— Ты опять? — Марина даже не повернулась от плиты. Просто почувствовала запах. Перегар, дешёвые сигареты и что-то ещё — чужое. — Серёжа, только не ври. У меня нет сил на твою очередную сказку.
Сергей прислонился к дверному косяку, расстегнул куртку. Вид у него был такой, будто он только что спас мир и теперь ждёт медаль.
— Мариш, ну задержался с мужиками. Ничего особенного.
— С мужиками. — Она переставила кастрюлю. Медленно. Очень медленно. — В одиннадцать вечера. В среду. Когда у тебя с утра была смена.
— Ну и что? Люди отдыхают.
— Люди отдыхают. — Марина наконец повернулась. — А я тут борщ грела третий раз. Думала: может, что случилось. Может, в больницу звонить.
— Да зачем в больницу, всё нормально же.
— Нормально. — Она сняла фартук, бросила на стул. — Серёж, у нас кредит. У нас Катька с температурой в соседней комнате. У нас холодильник третий месяц гудит, как трактор. И ты мне говоришь — нормально.
Он уже открыл рот — она знала этот жест, знала наизусть — и она просто подняла руку.
— Стоп. Ничего не говори. Иди спать.
Сергей моргнул. Такого он не ожидал. Обычно дальше шли слёзы, крик, хлопанье дверями. А тут — тишина. Спокойная, как перед тем, как рушится что-то большое.
— Мариш...
— Я сказала — иди спать.
Он ушёл. А она ещё долго стояла у окна, смотрела на фонарь во дворе и думала о том, что прощала ему уже столько раз, что сама сбилась со счёта. Первый раз — когда он пропил премию и сказал, что её украли. Второй — когда не пришёл на день рождения Катьки, потому что "забыл". Третий, четвёртый, пятый... Она прощала так привычно, как моет посуду. Автоматически. Не думая.
Но сегодня что-то щёлкнуло. Тихо, без драмы. Просто щёлкнуло — и всё.
Утром он вышел к завтраку с виноватым лицом и большой кружкой. Это был его фирменный знак примирения — кофе, сделанный ей. Крепкий, с молоком, именно так, как она любит.
— Мариш, прости. Я вчера...
— Кофе поставь на стол.
— Я просто хочу объяснить...
— Серёж. Кофе. Стол.
Он поставил. Сел напротив. Смотрел, как она намазывает масло на хлеб — ровно, аккуратно, не глядя на него.
— Ты злишься.
— Нет.
— Злишься, я же вижу.
— Серёжа, я не злюсь. Я устала.
— От чего устала? — и в голосе уже что-то скользкое, защитное. — Я работаю, деньги приношу...
— Ты приносишь половину того, что обещал. И треть того, что нужно.
Он замолчал. Катька прибежала из комнаты — растрёпанная, в пижаме с зайцами, температура спала, и она уже требовала мультики и бутерброд с колбасой.
— Пап, а ты вчера где был?
— По делам, зай.
— По каким делам ночью?
Марина встала, налила дочери чай. Ничего не сказала. Не нужно было.
Гром грянул из-за холодильника.
Не в переносном смысле — буквально. Холодильник хрипнул, дёрнулся и встал. Намертво. В пятницу вечером, когда магазины уже закрывались, а внутри стояла кастрюля супа, полпачки масла и Катькин йогурт.
— Серёж, я говорила три месяца — вызови мастера.
— Мариш, ну он же работал!
— Работал. До сегодняшнего вечера. Отлично поработал.
— Ну и чего ты хочешь от меня?
Она посмотрела на него долго. Слишком долго для простого ответа на простой вопрос.
— Денег на новый холодильник у нас нет. Ты знаешь почему?
— Ну начинается...
— Потому что в прошлом месяце ты "одолжил" Витьке восемь тысяч. Которые он не вернёт. Мы оба это знаем.
— Витька вернёт!
— Серёжа. — Голос у неё стал тихим. Это было хуже крика. — Витька тебе ещё с того Нового года должен. Какого года — помнишь?
Он помнил. Позапрошлого.
— Ладно, я что-нибудь придумаю.
— Что? Что ты придумаешь? — и вот тут она не сдержалась, голос дрогнул. — Я каждый раз верю, что ты придумаешь. Каждый раз. Понимаешь? Я как дура верю — и жду. И снова верю.
Он хотел обнять её. Шагнул. Она отошла на полшага — не грубо, просто отошла.
— Не надо.
— Мариш...
— Не надо, Серёж.
Письмо она нашла случайно. Не искала — просто куртку его повесить хотела, а из кармана выпало. Бумажный чек. И на обороте — номер телефона, написанный женским почерком. Круглые буквы, петелька на "л". И имя: Алина.
Она простояла минуту. Может, две. Потом вышла в комнату.
Сергей смотрел телевизор. Футбол. Пиво на подлокотнике.
— Кто такая Алина?
Он не сразу понял. Потом увидел чек в её руках — и что-то в нём переключилось. Марина видела это по глазам. Эту секунду, когда человек ещё выбирает — врать или не врать.
— Это с работы.
— С работы.
— Коллега. Мы по проекту...
— Серёжа. — Она положила чек на стол. Аккуратно, как кладут что-то хрупкое. — У тебя нет никакого проекта. Ты грузчик на складе.
Тишина была такая, что слышно было, как за стеной Катька разговаривает со своей куклой.
— Ну... мы просто общаемся.
— Просто общаетесь. — Марина кивнула. — Серёж, я хочу тебя спросить кое-что. Честно. Ты мне честно ответишь?
— Ну.
— Ты хоть раз — хоть один раз за эти восемь лет — подумал о том, каково мне? Не пожалел, не извинился, а именно — подумал. Встал утром и подумал: а как она там?
Он открыл рот.
— Не отвечай сразу. Подумай.
Он думал. Она смотрела на него и видела что-то, чего не хотела видеть: он не знал ответа. Не потому что врал. Просто — не знал. Не думал. Никогда.
— Мариш, я тебя люблю.
— Знаю. — Голос совершенно ровный. — Но этого мало, Серёж. Понимаешь? Этого. Мало.
— Что ты хочешь сделать?
Она посмотрела на его кружку на столе. На разбросанные носки у дивана. На трещину в обоях, которую он обещал заклеить год назад.
— Я хочу, чтобы ты собрал вещи. Сегодня.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за какого-то номера телефона?
— Нет. — Она покачала головой. — Из-за восьми лет. Номер — это просто последнее
Он ушёл в десять вечера. Молча, с сумкой, в которую побросал всё как попало. На пороге обернулся.
— Ты пожалеешь.
— Может. — Она держала дверь. — Но это уже моё дело.
Катька спала. Марина закрыла замок, прислонилась спиной к двери. Подождала, пока стихнут шаги на лестнице.
Потом прошла на кухню, поставила чайник. Достала из шкафа ту чашку, которую никогда не доставала — красивую, с цветами, купленную ещё до замужества. Берегла для какого-то особого случая.
Налила чай. Села.
За окном шёл снег. Тихий, без спешки — просто шёл и всё.
Она обхватила чашку ладонями, почувствовала тепло.
И впервые за очень долгое время — ничего не ждала.