где каждая вещь его памятью дышит? И вы решили это сделать тайком, пока меня нет?
— А что тебя спрашивать? — усмехнулась свекровь. — Ты кто такая? Ты нам кто? Сноха? Сноха, которая мужа не удержала, детей не родила, карьеру не сделала? Сидит на шее и ещё права качает!
— Я не на шее сижу, — тихо сказала Анна. — Я работаю. Я зарплату получаю. Я в этой квартире всё делала своими руками. А вы... вы просто пришли и решили всё порушить.
— Порушить! — передразнила Нина Павловна. — Да мы жизнь налаживаем! Квартира старая, ремонта требует, денег стоит. Мы её продадим, я свою долю получу, Димка свою. А ты... ну, дадим тебе немного, на отступные. Чтоб не судилась. Тысяч триста, четыреста. И живи себе, радуйся.
Анна невесело усмехнулась.
— Четыреста тысяч, — повторила она. — За пять лет жизни. За то, что я бате руки перед смертью держала. За то, что я его слушала, когда вы в телевизор пялились. За то, что я яблони в саду поливала, которые он сажал. Вы смеётесь надо мной?
Нина Павловна вскочила с кресла, лицо её перекосилось.
— Ах ты тварь неблагодарная! — закричала она. — Ты ещё смеешь мне про отца говорить? Ты, чужая баба, которая в дом влезла и мутила старику голову своими разговорами про книжки, про жизнь, про всякую ерунду! Думаешь, я не видела, как он на тебя смотрел? Как на дочку родную! А я ему кто? Я жена! Я тридцать лет с ним прожила! А ты за пять лет его к себе перетянула!
— Мама, остановись, — попытался вставить Дмитрий.
— Молчи! — крикнула на него мать. — Ты тоже хорош! Женился на ком попало, привёл в дом, а теперь расхлёбывай!
Света вдруг закрыла книгу и положила её на колени. Все повернулись к ней.
— Хватит, мама, — сказала она тихо, но твёрдо. — Перестань кричать. Никто никого не перетягивал. Папа просто любил Анну. Потому что она слушала его. Потому что ей было интересно. А тебе никогда не было. Ты только про деньги думала, про дачу, про то, кому что достанется.
— Ты... ты что мелешь? — опешила Нина Павловна. — Ты на чьей стороне?
— Я на стороне правды, — спокойно ответила Света. — Я уехала из этого дома пять лет назад именно потому, что здесь нечем дышать. Здесь всё пропахло жадностью и злобой. Папа это чувствовал. Он мне звонил, рассказывал. Говорил: «Света, хоть ты не становись такой, как они». Я и не стала.
Анна смотрела на Свету и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Впервые за долгое время кто-то в этой семье сказал о ней добрые слова.
— Спасибо, Света, — тихо сказала она.
— Не за что, — ответила та. — Просто правду говорю. Папа не для того дом строил и сад сажал, чтобы его потом распродали по кускам. Он хотел, чтобы там внуки бегали, чтобы жизнь продолжалась. А вы... вы только могилу ему приготовили, да и ту поделить не можете.
Дмитрий вдруг вскочил со стула, лицо его покраснело, глаза налились кровью.
— А ты молчи! — заорал он на сестру. — Нищая библиотекарша! Приехала, сидит тут, учит нас! Ты вообще никто! Ты даже на похороны не приехала! Сказала, что не можешь, что работа! А теперь явилась, советы раздавать?
— Я не могла приехать, потому что болела, — спокойно сказала Света. — И ты это знаешь. Я в больнице лежала с воспалением лёгких. Но тебе же плевать.
— Мне плевать? Да мне на всех плевать! — заорал Дмитрий и вдруг шагнул к дивану, замахиваясь на сестру. Рука его взлетела, готовая ударить.
Анна рванула вперёд быстрее, чем успела подумать. Она встала между Дмитрием и Светой, раскинув руки, и посмотрела мужу прямо в глаза.
— Не смей, — сказала она тихо, но так, что он замер. Рука его застыла в воздухе, потом медленно опустилась. Он отступил на шаг, тяжело дыша.
— Сядь, — приказала Анна. — Сядь и успокойся.
Дмитрий сел на стул, уронил голову на руки. Нина Павловна стояла у серванта, сжимая в руках какую-то тряпку, и смотрела на сына с ужасом и злостью одновременно.
— Ну что? — прошептала она. — Что теперь делать будем? Квартира уже на продаже, документы подписаны. Назад дороги нет.
— Есть дорога, — вдруг сказала Анна. Все повернулись к ней. — Есть дорога. Потому что батя, царство ему небесное, был умнее, чем вы думаете.
— Ты о чём? — подозрительно спросила свекровь.
Анна подошла к окну, посмотрела на красную герань, потом обернулась.
— Он мне всё рассказал перед смертью, — сказала она тихо. — Всё, что вы задумаете. И про деньги, и про дом. И про то, как вы будете делить. И про то, кого он на самом деле считал дочерью.
Нина Павловна побледнела.
— Что ты врёшь? Какую дочерью? Он тебя знал всего пять лет!
— Пять лет, — кивнула Анна. — А вас, Нина Павловна, тридцать. И за эти тридцать лет вы его ни разу не спросили, что у него на душе. А я спрашивала. И он мне ответил. И дал кое-что. На случай, если вы решите меня выкинуть.
— Что дал? — прошептала свекровь. — Что он мог тебе дать? Все деньги я контролировала, все счета я знаю!
Анна покачала головой.
— Не деньги, — сказала она. — Кое-что поважнее денег. Письмо. Он оставил мне письмо. И в этом письме всё написано. И про вас, и про Диму, и про дом. И про то, как поступить, если вы начнёте войну.
Света поднялась с дивана и подошла к Анне.
— Покажи, — сказала она тихо. — Покажи нам это письмо.
Анна посмотрела на неё, потом на побелевшего Дмитрия, потом на свекровь, которая вцепилась в сервант, чтобы не упасть.
— Покажу, — сказала она. — Но не здесь и не сейчас. Сейчас я пойду домой. А вы пока подумайте о том, что натворили. И о том, что батя вас видел насквозь. Всех.
Она повернулась и пошла к выходу. В прихожей надела куртку, обулась. Дверь за ней захлопнулась, и только тогда в комнате раздался голос Нины Павловны — хриплый, надломленный:
— Что же это делается-то, люди добрые... Что же это мы наделали...
Утро следующего дня встретило Анну серым, тяжёлым небом и всё тем же дождём, который, казалось, лил уже целую вечность. Она сидела на кухне в квартире Николая Ивановича, той самой, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, и смотрела на мокрые стёкла. Чай в кружке давно остыл, но она не замечала этого.
Вчера, вернувшись от свекрови, она долго не могла уснуть. Ворочалась на диване, прислушивалась к каждому шороху, ждала, что вот-вот позвонит Дмитрий или приедет Нина Павловна и начнёт новый скандал. Но никто не звонил. Телефон молчал, и это молчание было хуже любых криков.
Сегодня утром, когда за окном только начало светать, Анна встала, умылась и села на кухню. Ей нужно было собраться с мыслями. Нужно было решить, что делать дальше.
Вспомнилось, как Николай Иванович сидел на этом же месте, пил чай из большой кружки и рассказывал ей про свою молодость, про то, как они с женой строили этот дом, как сажали яблони в саду, как мечтали о внуках. Тогда, три года назад, она ещё надеялась, что внуки появятся. Потом надежда угасла.
Анна встала, подошла к старому письменному столу, который стоял в углу кухни. Николай Иванович любил за ним сидеть, читал газеты, писал какие-то заметки. Она открыла верхний ящик. Там лежали старые ручки, сломанные очки, несколько потрёпанных блокнотов. И конверт.
Она достала его дрожащими руками. Конверт был жёлтый, заклеенный, с надписью от руки: «Дочке Анне, когда совсем прижмёт». Почерк Николая Ивановича, крупный, размашистый, она узнала бы из тысячи.
Анна долго держала конверт в руках, не решаясь вскрыть. Пальцы гладили шершавую бумагу, и казалось, что через неё передаётся тепло его рук. Наконец она разорвала край и вытащила сложенный в несколько раз листок.
Бумага была исписана мелким, но чётким почерком. Анна начала читать, и слёзы сами собой потекли по щекам.
«Дочка Аннушка. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, и значит, мои родные показали своё истинное лицо. Я знаю их. Я прожил с ними почти всю жизнь и видел, как жадность и злоба разъедают их души, как ржавчина железо. Нина только и ждёт, чтобы заглотнуть кусок пожирнее. Дима никогда не перечил матери, он слабый, он всегда плыл по течению. Я не виню их, наверное, они такими родились, или жизнь их такой сделала. Но я не хочу, чтобы они разрушили то, что я строил.
Ты появилась в нашей семье неожиданно, и сначала я тоже смотрел на тебя настороженно. А потом понял: ты другая. Ты слушаешь. Тебе интересно, что я говорю, тебе важно, что я думаю. Ты поливала мои яблони, когда я уже не мог вставать, и не просила за это денег. Ты читала мне вслух, когда у меня слабело зрение, и делала это не из жалости, а потому что тебе самой это было нужно.
Поэтому я всё решил заранее. Квартира, в которой ты сейчас живёшь, достанется тебе. Не сразу, а через год после моей смерти, но если ты это читаешь, значит, год прошёл, и ты можешь вступить в права. Дарственная лежит у нотариуса на улице Дзержинского, того самого, к которому я тебя однажды водил. Помнишь? Я тогда сказал, что это просто на всякий случай. Вот он и настал.
Деньги, которые лежат на сберегательной книжке, я завещаю тебе и Свете поровну. Света единственная, кроме тебя, кто не заражён этой болезнью. Она уехала, чтобы не сломаться. Передай ей, что я её люблю и горжусь ею.
Нина и Дима получат то, что заслужили. Они получат правду. И, может быть, когда они узнают, что проиграли, они наконец задумаются, почему так вышло. Но это уже не твоя забота.
Я знаю, тебе будет трудно. Они будут кричать, обвинять, может быть, даже проклинать. Но ты держись. Ты сильная. Ты выдержишь. А если станет совсем невмоготу, приезжай на дачу, посиди под моими яблонями, послушай, как ветер шумит. Я буду там. Всегда.
Прости, что втянул тебя в эту войну. Но ты — единственная, у кого есть сердце.
Твой батя».
Анна дочитала письмо и долго сидела неподвижно, прижимая листок к груди. Слёзы высохли, осталась только глубокая, спокойная грусть. Он всё предусмотрел. Всё, до последней мелочи. Даже то, что она будет читать это письмо именно в такой день, именно в такой час.
Звонок в дверь разорвал тишину, как удар грома. Анна вздрогнула, спрятала письмо в карман халата и пошла открывать.
На пороге стояла Света. Бледная, с красными глазами, в промокшем плаще.
— Можно? — спросила она тихо.
Анна молча посторонилась, пропуская её в прихожую. Света разулась, повесила плащ на крючок и прошла на кухню. Села на тот же стул, где только что сидела Анна.
— Я всю ночь не спала, — сказала она, глядя в окно. — Думала. Думала о том, что вчера было. О том, что мать с братом устроили. И о тебе.
Анна села напротив, налила ей чай из заварочного чайника. Чай был холодный, но Света взяла кружку и всё равно поднесла к губам, согревая ладони.
— Ты говорила про письмо отца, — сказала Света, не глядя на Анну. — Это правда? Оно есть?
— Правда, — ответила Анна. — И оно у меня.
Она достала из кармана халата пожелтевший конверт и положила на стол. Света долго смотрела на него, не решаясь прикоснуться.
— Можно прочесть? — спросила она.
— Читай, — кивнула Анна. — Там и про тебя тоже есть.
Света взяла письмо дрожащими пальцами, развернула и начала читать. По мере чтения лицо её менялось. Сначала оно было напряжённым, потом расслабилось, потом на глазах выступили слёзы. Она дочитала до конца, сложила листок и вернула Анне.
— Он любил тебя, — тихо сказала она. — По-настоящему любил. Как дочь.
— Я знаю, — ответила Анна. — Я всегда это знала. И всегда буду помнить.
Они сидели молча, каждая думала о своём. Дождь за окном поутих, перестал барабанить по стеклу, только редкие капли ещё скатывались по карнизу.
— Что теперь будет? — спросила Света. — С матерью, с Димой? Ты пойдёшь к нотариусу?
— Пойду, — сказала Анна твёрдо. — Сегодня же пойду. Батя не для того это писал, чтобы я струсила в последний момент.
— А они? Они же не сдадутся просто так. Они будут судиться, доказывать, что отец был не в себе, что ты его заставила. Они наймут адвокатов.
Анна посмотрела на неё спокойно.
— Пусть нанимают, — сказала она. — У меня есть дарственная, заверенная нотариусом. Есть свидетельство о том, что я ухаживала за ним, что жила здесь все эти годы. Есть соседи, которые подтвердят, что он называл меня дочерью и относился ко мне лучше, чем к родным. У них нет ничего, кроме злобы и жадности. Суд это не аргумент.
Света вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Знаешь, я всегда боялась мать, — призналась она. — С детства боялась. Она такая властная, такая громкая. Всегда знает, как правильно, всегда командует. Я уехала, чтобы не слышать этого, не видеть этого. А теперь... теперь, кажется, пришло время перестать бояться.
— Правильно, — кивнула Анна. — Хватит бояться. Батя прав был: они получат то, что заслужили. Правду получат. А с правдой уже ничего не сделаешь, её не купишь и не продашь.
Они допили холодный чай, и Анна пошла одеваться. Света осталась сидеть на кухне, глядя в окно на мокрые ветки деревьев.
В дверь позвонили снова. На этот раз громко, настойчиво, несколько раз подряд. Анна замерла с курткой в руках, переглянулась со Светой.
— Не открывай, если не хочешь, — тихо сказала Света.
— Открою, — ответила Анна. — Рано или поздно это должно случиться.
Она подошла к двери, щёлкнула замком. На пороге стояли Нина Павловна и Дмитрий. Свекровь была в той же норковой шапке, но шапка сидела криво, волосы растрепались, лицо было красным от холода и злости. Дмитрий стоял позади, пряча глаза, и мял в руках пакет с какими-то бумагами.
— Пустишь? — спросила Нина Павловна, и голос её звучал непривычно тихо, без обычного визгливого напора.
Анна посторонилась, пропуская их в прихожую. Они разулись, вошли на кухню и замерли, увидев Свету.
— И ты тут, — усмехнулась свекровь. — Ну конечно. Вместе против матери. Красиво.
— Я ни против кого не вместе, — спокойно ответила Света. — Я просто хочу знать правду. И, кажется, она скоро станет известна всем.
Нина Павловна тяжело опустилась на стул, положила перед собой какую-то бумагу.
— Мы пришли поговорить по-хорошему, — начала она. — Дима, скажи.
Дмитрий поднял глаза на Анну, и в них была такая тоска, что у неё на миг сжалось сердце.
— Аня, прости, — сказал он хрипло. — Я дурак. Я позволил маме себя уговорить. Я не должен был так поступать с тобой. Прости, если сможешь.
Анна смотрела на него и не знала, что ответить. Пять лет брака. Пять лет она ждала от него этих слов. И вот они прозвучали. Но почему-то не принесли облегчения.
— Поздно, Дима, — сказала она тихо. — Поздно просить прощения. Когда ты вчера замахнулся на Свету, я поняла, что между нами всё кончено. Ты не тот человек, за которого я выходила замуж. Или я просто не хотела замечать, какой ты на самом деле.
Дмитрий опустил голову, ничего не ответил.
Нина Павловна нетерпеливо постучала пальцем по столу.
— Хватит лирики, — оборвала она. — Дело вот в чём. Мы вчера были у нотариуса. Хотели окончательно оформить продажу. А нотариус нам говорит: есть проблема. Есть дарственная на квартиру, оформленная ещё три года назад, заверенная, законная. На твоё имя, Анна.
Она замолчала, сверля Анну взглядом.
— Ты знала? — спросила она тихо, но в этом голосе чувствовалась такая сила ненависти, что Света невольно поёжилась.
— Знала, — ответила Анна спокойно. — Батя мне сказал перед смертью. И письмо оставил, на всякий случай.
— Покажи, — потребовала свекровь.
Анна молча протянула ей конверт. Нина Павловна схватила его, вытащила письмо, начала читать. С каждой строчкой лицо её менялось. Сначала оно было злым, потом удивлённым, потом растерянным, а под конец на нём застыло выражение такой глубокой, вселенской обиды, будто её предал самый близкий человек.
Она дочитала, сложила письмо, вернула Анне и долго молчала. В кухне было слышно только, как тикают старые настенные часы.
— Значит, он и тебе, Света, денег отписал, — прошептала она наконец. — И тебе, значит. А мне? Мне что? Мне тридцать лет жизни с ним? Мне его дети, его дом, его забота? Мне ничего?
— Мама, — тихо сказал Дмитрий. — Мама, успокойся.
— Не успокоюсь! — вдруг закричала Нина Павловна, вскакивая. Она ударила кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули. — Я тридцать лет на него пахала! Тридцать лет! Я ему родила, я ему готовила, я ему стирала! А он? Он приблудную девку пожалел, ей всё отписал! А я кто? Я никто! Пустое место!
Она заметалась по кухне, хватаясь за голову, потом вдруг остановилась напротив Анны и прошипела:
— Думаешь, победила? Думаешь, теперь твоя взяла? Не радуйся раньше времени. Мы в суд подадим. Докажем, что он был невменяемый. Докажем, что ты его охмурила. Докажем!
— Подавайте, — спокойно ответила Анна. — У меня есть свидетели. Есть соседи. Есть врачи, которые его лечили и подтвердят, что он был в здравом уме до последнего дня. А у вас что? У вас только злоба. Ею суд не накормишь.
Нина Павловна задохнулась от ярости, хотела ещё что-то сказать, но вдруг осеклась. Плечи её опустились, она как-то сразу сникла, постарела на глазах. Медленно подошла к стулу и тяжело опустилась на него.
— Всё, — сказала она тихо, уже без крика. — Проиграли. Всё проиграли. И квартиру, и деньги, и сына. И тебя, Света, потеряли. И внуков у меня не будет. Пустота.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Плакала она тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Анна смотрела на неё и чувствовала не злорадство, не радость победы, а только пустоту и усталость.
Дмитрий подошёл к матери, положил руку ей на плечо. Она не отреагировала, продолжала плакать.
Света встала и подошла к окну. Дождь почти кончился, и сквозь тучи пробивался бледный солнечный луч.
— Анна, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Что теперь будет с домом? С садом? С яблонями?
— Будет жить, — ответила Анна. — Я буду за ним смотреть. Как батя просил. А ты, если захочешь, приезжай. Места много. Сервиз тот самый сохранился, из которого он любил чай пить. Будем вспоминать.
Света обернулась и посмотрела на неё с благодарностью.
— Приеду, — сказала она. — Обязательно приеду.
Нина Павловна подняла голову, вытерла слёзы грязным платком и с трудом встала.
— Пойдём, Дима, — сказала она глухо. — Нам здесь больше делать нечего.
Она пошла к выходу, не глядя на Анну. Дмитрий задержался на пороге, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел следом.
Дверь захлопнулась. В прихожей стало тихо. Анна и Света остались вдвоём.
— Ну что, — спросила Света. — Пойдём к нотариусу?
— Пойдём, — кивнула Анна. — Вместе.
Они оделись и вышли на улицу. Дождь кончился совсем, и мокрый асфальт блестел под слабым осенним солнцем. Где-то вдалеке загудела машина, залаяла собака. Жизнь продолжалась.
---
Месяц спустя Анна стояла в саду, под старыми яблонями, которые так любил Николай Иванович. Деревья стояли почти голые, только кое-где на ветках ещё держались последние жёлтые листья. Но яблок в этом году уродилось много, и они лежали в ящиках на веранде, пахли спелостью и детством.
Света сидела на скамейке, укутанная в тёплый платок, и держала в руках ту самую фарфоровую чашку из старого сервиза, про который говорила Анна. Чашка была тонкая, с золотым ободком, на боку виднелась маленькая трещинка, но от этого она казалась ещё роднее.
— Вкусный чай, — сказала Света, отпивая глоток. — С мятой?
— С мятой, — кивнула Анна. — Батя любил с мятой. Говорил, она мысли проясняет.
Она села рядом, накрыла ноги пледом. В саду было тихо, только где-то вдали шумела трасса, да изредка пролетали птицы.
Света помолчала, потом спросила:
— Мать звонила?
— Звонила, — ответила Анна. — Вчера. Ругалась сначала, говорила, что мы воровки, что мы всё украли. Потом вдруг спрашивает, как яблоки уродились.
Света улыбнулась.
— И что ты ответила?
— Сказала, что хорошо уродились. Что на зиму хватит и варенья наварить, и компотов. Что если хочет, пусть приезжает, возьмёт сколько надо.
— Она приедет? — удивилась Света.
— Не знаю, — пожала плечами Анна. — Может быть. А может, и нет. Гордость не позволит. Но я предложила. Как батя учил. Он всегда говорил: «Не отвечай злом на зло, дочка. От этого только пустота внутри разрастается».
Света задумчиво смотрела на чашку.
— А Дима? — спросила она тихо. — Что с ним?
Анна вздохнула.
— Ушёл в запой, говорят. С работы его чуть не выгнали, мать еле отмазала. Но это уже не моя забота. Он сам свой выбор сделал. Сам.
Они снова замолчали. Ветер шевелил сухую траву, гнал по дорожке жёлтые листья.
— Слушай, — вдруг сказала Света. — А можно я весной приеду? Насовсем? Работа у меня там, в библиотеке, всё равно не ахти, платят копейки. А здесь, может, дело какое найдётся. И тебе помощь, и мне спокойнее. Надоело одной мыкаться.
Анна повернулась к ней и улыбнулась впервые за долгое время.
— Приезжай, конечно, — сказала она. — Места много. Я тут комнату твою так и не трогала, всё как батя оставил. Даже книги его на полке стоят. Будешь читать вечерами.
Света кивнула и снова уткнулась в чашку, пряча глаза. Но Анна видела, что они блестят.
— Спасибо тебе, Анна, — сказала она тихо. — За всё. За то, что не сдалась. За то, что правду отстояла. За то, что батю нашего помнишь.
— Не за что, — ответила Анна. — Это он меня спас, а не я его. Он показал мне, что такое настоящая семья. Не та, где кричат и делят, а та, где слушают и понимают.
Она поднялась со скамейки, подошла к старой яблоне и положила ладонь на шершавый ствол.
— Слышишь, батя? — тихо сказала она. — Всё у нас хорошо. Сад твой цветёт. Яблоки уродились. Света рядом. А они... они придут, если захотят. Я дверь не закрываю.
Ветер качнул ветку, и несколько последних листьев медленно закружились в воздухе, опускаясь на землю. Где-то высоко в небе, сквозь рваные тучи, проглянуло солнце и осветило сад тёплым, прощальным светом.
Анна постояла ещё минуту, потом вернулась к скамейке и села рядом со Светой.
— Ну что, — спросила она. — Ещё по чашке?
— Давай, — улыбнулась Света.
И они сидели вдвоём в старом саду, пили чай из батиного сервиза и слушали, как шумит ветер в голых ветвях. А где-то далеко, в городе, Нина Павловна смотрела на фотографию мужа и впервые за много лет плакала не от злости, а от потери. Но это уже была совсем другая история