Октябрь в этом году выдался на редкость ворчливым. Он то бросался в окна пригоршнями холодного дождя, то путал полы старого пальто ледяным ветром. Татьяна Петровна, которую в их пятиэтажке все по старинке звали просто баба Таня, сидела у окна и смотрела, как последний золотой лист березы отчаянно цепляется за ветку.
— Ну, держись, милый, держись, — шептала она, поглаживая узловатыми пальцами край скатерти.
В квартире пахло сушеными яблоками и мятным чаем. Это был её мир — уютный, немного выцветший, но надежный. Здесь каждый скрип половицы был знаком, каждая трещинка на потолке напоминала о прожитых годах. На стене в тяжелой раме висел портрет мужа, Алексея. Его не стало десять лет назад, но Татьяна Петровна каждое утро здоровалась с ним, а вечером докладывала, как прошел день.
Тишину разорвал резкий, бесцеремонный звонок в дверь. Баба Таня вздрогнула. Почтальонка обычно приходила позже, а соседка сверху, Марья Игнатьевна, звонила деликатно, коротко. Этот же звон был требовательным, даже победным.
На пороге стояла Ксения. Внучка сияла так, словно сама была маленьким солнцем, заплутавшим в сером подъезде. На ней была короткая куртка, в руках — модная сумочка, а на губах — та самая улыбка, которая у Ксюши всегда означала, что ей что-то очень нужно.
— Баб Тань! — закричала она, даже не переступив порог. — Радуйся! Я замуж выхожу!
Татьяна Петровна прижала руку к груди. Сердце забилось часто-часто, как пойманная птица.
— Ой, Ксюшенька… Счастье-то какое. Проходи, деточка, чай пить будем. Кто же он? Тот самый Игорек?
Ксения влетела в прихожую, сбросила сапожки в сторону, едва не задев старую обувницу, и прошла в комнату. Она окинула взглядом сервант с хрусталем, старенький диван, аккуратно застеленный байковым пледом, и сморщила носик.
— Какой Игорек, бабуль? Мы с Игорем сто лет как разошлись. Мой Артем — человек серьезный, из хорошей семьи. У него перспективы, понимаешь? Но есть одна загвоздка… — Она обернулась к бабушке, и глаза её азартно блеснули. — Жить нам негде. То есть, снимать — это деньги на ветер. А Артем сказал: «Нам нужно свое гнездо». В общем, бабуль, ты же у нас понимающая… Освободи жилплощадь!
Слово «освободи» ударило Татьяну Петровну сильнее, чем если бы её толкнули. Она медленно опустилась на стул, нащупывая край стола.
— Как это… освободи, Ксюша? А я же куда?
— Ой, ну не начинай сразу про плохое! — Ксения присела на корточки перед бабушкой и взяла её за руки. — Мы всё продумали. У мамы на даче домик есть, помнишь? Мы там летом жили. Там воздух чистый, тишина, огород. Тебе же всегда нравилось в земле копаться. Мы там ремонт сделаем, печку подправим. А здесь мы с Артемом ремонт забабахаем, мебель новую купим. Это же твоя родная внучка, неужели ты мне счастья не желаешь?
— Дача… — эхом отозвалась Татьяна Петровна. — Но ведь там зима скоро, Ксюшенька. Там и до магазина три версты лесом, и вода в колодце. Как же я там одна?
— Не одна, мы навещать будем! Раз в месяц — точно. Бабуль, ну пойми, Артем — это мой шанс. Его родители — люди старой закалки, они не поймут, если мы по углам скитаться будем. Им нужно видеть статус. А квартира в центре — это же фундамент для семьи! Ну что тебе, жалко, что ли? Тебе ведь всё равно, где доживать, а мне жизнь строить надо.
«Доживать». Это слово, брошенное так легко, обожгло душу. Татьяна Петровна посмотрела на портрет мужа. Алексей смотрел на неё с добрым прищуром, словно спрашивал: «Ну что, Танюша, как поступим?»
— Ксюша, а мать твоя что говорит? — тихо спросила бабушка.
— Мама? Да она только «за»! Сказала, что тебе на свежем воздухе лучше будет, давление перестанет скакать. Она сама тебя отвезет в субботу. Вещей-то у тебя немного, всё лишнее мы… ну, в общем, пристроим.
Ксения болтала еще долго. Она рассказывала о том, какое платье выберет, какой диван поставит на место старого комода, где стояли фотографии всех их предков. Она не замечала, как бабушка всё сильнее сжималась, словно становясь меньше ростом.
Когда внучка, чмокнув её в щеку, упорхнула, оставив в квартире шлейф приторных духов, Татьяна Петровна еще долго сидела в темноте. Она не включала свет. Ей казалось, что если станет светло, она увидит, как её жизнь уже начала рассыпаться на части.
Она подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Там лежали кружевные салфетки, связанные когда-то её мамой, письма Алексея из армии, пожелтевшие фотографии. «Лишнее», — сказала Ксюша.
Всю ночь баба Таня не спала. Она слушала звуки дома: как гудят трубы, как вздыхает старый шкаф, как где-то за стеной плачет соседский ребенок. Она прожила здесь сорок лет. Здесь она была молода, здесь родила дочь, здесь провожала мужа в последний путь. Каждая пылинка здесь была пропитана её молитвами и заботой.
Наутро приехала дочь, Елена. Она не кричала, не уговаривала. Она говорила спокойно и деловито, пакуя бабушкины вещи в большие пластиковые мешки.
— Мам, ну правда, Ксюше нужнее. У неё возраст такой — либо сейчас, либо никогда. А на даче хорошо. Соседи там зимуют, Савельевы, помнишь? Дядя Миша дров наколет, если что. Я тебе продуктов привезу на месяц вперед. Ты не обижайся, жизнь такая — молодым дорогу уступать надо.
Татьяна Петровна молчала. Она не умела спорить, не умела требовать. Всю жизнь она отдавала — сначала мужу, потом дочери, потом внучке. Ей казалось, что это и есть любовь. Но сейчас, глядя, как её любимая фарфоровая ваза с отбитым краем отправляется в мусорный пакет, она почувствовала странную пустоту.
— Ты только Лешину фотографию не выбрасывай, — тихо попросила она.
— Господи, мам, ну кому она нужна, эта рама тяжелая? Я её в пакет положу, на даче на гвоздик повесишь, — отмахнулась дочь.
В субботу утром у подъезда стояла машина. Баба Таня вышла на улицу, прижимая к груди старую сумку с документами и тем самым портретом. Соседки на лавочке притихли, глядя на неё с жалостью и недоумением. Марья Игнатьевна хотела подойти, но Елена быстро подтолкнула мать к машине.
— Поехали, мам, время деньги.
Машина тронулась. Татьяна Петровна смотрела в заднее стекло на свой балкон, где еще висела её старая прищепка. Она не плакала. У неё просто не осталось сил на слезы. Она чувствовала себя тем самым березовым листом, который ветром сорвало с ветки и понесло в неизвестность.
Впереди была холодная зима, старая дача и тишина, которую ей предстояло научиться слушать заново. Но она еще не знала, что за этим крутым поворотом судьбы её ждет встреча, которая изменит всё.
Дорога к дачному поселку «Ромашка» в это время года напоминала заброшенный путь в иное измерение. Чем дальше машина Елены отъезжала от города, тем гуще становился туман, и тем отчетливее проступала суровая красота засыпающей природы. Лес стоял по обе стороны дороги, словно почетный караул в серых шинелях, угрюмо взирая на редких путников.
Елена вела машину уверенно, поглядывая на часы. Она явно спешила вернуться к своим делам, к городской суете, где её ждали отчеты, звонки и предсвадебные хлопоты дочери.
— Мам, ну ты чего притихла? — спросила она, не отрывая взгляда от асфальта. — Посмотри, какая красота! Воздух — хоть ложкой ешь. Никаких тебе выхлопных газов, никакого шума от соседей. Сама же говорила, что в городе голова кружится.
Татьяна Петровна молчала, прижимая к себе сверток с портретом мужа. Она смотрела на свои руки — натруженные, в сеточке вен, и думала о том, что воздух, конечно, хорош, но человеку, кроме воздуха, нужно еще и чувствовать себя нужным. А она сейчас чувствовала себя старой тумбочкой, которую вывезли в сарай, потому что в новой гостиной ей нет места.
Когда машина свернула на проселочную дорогу, колеса завязли в глубоких колеях, наполненных ледяной водой. Дачный поселок встретил их тишиной. Большинство домов уже заколотили окна до весны, сады стояли пустыми и голыми. Только в паре мест из труб вился ленивый дымок.
Домик Татьяны Петровны выглядел сиротливо. За лето забор покосился, калитка жалобно скрипнула, когда Елена толкнула её плечом.
— Ну вот, приехали! — бодро рапортовала дочь, выгружая из багажника синие мешки с вещами. — Сейчас печку протопим, и будет Ташкент.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Холод пробирал до костей. Елена быстро засуетилась: нашла в сарае дрова, кое-как разожгла огонь в старой кирпичной печи. Дым сначала повалил в комнату, заставив обеих женщин закашляться, но потом, словно нехотя, ушел в дымоход.
— Вот видишь, разгорелась! — Елена вытерла лоб рукой, испачканной сажей. — Мам, я тебе на стол продукты поставила: крупы, консервы, чай, сахар. Масло сливочное в сенях оставь, там холодно, не испортится. Телевизор работает, я проверила, ловит три канала, тебе хватит.
Она поцеловала мать в холодную щеку, на ходу застегивая пальто.
— Мне бежать надо, Ксюша ждет, мы сегодня в салон идем платье выбирать. Ты не скучай, я через неделю, как штык, буду! Обязательно приеду!
Дверь захлопнулась, зашуршал гравий под колесами машины, и наступила тишина. Такая глубокая и плотная, что Татьяна Петровна услышала, как бьются её собственные часы на руке. Тик-так. Тик-так.
Она присела на краешек кровати, не снимая платка. Огонь в печи весело потрескивал, но тепла пока не давал. Старушка огляделась. В углу стояла старая железная кровать с панцирной сеткой, в центре — колченогий стол, накрытый клеенкой в цветочек. На стене висела старая литография с изображением березовой рощи.
— Ну вот, Алешенька, — тихо сказала она, распаковывая портрет мужа. — Теперь мы здесь с тобой жить будем. Ты уж не серчай на девчонок, они молодые, им летать охота…
Она бережно поставила фото на комод, который пах нафталином и пылью. К вечеру в доме потеплело, но на душе по-прежнему было зябко. Татьяна Петровна вскипятила чайник, налила себе чаю в старую щербатую кружку и вышла на крыльцо.
Сумерки опускались на «Ромашку» быстро. Небо стало фиолетовым, и на нем высыпали колючие, яркие звезды — в городе таких никогда не увидишь. Вдруг за соседним забором послышался какой-то шум. Кто-то тяжело вздыхал и возился в темноте.
— Кто здесь? — испуганно спросила баба Таня, вглядываясь в тени.
— Да я это, Петровна, не бойся, — раздался густой бас. — Иван Матвеевич я, из седьмого дома. Помнишь меня? Мы с твоим Алексеем когда-то карасей на пруду удили.
Из-за кустов сирени показалась массивная фигура. Это был старик в ватнике и огромных валенках с галошами. В руках он держал старый фонарь. Его лицо, изборожденное морщинами, казалось высеченным из камня, но глаза светились добротой.
— Вижу, дым пошел, думаю — неужто воры? Или Ксения твоя приехала? А тут ты сама… Ты чего это на зиму глядя в такую глушь?
Татьяна Петровна замялась, подбирая слова. Не хотелось жаловаться, не хотелось выносить сор из избы.
— Да вот, Матвеич… Решила на свежем воздухе пожить. Ксюша замуж выходит, ремонт у них там, суета. А мне тишины захотелось.
Иван Матвеевич посмотрел на неё внимательно, долго не отводя взгляда. Он всё понял без лишних слов. Старики — они как деревья в лесу, друг друга по шелесту листьев понимают.
— Тишина — оно дело хорошее, — медленно проговорил он. — Только тишина в одиночку — яд. Ты, Петровна, завтра ко мне заходи. У меня коза Марта огулялась, молока прорва, девать некуда. И дров я тебе принесу сухих, березовых. Твои-то в сарае — одно расстройство, осина да гниль, тепла от них не дождешься.
— Спасибо, Матвеич, — растрогалась Татьяна Петровна. — Зайду, конечно.
Ночь прошла тревожно. Старый дом вздыхал, половицы скрипели под невидимыми шагами, а в окна бились ветви яблони. Бабе Тане снилось, что она в своей городской квартире, ищет ключи, но замки постоянно меняются, и Ксения смеется за дверью, не пуская её внутрь.
Проснулась она рано, от холода. Печь остыла. Нужно было вставать, топить заново, идти за водой к колодцу. Каждое движение давалось с трудом — суставы ныли, а спина словно налилась свинцом.
Колодец находился в конце улицы. Ведра казались неподъемными. Татьяна Петровна шла медленно, отдыхая каждые десять шагов. Вдруг чьи-то сильные руки перехватили дужки ведер.
— Тяжело, Петровна? Погоди, я подсоблю.
Это был снова Иван Матвеевич. Он легко, словно пушинки, понес ведра к её дому.
— Ты вот что, соседка, — сказал он, ставя воду в сенях. — Ты себя не изводи. У меня печка большая, я хлеб пеку по субботам. Приходи обедать. Скучно мне одному, понимаешь? Жена моя, Царствие ей небесное, пять лет как ушла. Дочка в Москве, звонит по праздникам… А мы тут с тобой, как два последних листа на дубе. Вместе-то зимовать сподручнее.
Весь день Татьяна Петровна занималась делом. Она вымыла полы, перетряхнула матрас, повесила на окна чистые занавески, которые привезла с собой. Жизнь потихоньку начала обретать новый смысл — не ради кого-то, кто тебя не ценит, а ради самой себя и этого тихого дня.
К вечеру она испекла шарлотку из тех самых яблок, что еще оставались в саду под снегом. Запахло домом. Настоящим домом. Она оделась потеплее и пошла к Ивану Матвеевичу.
У него в доме было удивительно уютно. Везде пахло травами, на стенах висели пучки зверобоя и полыни, а на печке грелась та самая коза Марта, глядя на гостью умными желтыми глазами.
— Проходи, Петровна, садись к столу, — засуетился старик. — Я вот щей наварил, наваристых, с мясом.
Они сидели долго. Пили чай с вареньем, вспоминали старые времена, когда поселок только строился, когда были живы их вторые половинки. Оказалось, что Иван Матвеевич в молодости был мастером по дереву, и половина домов в округе украшена его резьбой.
— А я всё думала, кто эти кружева на окнах вырезал, — улыбнулась Татьяна Петровна.
— Это любовь, Петровна. Всё, что с любовью сделано, долго живет. А что без любви — прахом пойдет, сколько золотом ни посыпай.
Прошла неделя. Елена не приехала. И через две не приехала. Прислала короткое сообщение: «Мам, зашиваемся с рестораном. Денег нет, Артем нервничает. Продукты у тебя еще должны быть. Потерпи».
Татьяна Петровна прочитала это, стоя у окна, за которым валил густой, пушистый снег. Она не расстроилась. В печи уютно гудело пламя — дрова Матвеича горели жарко. На столе стояла банка парного молока.
— Потерплю, доченька, — тихо сказала она. — Только кажется мне, что терпеть-то мне больше нечего. Мне жить хочется.
Она еще не знала, что в городе Ксения и Елена уже начали большую переделку в её квартире. Сдирали старые обои, выбрасывали на помойку оставшиеся книги и памятные безделушки. Но они не учли одного: старые стены хранили дух рода, и просто так выгнать его было невозможно. А пока в заснеженной «Ромашке» два одиночества грелись у одного огня, готовясь к главной битве в своей жизни.
Ноябрь в деревне — это время тишины, когда земля засыпает под белым одеялом, а небо опускается так низко, что, кажется, его можно коснуться рукой. Для Татьяны Петровны этот месяц стал временем удивительного преображения. В городе она привыкла быть тенью, удобным приложением к жизни дочери и внучки. Здесь же, в «Ромашке», под присмотром ворчливого, но доброго Ивана Матвеевича, она вдруг вспомнила, что она — Личность.
Матвеич не давал ей скучать. То притащит старую прялку, которую нужно починить, то попросит помочь рассортировать семена на весну. Они подолгу сидели на его кухне, где пахло сушеной малиной и свежескошенным сеном, которое старик запасал для козы.
— Ты, Петровна, не тужи, — говорил он, помешивая кочергой угли. — Жизнь — она как река. Бывает, засуха, а бывает — паводок. Главное, чтобы берега крепкие были. А берега твои — это совесть твоя. Ты всё правильно сделала. Отдала — значит, богатая. Кто берет без спросу — тот нищий духом.
А в это время в городской квартире кипели нешуточные страсти. Ксения и её жених Артем затеяли «европейский ремонт». Стены, помнившие колыбельные песни Татьяны Петровны, безжалостно сносились. Старые обои с нежными цветочками летели в мусорные баки, а вместе с ними — и та особая атмосфера уюта, которая копилась десятилетиями.
Однако всё пошло не так, как планировала внучка. Артем, который казался таким надежным и «перспективным», вдруг начал показывать характер. Выяснилось, что «солидная семья» жениха вовсе не собиралась вкладываться в ремонт чужой квартиры.
— Это же твоё наследство, Ксюш, — лениво цедил он, глядя на груды строительного мусора. — Твоя бабка освободила место, вот ты и крутись. Мои родители считают, что мужчина должен приходить в готовый дом.
Елена, мать Ксении, разрывалась между работой и капризами дочери. Денег катастрофически не хватало. Рабочие требовали оплаты, материалы дорожали, а старая сантехника в пятиэтажке преподнесла неприятный сюрприз — лопнула труба, залив три этажа вниз. Разъяренные соседи, которые раньше души не чаяли в «бабе Тане», теперь обещали засудить её непутевую родню.
— Где мать?! — кричала в трубку Елена, когда Ксения в очередной раз потребовала денег на новые занавески. — Она хоть раз за сорок лет кран сорвала? Она этот дом на руках носила! А вы… вы всё разрушили за две недели!
В один из холодных декабрьских вечеров, когда мороз уже вовсю рисовал на стеклах причудливые узоры, к дому Ивана Матвеевича подкатила знакомая машина. Она буксовала в снегу, жалобно завывая мотором. Из салона вышла Елена. Выглядела она ужасно: бледная, с темными кругами под глазами, в расстегнутом пальто.
Татьяна Петровна в это время сидела у Матвеича. Они как раз пили чай с пирогами — старушка за месяц так освоилась с печью, что её выпечка стала знаменитой на весь поселок.
Елена ввалилась в дом, обдав присутствующих холодом. Она замерла на пороге, глядя на мать. Татьяна Петровна сидела в чистом платке, румяная от тепла, с блеском в глазах, которого дочь не видела уже много лет. Рядом сидел статный старик, и на столе стоял самовар.
— Мам… — выдохнула Елена и вдруг расплакалась. Прямо там, у порога, закрыв лицо руками. — Мам, прости нас. Мы всё испортили.
Иван Матвеевич деликатно поднялся, кивнул Татьяне Петровне и вышел в сени, прихватив ведро — якобы проведать козу.
— Что случилось, Леночка? — тихо спросила Татьяна Петровна, указывая дочери на стул.
— Ксюша с Артемом разругались в пух и прах. Он ушел, сказал, что не хочет жить в «советских развалинах» с вечными долгами. А соседи… они на нас в суд подали за залив. Денег нет, квартира разворочена, жить там нельзя — ни унитаза, ни плиты, одни голые кирпичи. Ксюша у меня на диване плачет вторые сутки. Мам, как ты там жила? Как у тебя всё всегда работало, всё блестело?
Татьяна Петровна слушала и чувствовала, как в душе шевелится былая боль, но на смену ей приходило странное, спокойное понимание.
— Я там не жила, дочка. Я там любила. Каждую вещь, каждую трещинку. А вы пришли как завоеватели. Вы думали, что квартира — это просто стены и метры. А квартира — это душа. Вы её выгнали, вот стены и взбунтовались.
— Помоги, мам… Продай дачу, — заикнулась было Елена, но тут же осеклась под строгим взглядом матери.
— Дачу я не продам, — твердо сказала баба Таня. — Это мой дом теперь. И Матвеич мне здесь — опора. А вот с квартирой поступим так. Я вернусь. Но не одна.
Через два дня к пятиэтажке подъехал старый грузовичок Ивана Матвеевича. Из него вышли двое: Татьяна Петровна в новой дубленке (подарок Матвеича из закромов) и сам старик с тяжелым ящиком инструментов.
Когда они вошли в разгромленную квартиру, Ксения, сидевшая на подоконнике среди пыли, вскочила.
— Бабушка! Ты приехала! Ты простишь нас? Ты возьмешь кредит на ремонт?
Татьяна Петровна посмотрела на внучку. Взгляд её был не злым, но таким глубоким, что Ксении стало не по себе.
— Простить — прощу, Ксюшенька. Я ж твоя плоть и кровь. А вот кредитов брать не буду. И жить ты здесь не будешь, пока сама на кирпич не заработаешь. Мы с Иваном Матвеевичем здесь порядок наведем. Он — мастер, я — хозяйка. А вы с матерью будете приходить по выходным. Полы мыть, стены белить. Будете учиться дом любить, а не использовать его.
Ксения хотела было возмутиться, но Иван Матвеевич так грохнул ящиком об пол, что штукатурка посыпалась.
— Ну что, молодежь? — прогудел он. — Снимайте свои шелка, берите шпатели. Будем из этой пещеры снова Храм Жизни делать. А кто лениться будет — того к козе Марте на перевоспитание отправлю!
Работа закипела. Весь декабрь они восстанавливали квартиру. Удивительно, но физический труд подействовал на Ксению лучше любых нотаций. Глядя, как бабушка ловко справляется с делами, как она расцвела рядом с Иваном Матвеевичем, внучка впервые задумалась о том, что настоящая любовь — это не красивые слова Артема, а вот это: когда старик подает старушке руку, когда они вместе выбирают цвет краски для кухни, когда в доме снова пахнет хлебом, а не пылью.
Новый год встречали в обновленной квартире. Стены теперь были не «европейскими», а теплыми, кремовыми. На окнах снова появились кружевные занавески, а на почетном месте в тяжелой раме висел портрет Алексея. Рядом с ним теперь стояла фотография, где Татьяна Петровна и Иван Матвеевич улыбались на фоне заснеженной дачи.
— Баб Тань, — тихо подошла Ксения под бой курантов. — Ты знаешь… я ведь поняла. Про «жилплощадь». Это же не площадь была. Это ты была нашим центром. Прости меня, дуру.
Татьяна Петровна обняла внучку.
— Живи, Ксюша. Только помни: дом — это там, где тебя ждут. А чтобы тебя ждали, надо самой уметь ждать и беречь.
В ту ночь в «Ромашку» они не поехали — остались в городе. Но теперь у Татьяны Петровны было два дома. Один — городской, где снова поселился мир, и другой — лесной, где ждала коза Марта и где весной они с Иваном Матвеевичем обязательно посадят самые красивые в мире розы.
Ведь жизнь, как оказалось, в семьдесят лет не заканчивается. Она просто меняет жилплощадь — из тесной обиды переезжает в просторный сад надежды.
