Яна обожала пироги.
Её муж Станислав частенько подшучивал:
— Уж не знаю, Яна, чем ты меня околдовала: то ли осиной талией своей, то ли пирогами.
— Да-да, именно твои пироги с их вкуснейшими начинками! — добавлял он. — Спроси, какой из них лучший? С мясом? С картошкой? А может, с грибами или тушёной капустой? А эти сладкие — с яблоками, вишней... Ел бы их без остановки!
После таких слов Стас подхватывал Яну в объятия и кружил по комнате, а она заливалась звонким смехом.
Они были ещё молоды, полны веры в светлое завтра.
Стас рассуждал так:
— Поженились три года назад. Да разве это срок? Нам обоим под тридцать, за плечами уже немало, но впереди — самый яркий, бурный этап жизни.
Родом он с Кавказа, но жёны прадеда, деда и отца были светловолосыми славянками. Так в нём смешались крови, проявившись в внешности и вспыльчивом характере.
Взгляни-ка: где у мужчины такие соболиные, изогнутые брови? Цвет глаз — явно от женщин рода, пронзительно-синий. Волнистые густые волосы, тонкие скулы, чёткие губы — полные, чувственные. А увенчало всё это кавказское наследие грация барса, готового к прыжку.
В миг их первой встречи в голове Яны стучала одна мысль:
"Забудь свои грёзы, глупышка, такой мужчина и не посмотрит в твою сторону".
Но любовь-волшебница решила по-своему. Станислав тоже сразу заметил эту птичку-сизую — Яну.
Познакомились они в курьёзной ситуации.
Яна работала в заводской лаборатории на мясо-перерабатывающем предприятии. Станислав же рулил крупным испытательным центром, где проверяли продукты питания.
Лаборатория Яны не подчинялась ему напрямую, но от его экспертных заключений в ходе инспекций многое зависело — для таких вот заводских контор. Кто ведает, какие закулисные тайны таят стены этих учреждений?
Кухня там была своя, особого толка. Каждый зритель по телику видел, как разбирают на молекулы вкусный продукт. А кому из производителей охота, чтоб его товар заклеймили как брак — да ещё опасный для здоровья?
Вот и договаривались.
В этой скрытой от посторонних цепочке всё стояло по местам: сначала завод сам свои изделия тестил, потом пробы выборочные попадали в центр Станислава.
Руководитель он молодой, но с репутацией восходящей звезды — и с головой на плечах.
Серый кардинал пищевой империи: отец — главный инженер на заводе, мать — инспекторша по потребнадзору. Ей такая "карманная" лаборатория сына была как нельзя кстати. Людмила Борисовна пристроила отпрыска на пост не без усилий, задействовав все связи — и не прогадала.
Никто и не подозревал, что судьбы пищевых гигантов вершатся за семейным столом.
Мать всегда шептала Станиславу:
— Кого-то надо прижать, кого-то отпустить, даже если пробы хромают. Главное — чтоб никто не отравился.
В итоге молодого, но зубастого Станислава Григорьевича в региональной продуктовой среде побаивались всерьёз.
Его связи с влиятельными родителями были на виду у всех.
Никто не ведал заранее, чем обернётся очередная инспекция с отбором проб.
И вот к этому всемогущему Станиславу Григорьевичу с завода отправляют Яну — с важным заданием: отнести праздничный паёк. Небольшой набор продуктов, килограммов десять — понемногу всего чуток.
Девушка впервые шагнула в "святая святых" главного испытательного центра, но охрану миновала без проблем — к заводским "ходокам" здесь привыкли.
По коридору с закрытыми дверями кралась на цыпочках.
"Отдел приёма проб" — нет, не туда.
"Радиологическая мини-лаборатория" — начальство вряд ли здесь.
А вот приёмная руководителя: солидная табличка, пост секретаря пустует. Даже компьютер ее выключен.
Не рискуя врываться к боссу напрямую, Яна перекладывает тяжёлый пакет из правой руки в левую и делает робкие шаги к заветной двери. И тут она распахивается настежь.
Пакет выскальзывает из рук Яны и пафосно летит к ногам Станислава Григорьевича. По пути не выдерживает — трещит с подозрительным звуком. Оба замирают: он в недоумении, она в ужасе.
А потом на свет божий вываливается огромный бройлер-цыплёнок — килограммов четыре, упитанный, охлаждённый, вычищенный. Кувыркается в воздухе и шлёпается прямо на лакированные ботинки Потапенко. За ним, в замедленной съёмке, следует увесистая свиная вырезка, а следом — контейнер с нарезанной говядиной.
— Что за цирк? — вырывается у Станислава, пока Яна краснеет до корней волос.
На этом дебют Яны в приёмной руководителя и завершился — красочно и незабываемо.
Несколько секунд в приёмной царит мёртвая тишина, а потом Яна не выдерживает — прыскает со смеху.
Набирает полную грудь воздуха и выпаливает:
— Станислав Григорьевич, от мясо-перерабатывающего завода — душевные поздравления с праздниками!
Стас не остаётся в долгу: восторженно хлопает в ладоши и кричит:
— Браво! Нет, бис! Так меня ещё не поздравляли, милая барышня. Фейерверк чистой воды, оригинально!
Через пару минут они вдвоём складывают подарки в новый прочный пакет из запасов секретарши. Яна смущённо кланяется, чтоб уйти, но Станислав предлагает:
— Я как раз собрался в кондитерскую неподалёку за кофе. Не составите компанию, леди?
Яна застывает от неожиданности — о внимании такого идеального мужчины и не мечтала. Но робостью она не страдала, по натуре была бойкой. Решительно затаскивает непослушного бройлера (не влезшего в пакет) на стол секретарши, чтоб собраться с духом, и заявляет:
— После этих мясных акробатов мне одного кофе маловато. Добавьте пирожное — или сладкую плюшку!
— По рукам! — подмигивает Стас, и они, хохоча, покидают приёмную.
Сколько раз потом они разыгрывали эту сценку знакомства — снова и снова, с вариациями!
Увидев Яну, Станислав подумал:
"Неопытная крошка, хорошенькая, в первый раз в логове большого босса".
Ошибочка вышла. Яне было уже немало лет, жизнь успела её изрядно потрепать.
Воспитал девушку дед — единственный, кто остался рядом. Родителей Яна не помнила. Уехали они в её раннем детстве на север, на вахту, через пару лет после рождения. Там, среди вечных снегов на ударной стройке, и сгинули.
В те годы в их захолустную деревеньку молодёжь не возвращалась. Селение осиротело: три десятка дворов, магазин — и тот на автолавке дважды в неделю с базовыми продуктами. За остальным — только в райцентр. Так дед Яны взялся за дело: стал печь хлеб и пироги на всю округу.
Вдовцом он был давно — жена угасла при родах, сына сам вынянчил. Ремеслу обучила его старушка-соседка, бывшая повариха в сельской столовой. По профессии — пекарь, но хлебозаводов поблизости не водилось, вот и корпела где придётся, даже в поле с колхозной бригадой.
От колхоза и следа не осталось.
Дед, переняв секреты, кормил народ свежей выпечкой, пока силы позволяли. Дёшево брал — и всё сметали. С детства Яна на "ты" с тестом: хлеб, булки, пироги — хоть на коленке слепит.
Эти навыки выручили в городе после дедушкиной кончины.
За годы в лаборатории столько рецептов напридумывала!
Правда, её пироги чаще скатывались к мясным начинкам. Стасу Яна никогда не раскрывала секретов происхождения — иногда мужчине лучше не вникать, откуда радость на столе взялась. Он уплетал с огоньком, не вдаваясь в детали.
После той кондитерской молодые условились о новой встрече. Яна уже втюрилась по уши. Стас околдован: после бесед с ней он чувствовал себя, будто напился родниковой воды.
Людмила Борисовна, к удивлению, отнеслась к потенциальной невестке с редкой благосклонностью. Ни интриг, ни ехидства — ни слова поперёк. Сын нужен был ей в делах мягким и послушным.
Оценив Яну, матёрая интриганка не учуяла угрозы:
"Подходит сыну эта девчонка и слава богу. Только детей пусть отложат".
У "акулы" были грандиозные планы на карьеру отпрыска — не время ссорам. Тихо, скромно: свадьба, уютная квартирка, путёвки на море, гардероб, культурные выезды. Свекровь не скупилась, Стас и сам хорошо зарабатывал.
А Людмила Борисовна попыхивала сигаретой, забрасывая удочку дальше:
"Довольный жизнью мужчина — покладист. Таким он мне и нужен. Мой звёздный час — потом".
Так оно и шло у молодой четы Потапенко, пока Стас не позвонил Яне:
— Яна, новости — зашибись! Не расскажу сейчас — хочу твои глаза видеть. А ещё... пирога твоего захотелось. С любой начинкой, лишь бы твой. Побалуешь вечером?
Яна, скучавшая в вынужденном отгуле, подпрыгнула от радости. На заводе шли санитарные обработки линий. Персонал разогнали в недельные отпуска за свой счёт, и она уже намучилась дома от безделья — не привыкла она к такому.
После звонка Стаса мысль о пироге вспыхнула моментально: конечно, испечёт — да ещё такой, чтобы в этот вечер покорить его заново. В памяти всплыли их с дедом редкие, но отчаянные эксперименты. Больше всего запомнилась "партизанская вылазка" за черемшой, после которой их задержали и долго воспитывали в райотделе.
Седовласый полковник тогда устроил лекцию:
— Черемша, граждане, в Красной книге числится. Ваши варварские охоты допустимы только в Сибири, на Урале да на Дальнем Востоке. Запомните. Добычу верну, но впредь — ни-ни.
Дома они потом таких пирогов с черемшой, яйцом и сыром напекли, что деревня ещё долго вспоминала.
Сейчас Яна решила: соберётся и поедет за черемшой на центральный рынок — как говорил Стас, там "хоть лысого чёрта купишь".
Значит, и черемша найдётся.
Сказано — сделано.
Она прошла мимо дверей супермаркета, даже не заглядывая: ясно, что черемше там не место. Рынок — настоящий Клондайк. Туда и направилась. По дороге лишь притормозила у шумной толпы: прямо на её пути у рядов с зеленью шёл почти публичный суд над пожилой цыганкой.
Цыганку обвиняли в краже. Уже почти прижали к прилавку, где разгорячённая торговка надрывалась:
— Люди добрые, гляньте на нахалку! Я ей зелень собрала, как просила, на секунду отвернулась — а эта уже помидоры в свои бездонные карманы юбки прячет. Ни копейки не заплатила!
Странно, но Яну эта сцена потянула к себе. Цыганка не выглядела особенно испуганной, продавщица заметно выдохлась, голос сорвала. А у Яны возникло ощущение, будто кто-то невидимый толкает её в спину — вмешайся.
— Подойди, помоги этой старухе. На цыганок часто клевещут зря. Может, и кражи никакой не было, просто пустой навет.
Насытившаяся зрелищем толпа уже расходилась сама, без её вмешательства. Цыганка усмехнулась и выудила из складок юбки два сочных красных яблока.
— Чего глотку дерёшь? Лучше бы за мужем дома приглядела. Гуляет он от тебя направо-налево, а тебе хоть бы хны. Одним деньгам ты поклоняешься. Не брала я твоих помидоров, только яблоки, купленные для внука, из кармана в карман перекинула. А ты уже орёшь, как безумная, что тебя обокрали. Зелени у тебя я нагребла много, сполна с тобой рассчиталась. Хотела покупки в сумке разложить, яблоки к ним пристроить — чтоб домой удобнее нести. А ты тут целый цирк разыграла.
Рыночный спектакль всё больше забавлял Яну. Улыбки уже расползлись по лицам соседних покупателей. Но тут любительница печь пироги заметила заветную черемшу у шумной торговки, обрадовалась — не пришлось даже далеко шагать, — подмигнула цыганке и принялась разглядывать побеги. Та погладила её по руке и прищурилась.
— Два пирога дома испеки. Так, чтоб снаружи не разобрать, какая начинка внутри. Положи их рядышком на большое блюдо и смотри во все глаза: какое твой суженый первым схватит. К левому потянется — жить вам долго и счастливо. От правого откусит первым — покатит твоя судьба по новым, неожиданным путям, начнут тебя мучить и обстоятельства, и капризы рока.
— Да ты не сдавайся. Во всём тебе поможет чуткость к мелочам, к тонкостям того, что вокруг вертится.
Яна после этих слов так опешила, что черемшу из рук выронила.
У них со Стасом в семье всё было ладно, откуда взяться каким-то катаклизмам? В пророчества она никогда не верила и сейчас не намеревалась к ним прислушиваться.
Только собралась поблагодарить цыганку и сказать, что со своей жизнью сама разберётся, — а той и след простыл, будто в воздух улетучилась.
На миг Яне показалось, что всё это ей померещилось. Но нет: на прилавке подле черемши теперь лежало большое красное яблоко.
Увидев яблоко, продавщица чертыхнулась.
— Вот же цыганская зараза! Специально в отместку за мой ор оставила здесь эту дрянь — напоминание о моей глупости.
Она повернулась к Яне:
— Женщина, черемшу берёте или раздумали? Я закругляюсь. Пойду проверю, что эта ведьма про моего мужика наплела. Домой поскорее — вдруг и правда шляется с бабами, пока я тут кручусь.
Забрав пучок черемши, Яна поспешила домой. Мудрить не стала: испечёт, так и быть, два пирога. Оба — из слоёного теста. Слева уложит свой фирменный мясной шедевр, справа — сюрприз с черемшой. Занятно будет поглядеть, к какому Стаса рука потянется.
Она тщательно промыла побеги дикого чеснока — черемшу, как звали её иногда. Вспомнился дед, величавший эту зелень медвежьим луком. Нарезала заготовку в миску, и в голове закружили картины: торговка, мчащаяся домой к мужу.
Яна усмехнулась.
Сколько раз она видела, как цыганки из табора предлагают "позолотить ручку".
Ведь всем известно: с давних пор гадания — главная статья дохода у этого народа.
Дед в детстве читал ей сказку или легенду про цыган. Оттуда и запомнилось: искусство гадания в их роду передаётся из поколения в поколение. Женщины предсказывают разными способами.
В той легенде цыгане не показывали открыто эмоций — ни радости, ни горя, — а пели и плясали. Маленькая героиня бродила по миру, неся людям счастье и забирая их беды. Вот и Яна сейчас погадает на пирогах, как велела цыганка из того рода.
Что выйдет — боль или радость?
Покажет вечер.
Она будет зорко следить за каждой мелочью. Не тратя времени зря, Яна отдавала себе мысленные приказы: взбить яйца, смешать с черемшой, сыр тереть на мелкой — так вкуснее. Перемешать начинку и за дело — раскатывать тесто.
Тесто уже дошло.
— Не зевай, горе-хозяйка, — одёрнула себя Яна. — Тебе ещё начинку для мясного пирога готовить.
Спустя какое-то время оба пирога уже стояли в духовке. Яна вышла в коридор, стянула с себя фартук и повесила на крючок за дверью. Теперь у неё всё было готово. Оставалось дождаться мужа. Стаса не пришлось долго ждать — он появился почти по расписанию.
По квартире разливались волшебные ароматы свежей выпечки. В предвкушении ужина он ещё раз мысленно повторил свою новость и довольно улыбнулся. Мать не подвела: такой подарок подложила, что голова кругом. Сейчас он всё выскажется Яне — она должна понять. Эх, сладкая жизнь начинается. Но сперва — на кухню.
Кто знает, скоро ли ещё доведётся попробовать неповторимые пироги жены.
Известие о том, что Стас уезжает в столицу, где его уже ждут новый пост и должность во вновь открывающемся лабораторном центре, не столько поразило Яну, сколько придавило, выбило из колеи. Она насторожилась ещё в тот момент, когда Станислав, довольно щурясь, схватил нож и принялся собственноручно резать пирог с черемшой.
В голове молодой женщины всё смешалось. Слова цыганки, яркая зелень дикого чеснока в миске, выбор, сделанный в пользу правого пирога, страхи и тревоги о будущем. Станислав с вдохновением пересказывал материны аргументы, не забывая рассыпаться в похвалах её кулинарному таланту.
— Яна, ты превзошла саму себя. Этот пирог с черемшой — настоящее чудо. Мама права: с такими способностями ты и без меня здесь не пропадёшь. Квартира за тобой и останется, родители этому мешать не станут. Подумай сама, зачем нам тащиться в Москву вдвоём? У тебя тут и работа отличная, и коллеги-подружки. А я обживусь в столице, вольюсь в новый ритм и потом, когда окончательно встану на ноги, приеду за тобой.
— Но сколько у меня на это уйдёт времени? — горячо убеждал он. — Максимум полгода, ну год от силы. Ты и соскучиться не успеешь. Я буду иногда к тебе приезжать, а ты будешь встречать меня своими пирогами. Разве не здорово, что меня заметили в самой Москве и пригласили туда работать?
Яна никак не могла понять, как вообще в столице узнали о существовании Станислава Прокопенко. Происки его матери или муж действительно настолько хорош как специалист, а она, Яна, не до конца ценила его заслуги?
На самом деле переезд сына в столицу Людмила Борисовна вынашивала давно, шаг за шагом, терпеливо и расчётливо. В студенчестве, когда она училась на факультете санитарной гигиены местного мединститута, у неё был бурный роман со старшекурсником.
Никто так и не узнал, что именно от этого подающего надежды студента молоденькая, хорошенькая Люда родила на пятом курсе ребёнка.
У её возлюбленного оказались состоятельные родители, которые сразу обрисовали сыну позицию:
— Делай с этой девчонкой что хочешь, но в нашу семью эта простушка не войдёт никогда. Мы готовы заплатить ей хорошие отступные. Дальше пусть сама решает свою судьбу: захочет — прервёт беременность, захочет — родит. Но внебрачного ребёнка в нашем роду не будет ни при каких условиях.
О браке даже не думай. Завтра же озвучишь ей наши условия и предложишь деньги за молчание. И сам без перспектив не останешься: скоро мы все перебираемся в Москву, там ты продолжишь учёбу и будешь строить карьеру.
Приговор семьи кавалера Людмила выслушала молча. Нечто подобное она чувствовала ещё тогда, когда впервые оказалась в его родительской квартире, где всё кричало о богатстве и статусе. Династия врачей: одного профессора медицины сменял другой, частная практика, знаменитые пациенты.
А она — девчонка из маленького посёлка городского типа, вдали даже от областного центра. Родители — простые рабочие на градообразующем молочном комбинате. Это они когда-то поклялись, что Людочку выучат во что бы то ни стало, и своё обещание сдержали. Сама Людмила росла разумной, хваткой девушкой, всё схватывала налету.
Когда-то в юности она случайно стала свидетелем одной сцены у проходной молочного заводика — и увиденное намертво отпечаталось у неё в памяти. Тогда Людмила решила: вот как нужно жить и работать, вот к какой цели стоит стремиться и не сворачивать.
Дело было так.
Накануне вечером Люда подслушала разговор родителей: на завод приезжала комиссия из города, брали смывы с рук и с оборудования, проверяли на наличие бактерий группы кишечной палочки после жалобы на якобы отравление детей в детском саду молочной продукцией.
Следы микробиологической грязи действительно обнаружили в нескольких точках. Руководство вызвали в областную санитарно-эпидемиологическую станцию, предприятию грозила остановка производства до полного устранения антисанитарии.
Для молочного комбината такой простой почти смертелен: срок годности сырого молока короток, а машины с сырьём с окрестных ферм уже опять выстроились у ворот в очередь под разгрузку.
Людмила заглянула к матери на завод потому, что забыла дома ключи. Осень выдалась холодной, до вечера по улицам не погуляешь, а тревожить подруг или соседей ей не хотелось. Пока девушка ждала мать у ворот, к проходной подкатила чёрная «Волга». Эту машину здесь знали все: она возила грозного начальника той самой санэпидслужбы. Завидев важное начальство, продрогшая Люда юркнула за будку охранника.
В тот же миг разразился ливень.
Под козырьком, а не в машине, остановились приехавший высокопоставленный контролёр и вышедший к нему директор молочного завода. Мгновение — и девушка уже обогнула будку с другой стороны, выскочила под струи дождя, но зато её теперь никто не видел, тогда как она прекрасно видела и слышала всё происходящее.
Руководитель местного предприятия не просто просил — он умолял:
— За мной люди стоят, пощадите нас. Сейчас в ваш багажник погрузят несколько ящиков нашей лучшей продукции. А здесь, в конверте, — благодарность от меня лично. Мы ликвидируем нарушения в самые короткие сроки, без остановки линий. Только не наказывайте нас простоем, это может нас погубить.
Сытый, самодовольный чиновник смотрел на него с лёгким снисхождением, почти насмешливо.
Пауза затянулась. Чиновник помолчал, выжидая, потом похлопал вспотевшего от напряжения директора по плечу и произнёс:
— Даю вам на всё про всё три дня. Если повторная проверка снова покажет опасные бактерии, одним росчерком пера закрою вас навсегда.
Мужчины разошлись, а Люда вышла из-за водяной завесы на открытое место. Её по-прежнему никто не замечал, и она даже не обернулась, когда отъезжавшая чёрная «Волга» окатила её с головы до ног грязной водой.
Мать как раз вышла к проходной и, увидев дочь, всплеснула руками:
— Ну ты и растяпа, дочка! В такую погоду забыть ключи от дома... Беги скорее. Поговаривают, что нас пока оставляют работать, как работали, — я побежала. А ты, как только окажешься дома, переоденься в сухое и выпей горячего чаю с мёдом. Мы с папой вернёмся к вечеру, как обычно.
Люда мчалась по лужам, не замечая ни ветра, ни дождя. Завод продолжит работу — она уже понимала, какой ценой. Вот оно, место, где спрятана золотая корова, которую можно доить и не бояться остаться голодной. Она решила: бросит все силы на то, чтобы стать санитарным врачом.
Сама по себе медицина её никогда не манила. Но здесь всё выглядело иначе. Делить мир на чистое и грязное, белое и чёрное, и при этом не забывать о собственной выгоде. То, что не слишком грязно, можно прикрыть, то, что поддаётся очистке, — велеть отдраить до блеска дезсредствами. Руками других, разумеется.
Наука несложная: стань благодетельницей для своих объектов, и они не дадут тебе пропасть.
Главное — крепко зацепиться, не суетиться, дождаться нужного момента, аккуратно складывая связи и успехи в заранее припасённую кубышку.
На следующий день Люда объявила родителям, что окончательно решила: через два года будет поступать в городской медицинский институт. И ещё попросила, чтобы мама с папой договорились со старенькой Анной Петровной в школе — пусть подтянет нерадивую ученицу по химии и биологии.
Родители сразу поняли: бесплатно Анна Петровна возиться с их дочерью не станет. Переглянувшись, они полезли на верхнюю полку шкафа, туда, где хранилась заначка на машину — «Запорожец» с забавными ушами по бокам. Этой мечте об автомобиле на старость суждено было не сбыться, зато вложения в дочь оказались куда более выгодными.
Люда их не подвела. В мединститут она поступила собственными силами, без протекции, хотя конкурс на санитарное отделение был внушительным. Все годы учёбы Людмила казалась странной: на одногруппников-мужчин внимания не обращала, романов не крутила, вечеринки и дискотеки обходила стороной, а вечера проводила над конспектами. И не случилось бы той истории с беременностью на пятом курсе, если бы не вмешалось некое Провидение.
Когда остальные поклонники окончательно оставили попытки пригласить симпатичную Людочку хоть куда-нибудь, у неё остался один постоянный ухажёр — старший брат соседки по комнате в общежитии, Григорий. Гриша был закоренелым технарём, уже защитил диплом и работал инженером на заводе, жил в другом общежитии рядом с предприятием.
К сестре захаживал, в основном, чтобы вразумить её и прочитать нотацию: та училась кое-как и любила шумные развлечения. Стоило ему появиться, как сестрица тут же испарялась.
Жалко становилось парня. Людочка жарила картошку, доставала с полки банку с соленьями — так и ужинали вдвоём. Постепенно завязалась дружба: Гриша влюбился по уши, а Люда скорее испытывала жалость и привычную привязанность.
Иногда они выбирались вместе в кино или в театр. Местный драмтеатр был на удивление хорош, а в антракте Гриша угощал свою даму эклерами с заварным кремом, а в редкие премиальные дни позволял себе шикануть — заказывал к кофе бутерброды с красной икрой.
Люда же воспринимала его старания как нечто само собой разумеющееся: есть рядом верный паж — и ладно.
В стремительный роман с успешным однокурсником она сорвалась как в омут: нельзя сказать, что любила, но была сильно увлечена, прежде всего его перспективами. В нём она видела будущее: такой не пропадёт, устроится сам и жену без куска хлеба и приличной должности не оставит.
Он был из тех, кого безошибочно называют мажорами: деньги тратил так же легко, как дышал. Своя машина, дорогие, тщательно подобранные вещи и обувь, элитный алкоголь в домашнем баре, деликатесы в холодильнике, которых Люда никогда прежде не пробовала.
Даже дипломат с канцтоварами у него был особенный, статусный. К нему домой она согласилась поехать сразу, ясно понимая, к чему всё идёт, и после нескольких свиданий наедине поняла, что беременна — и искренне обрадовалась: теперь этот красавец, как ей казалось, уже никуда не денется.
Не тут-то было. Смазливый мачо выскользнул у неё из рук, как песок между пальцев, не оставив ни шанса на счастливый брак.
Спустя пару месяцев он вместе с родителями перебрался в Москву, не оставив никаких координат — только пухлый конверт с деньгами.
Пересчитав купюры, Людмила даже присвистнула: на эти деньги можно было без труда купить заветный «Запорожец» и ещё осталось бы сдачи.
Она рассудила по-своему: ребёнка она родит, отвезёт к родителям и предложит им деньги на исполнение их давней мечты — пусть купят машину, а взамен помогут с воспитанием внука, пока она будет доучиваться.
Первым её положение, как ни странно, заметил верный товарищ Гриша. За одним из ужинов Люда с таким азартом хрустела солёными огурцами, что ему не потребовались никакие признания.
— Какой у тебя срок, Люда? — тихо спросил он. — И что собираешься делать?
Он любил её давно и преданно, но без привычной обречённости: просто знал, что никто другой ему не нужен, даже если Люда бегает на свидания к другому. Главное для него было одно — чтобы она была хоть немного счастлива.
Людочка окинула Григория внимательным взглядом с ног до головы, пока он наливал им чай, и без утайки рассказала всё: и о романе, и о беременности, и о своём плане отвезти малыша родителям, чтобы закончить институт. Гриша выслушал спокойно, а потом сказал:
— Выходи за меня, Люда. Тогда у твоего ребёнка будет законный отец. Срок ещё небольшой, никто не обязан знать, от кого ты ждёшь малыша. Я всегда буду рядом — и в горе, и в радости. Я понимаю, ты не любишь меня так, как я тебя, но моей любви хватит на нас двоих. Мне бы только, чтобы ты была со мной. Я никогда не обижу тебя и не попрекну прошлым.
На брак по расчёту, где один любит, а второй лишь позволяет себя любить, Людмила согласилась не сразу.
Ещё дразнила Григория своими причудами. Стаса, как и задумала, отправила к родителям. Кропотливо продолжала учиться, не сворачивая с намеченного пути. А потом они всю долгую жизнь прожили внешне душа в душу — спокойно и мирно.
Людмила Борисовна без помех воплощала все свои замыслы, а Григорий во всём её поддерживал.
Станислав, переехавший к родителям в пять лет, никогда не причинял им хлопот. Даже детские болезни его обходили стороной: отличная учёба, спорт, развивающие кружки. С ранних лет занимался с репетиторами по химии и биологии — явно с прицелом продолжить дело матери.
Тогда, много лет назад, Людмила Борисовна воплотила все свои мечты: с блеском окончила санитарный факультет, а по рекомендации одного из преподавателей устроилась в пищевой отдел потребительского надзора. Учителя не подвела.
Навела связи не только с производителями продуктов, но и с руководством. Обе стороны — и контролёры, и изготовители — держали её в высоком уважении. Так преемственность поколений в контроле качества и безопасности пищевых продуктов стала естественной наградой.
Станислав занял своё место в испытательном центре, и теперь Людмила Борисовна наконец могла перейти к главному этапу плана. Её долгая стратегия строилась на том, что она никогда не упускала из виду настоящего отца Станислава — родного по крови.
Исподтишка следила за его жизнью, зная, что мужчина дослужился до высокого поста в медицинских кругах Москвы, стал ещё богаче и успешнее, чем в молодости.
Людмила Борисовна безмятежно дала сыну жениться, уверенная: это ненадолго, временно. Какая из этой Яны жена для её наследника? С её-то страстью к выпечке пирогов невестка казалась свекрови настоящей деревенщиной, простушкой, из простонародья. Разве такая пара под стать Стасику? К счастью, это легко поправимо.
Людочка тщательно подготовила и блестяще провела операцию по внедрению сына в московские медицинские элиты. Организовала себе командировку в Москву на симпозиум, где должен был выступать отец Стаса. Случайно пересеклась с ним взглядом — зная, что внешне она почти не переменилась.
Она была легко узнаваема. Как по нотам разыграла целый спектакль, полный трогательных эмоций: удивление, радость, лёгкое смущение.
Её давний горе-любовник за более чем тридцать лет заметно изменился — погрузнел, постарел. По-видимому, совсем не следил за своей формой. Но каким он был! Царь — или даже выше, сам Бог либо второй после Него, судя по его замашкам.
В глазах — холодный лёд, на окружающих посматривал свысока. Однако Люда была уверена: рассказ о сыне его тронет. Она тщательно подготовилась к встрече, зная, что у отца Станислава было три брака, но ни в одном не родились наследники. Это и был её главный козырь.
Мужчины в возрасте её студенческого кавалера как раз начинают размышлять о смысле прожитых лет и о том, что оставят после себя. Пора явить ему взрослого, успешного сына. Пусть теперь позаботится о его судьбе.
Всё сработало как надо. Расчёт Людмилы Борисовны оправдался.
Высокопоставленный чиновник не только официально признал Станислава своим наследником, но и расстелил перед ним ковровую дорожку в будущее. К удивлению матери Стас отнёсся к новости хладнокровно:
— Папа Гриша всегда казался мне слишком мягкотелым, будто мы с ним из разного теста слеплены. То ли дело мой кровный отец! Какая порода, какое величие, какая сталь и стать в поведении, в отношении к людям. Вот на кого я бы хотел по-настоящему походить. Доброта — не всегда спасает мир. Общества чаще покоряют совсем иные достоинства.
Он уехал в Москву, а Людмила Борисовна с мужем осталась в родном городе. Теперь коротала горькое одиночество вместе с Яной. Сначала всё надеялась, что Стас скоро заскучает и заберёт жену к себе, потом просто ждала его коротких приездов на пару дней.
И всё острее чувствовала, как они закономерно отдаляются друг от друга.
Станислава затянуло и ослепило столичное, головокружительное болото. Он почти сразу вписался в этот мир так, словно всю жизнь прожил именно здесь.
Отец познакомил его со всеми нужными людьми, полюбил эти встречи с сыном, с гордостью представлял его коллегам и друзьям как своё достойное продолжение: рестораны, увеселительные мероприятия, приёмы, а по выходным — обязательная сауна с «весёлыми девчонками», как он их называл, те самые милые мужские радости, которыми сильный пол порой балует себя без зазрения совести.
Станислав чувствовал себя во всём этом как рыба в воде и вскоре обзавёлся прехорошенькой подружкой, не интересовавшейся его брачным статусом и не строившей никаких матримониальных планов. Лёгкий, ни к чему не обязывающий роман, без особых перспектив, — как будто по штату положено мужчине при деньгах и с солидным положением.
Год разлуки со Стасом стал для Яны мучительно тяжёлым. Приезжал он всё реже, и ей всё отчётливее казалось: между ними растёт пропасть, в которой клубится холодное равнодушие с его стороны.
Однажды у Яны состоялся разговор со свекровью. Людмила Борисовна предельно ясно дала понять:
— Не жди. Дальше ваши пути расходятся. Не того ты поля ягода, чтобы с мужем в столице блистать. Смирись и, может быть, поищи мужчину под себя.
Это, по её словам, было самым разумным выходом из сложившейся ситуации. В душе Людмилы Борисовны не шевелилось ни сострадание к невестке, ни особая злоба: в её картине мира просто случилось то, что и должно было случиться, каждый занял своё положенное место в жизненной иерархии.
Пусть Яна ещё спасибо скажет за то, что при разводе ей останется квартира, подаренная родителями Стаса на свадьбу.
Когда-то и сама Людочка получила похожие откупные от родителей своего юного любовника, выжила, поднялась.
«Не пропадёт и Яна», — думала она.
Если что, будет печь пироги да сдавать их куда-нибудь в кулинарию, если зарплаты вдруг перестанет хватать.
Станислава и Яну развели даже без их личного присутствия. Была семья — и нет её.
У Яны не осталось ни слёз, ни сил горевать. Она только крепче стиснула зубы и всё пекла и пекла пироги — чаще всего с черемшой.
Казалось, однажды уже изменив её судьбу, дикий чеснок сумеет сделать это ещё раз.
Просто время пока не пришло.
Побеги для начинки она по-прежнему покупала у той же торговки, которая как-то призналась ей…
— Вижу, грусть у тебя на лице, — прищурилась торговка. — Тебя тоже обидели?
Представляешь, цыганка-то оказалась права. Бросил меня мой муж, нашёл себе новую подругу — соратницу и собутыльницу в одном лице. А может, небеса таким образом меня от постылого брака избавили?
— Вот и ты не распускай нюни. Мы, женщины, знаешь, как по свету должны идти? Встала поутру, причёску соорудила, губки подкрасила — и вперёд, покорять мир. Мне вон Вартан, что цветами в соседнем ряду торгует, давно предлагает съехаться. Возьму да и решусь. А не сложится — другой претендент на моё сердце найдётся.
Яна слабо улыбнулась её словам.
Нет, такой способ лечения предательства — а произошедшее она иначе как предательством мужа не называла — её не исцелит.
Больше всего она жалела об одной ошибке: пару лет назад Станислав уговорил её избавиться от беременности, скрыв это от его матери.
Он всё уговаривал:
— Яночка, ну какие нам сейчас дети? Давай ещё для себя поживём, раз моя мать так на этом настаивает. Нам ведь ни в чём отказа нет. Разве тебе такая жизнь не по душе?
Яна боготворила мужа, поэтому, хоть это далось нелегко, согласилась.
Никто не знал, что совсем недавно, проходя обычное обследование для смены санитарной книжки, она выслушала от гинеколога приговор:
— Что же вы наделали? С вашим миниатюрным анатомическим строением та беременность была настоящим даром. Я не стану заранее раздавать жестокие медицинские пророчества — это не дело врача. Но если вы забеременеете ещё раз, это будет почти чудо.
Одна, как перст, никому не нужная. И ребёнок, скорее всего, уже никогда не придёт в её жизнь. Как же так? Зачем небеса послали Яне все эти испытания? Ей до боли хотелось выговориться, но кому?
Подруги по работе только и ждали случая — разнесут сплетни по всему заводу. Неприступная, каменная Людмила Борисовна? Ей Яна не всегда верила, что свекровь относится к ней по-настоящему тепло. Да и можно ли вываливать перед ней всё это?
А Людмила Борисовна, в свою очередь, тоже не поделилась с невесткой тем, что тревожило её саму. Во время последнего приезда сына она окончательно поняла: её мальчика в Москве перековали на новый лад.
Станислав теперь разговаривал с Григорием — человеком, который, по сути, его выкормил и вырастил, — как с ненужным, отработанным материалом. В его голосе звучало брезгливое, холодное снисхождение. Не слишком любезен он был и с матерью: на её вопросы о столичной жизни лишь криво усмехнулся и бросил небрежно:
— Зачем тебе это знать? Папа для меня делает всё. И это совсем не та жизнь, которую вы когда-то устроили мне с этим твоим неудачником Гришей. Чего он в итоге добился? Вшивый главный инженер на каком-то захудалом заводике. Вот мой родной отец — величина. А вы живёте так, нищенствуете по сравнению с Москвой. Кстати, он уже оформил на меня дарственную на одну из своих квартир в ближнем Подмосковье. Скоро я стану полноценным жителем столицы и её окрестностей и сюда почти не буду наведываться — слишком много дел.
Он на секунду задумался и добавил:
— Ещё подумываю сменить фамилию и отчество. Пусть все в наших кругах знают, чей я наследник и кого представляю в обществе.
Станислав Григорьевич Потапенко покинул квартиру на малой родине и отбыл в Москву. А Людмила Борисовна впервые по-настоящему, искренне обняла своего Гришу и тихо сказала:
— Ты не слушай этого амбициозного дурня. Мы с тобой вместе, я с тобой. Стасу достались не самые порядочные гены, и теперь они проявились во всей красе. Яблоко от яблони недалеко падает, только в этот раз яблоня — не мать, а отец. Но нам с тобой вдвоём ничего не страшно. И ещё, Гришенька, спасибо тебе за всё, за всю нашу жизнь.
— А давай-ка я сейчас пойду и нажарю нам картошки. Банка солёных огурцов в кладовке точно найдётся, — уже бодрее добавила она.
Яна в детский дом попала сперва случайно.
Сначала она просто напекла пирогов по заданию начальства для благотворительной ярмарки к празднику: их мясоперерабатывающий завод давно шефствовал над этим учреждением. В небольшом цеху даже выпускали детское питание — сосиски и молочную колбаску для малышей, специально по облегченным рецептам.
На этот раз у детдома был юбилей с угощением многочисленных гостей. Одной мясной продукцией сыт не будешь, нужно было разнообразие. Вот Яну и прикрепили к поварам в помощь: раз уж удивлять — так по-настоящему. На празднике Яна познакомилась с маленьким Костиком, и в её душе будто что-то оборвалось, дрогнуло.
Этот мальчишка стал первым, кому она доверила свою страшную тайну. Вернее, «рассказала» — сказано громко. Она просто пошла укладывать Костика спать после того, как он-таки объелся её пирогов. Прочитала сказку, аккуратно перевернула его на бочок в кроватке в спальне. Другие дети ещё вовсю шумели и смеялись, поэтому она осмелела и принялась шёпотом говорить.
— Недавно мой бывший муж приезжал, — шептала она, глядя на сонное детское лицо. — Такой вдруг стал прежний, такой нежный. Обещал, что скоро всё снова изменится и будет как раньше. Но сперва я должна ему помочь. Муж и жена, говорит, хоть и бывшие по документам, всё равно одна сатана. К нему по старой памяти обратился наш директор завода, попросил прикрыть грязные делишки. На переработку пришло мясное сырьё, заражённое патогенными микробами, той самой сальмонеллой, которая при заражении человека может привести даже к смерти. Поставщик сбывал это мясо почти за бесценок, директор купился — решил нажиться.
По большому счёту, если как следует провести термическую обработку, вся эта гадость погибнет, и никому ничего не будет угрожать. Но не вовремя на завод нагрянула комиссия с инспекцией. Отобрали и опечатали пробы для анализа, и тогда мой бывший попросил меня эти пробы подменить, пока их не отвезли в испытательный центр. У меня-то был доступ…
Она помолчала, сглотнула, и тихо закончила:
— Я всё сделала, как он хотел. А теперь не знаю, чем всё это кончится, душа не на месте. Станислав, узнав, что я провернула для него это дельце, тут же уехал и опять исчез с моего горизонта. Даже не позвонил. Будто так и должно.
Облегчив душу, Яна поспешила домой. Она очень надеялась, что это поганое мясо отправят в переработку на тушёнку: высокие температуры и обработка в автоклавах под давлением сделают своё дело, и готовая продукция станет абсолютно безопасной для людей.
Прошло несколько дней, и Яна понемногу успокоилась. От Станислава по‑прежнему не было никаких вестей, но она всё ещё жила надеждой, что они снова будут вместе.
Беда пришла позже. Есть такое слово — «халатность». За неё нередко отправляют за решётку, когда последствия выходят за все мыслимые границы. Цепочка событий, приведшая к массовому отравлению детей, словно по злому року сложилась в один страшный узел.
Сотрудник мясоперерабатывающего завода, который должен был отправить условно годное мясо на тушёнку, решил частично распорядиться партией по‑другому: пустил её на участок, где производили детское питание.
Формально и там технологией была предусмотрена термическая обработка, и, возможно, её бы хватило, чтобы никто не пострадал.
Но вмешалась новая неудача — обрыв кабеля на электролинии. Печь погасла раньше положенного срока, а дежурный сотрудник, мельком оценив внешний вид детских сосисок и колбасы, махнул рукой: «И так сойдёт, недолго ведь оставалось».
Директор завода, заплативший весьма солидную сумму господину Потапенко и не пожелавший интересоваться, каким именно способом тот «обеспечил» отсутствие патогенной флоры в контрольных пробах, схватился за голову. Он провёл своё внутреннее расследование, но сначала, разумеется, поехал в больницу — к детям.
Пациентами оказались воспитанники того самого детского дома, над которым их завод шефствовал долгие годы. Именно те ребята, которые пару дней назад с таким аппетитом ужинали сосисками с картофельным пюре. Число заболевших всё росло.
В условиях детского учреждения все тесно контактируют: общие игрушки, спальни, учебные принадлежности, посуда в столовой. Утешало лишь то, что тяжёлых случаев не было: все дети находились в состоянии средней тяжести, без явной динамики к ухудшению. Но это ничуть не умаляло вины взрослых.
Санитарно-эпидемиологические службы, вызванные из соседнего района, чтобы исключить давление и искажение фактов, отработали добросовестно. Все ниточки в итоге привели на мясоперерабатывающий комбинат. А дальше уже следователи начали аккуратно разматывать этот запутанный клубок.
Откуда растут ноги, Людмила Борисовна поняла почти сразу, сопоставив внезапный визит сына и то, что некогда Станислав был особенно тесно связан с руководством мясокомбината.
Станислав на её прямой вопрос, замешан ли он в случившемся, ответил предельно спокойно, даже насмешливо, встречным вопросом:
— А разве не этому ты меня учила, мамочка? Своя рубашка и кормушка ближе к телу. Ты не переживай. Грязные пробы в лаборатории эта дурёха собственноручно поменяла, она меня не сдаст. Всё ещё влюблена, как кошка. Никто ничего не докажет. А если что — спихну всё на бывшую жену. Пусть отвечает по всей строгости закона за свои «инициативы». Я скажу, что ни о чём таком её не просил, это было её личное решение, а я тут совсем ни при чём.
Людмила Борисовна отключила телефон и вдруг ощутила настоящий страх. Кого она вырастила? Морального урода, монстра, человека без берега? Когда‑нибудь он так же легко откажется и от неё. По сути, он уже почти перестал общаться с Григорием и Яной.
Чтобы хоть немного унять тревогу, Людмила Борисовна под благовидным предлогом отправилась в больницу к пострадавшим детям — как законный представитель Санэпиднадзора. То, что она там увидела, её тяжело поразило. Большинство ребят корчилось от болей в животе, но больше всего её потрясла встреча с бывшей невесткой.
Яна сидела у кровати мальчишки и читала ему книгу. В палате стояла редкая для больничного отделения тишина: остальные дети тоже слушали её и меньше капризничали, меньше жаловались.
Заметив свекровь, Яна сразу отложила томик со сказками и торопливо вышла в коридор. Там, волнуясь и сбиваясь, заговорила:
— Я хочу, чтобы вы знали: во всём виновата я. Это я подменила в лаборатории контрольные пробы, которые должны были отправить в испытательный центр. Я не стану перекладывать вину на Стаса. Это было моё осознанное решение и мой ужасный поступок.
Она тяжело вздохнула и продолжила:
— Сегодня я пришла попрощаться с Костиком. Мы с ним подружились, и я уже подумывала оформить над ним опеку. Понимаю, что одной, в неполной семье, это непросто, но я собиралась обратиться к вам и вашему мужу, попросить помочь, задействовать ваши связи, чтобы мне позволили стать этому мальчику матерью.
Теперь эти мои мечты рухнут, — тихо сказала Яна. — Я ведь, скорее всего, уже не смогу иметь детей после того, как пару лет назад избавилась от беременности. Стас так хотел вам угодить, так усердно выполнял любые ваши рекомендации, а я пошла у него на поводу. Не беспокойтесь, я не собираюсь считать вас виноватой во всём, что со мной случилось. Я взрослая женщина и за свои решения должна отвечать сама.
Людмила Борисовна слушала и не верила своим ушам. Всё яснее понимала, к чему они со Стасом вместе приговорили эту несчастную.
Вылетев из больницы, она тут же набрала сына и с порога спросила:
— Яна два года назад ждала ребёнка, и ты заставил её от него избавиться?
Станислав, разморённый выпивкой и объятиями московской подружки, не сразу уловил смысл вопроса.
Потом коротко хохотнул:
— Ты же сама нам твердилa, что пелёнки и памперсы нам пока ни к чему. Да и вообще, какой из меня отец? Я ещё для себя пожить хочу. И перестань мне названивать. Кстати, я довёл своё дело до конца: сменил фамилию и отчество. Так что по новым данным ты мне уже не родственница.
Он снова весело рассмеялся:
— Не грусти, маман, я шучу, — сделал ещё глоток виски и прервал звонок.
Его совершенно не трогали материнские переживания. Вечер обещал быть приятным и бурным, а сальмонеллы, в конце концов, не самые страшные бактерии, всё же обошлось — чего, по его мнению, было «так переживать».
В отделение полиции областного города вошла женщина средних лет. Подойдя к дежурному, спокойно поинтересовалась, где можно оформить явку с повинной. Молодой лейтенант удивлённо посмотрел на хорошо одетую посетительницу и на всякий случай переспросил, не ошиблась ли она адресом. Всякое ведь бывает.
Людмила Борисовна — а это была именно она — надменно посмотрела на служивого и сказала:
— Я совершила преступление. Причём не одно. Поэтому я здесь. А вот вы к своим обязанностям относитесь халатно. Проведите меня в нужный кабинет, дальше я сама разберусь.
Она оставалась верна себе: самолюбивая, гордая женщина. Даже поражение она умела переживать красиво, потому что наконец приняла решение — как человек по‑настоящему взрослый и зрелый.
Чуть позже она ошарашила видавшего виды майора своим ровным, почти будничным признанием. Тот уставился на неё во все глаза и успел подумать: «Ненормальная… Что она несёт? Вроде ведь приличная дамочка с виду».
Понимая, что её визит поначалу всерьёз не воспринимают, Людмила Борисовна ещё раз собралась и чётко произнесла:
— Вы в курсе, что в одном из детских домов города произошло массовое отравление пищей, заражённой болезнетворными бактериями? Пострадавших — десятки. Виновата в этом я. Так понятнее цель моего прихода?
Во время последующего суда над группой лиц, в разной степени причастных к беде, случившейся с детдомовцами, на скамье подсудимых не оказалось ни Станислава, ни Яны.
К этому разу Людмила Борисовна готовилась так же тщательно, как и ко всем важным шагам в своей жизни. Сделать так, чтобы Яна прошла только свидетелем, а до Стаса и вовсе не дотянулись, помог всё тот же родной отец её сына. Григорий всё это время был рядом, как тихая, но крепкая опора, её семейная броня.
Станислав не появился ни на одном заседании, ни в день оглашения приговора Людмиле Борисовне и сотрудникам мясоперерабатывающего завода.
Она помогла и директору комбината — в обмен на его полное молчание о просьбе, с которой он когда-то обращался к её сыну. Каждый выполнил свою часть негласного договора.
В суде директор подтвердил, что передал деньги лично сотруднице пищевого отдела местного Санэпиднадзора, гражданке Потапенко, за подмену заражённых проб на «чистые». Ему и Людмиле Борисовне назначили по семь лет в колонии общего режима. Остальные работники комбината, чья халатность и недосмотр довели до массового отравления, отделались меньшими сроками.
Сидевшие в первом ряду Григорий и Яна пытались поддержать Людмилу хотя бы своим присутствием, взглядом, кивком.
Но она не выглядела сломленной. Самое тяжёлое наказание за всё, что натворила прежде, она уже получила внутри себя. Суд человеческий волновал её куда меньше, чем собственный.
Яна уволилась с завода: она больше не могла ни видеть мясо и птицу, ни тем более брать в руки какие‑либо пробы.
Григорий помог ей оформить документы на Костю, и вскоре они уже втроём трудились на уютной Яниной кухне, когда дяде Грише не нужно было идти на работу, а Косте — в школу. Мальчик как раз пошёл в первый класс и всё ещё привыкал к мысли, что у него теперь есть семья.
Готовую выпечку у Яны охотно принимала небольшая пекарня неподалёку. На скромную жизнь этого дохода хватало, а к большему Яна, великая мастерица пирогов, никогда и не стремилась.
К Людмиле Борисовне в колонию Григорий и Яна ездили по очереди, ни разу не упуская возможности свидания. Шло время. Все надеялись, что Людмилу отпустят по условно‑досрочному, и дома её по‑настоящему ждали.
Однажды, вернувшись в барак после свидания с Яной, Людмила Борисовна угостила соседок по отряду пирогами.
Женщины зажмуривались от удовольствия, причмокивали, и одна из зэчек не выдержала:
— Это кто у тебя так печёт? Обалденные пироги, особенно с черемшой. Прямо родину вспоминаю и детство без забот.
«Железная Леди» — так звали здесь Людмилу Борисовну — неожиданно тепло улыбнулась:
— Это моя дочь. Она у меня ещё и не такое умеет.