— Ты что, оглохла? — Тамара швырнула на липкий кухонный стол рулон черных мусорных пакетов. Грохот отозвался в висках тупой болью. — Выкидывай это старье, Лена. Стены воняют покойником и старьем, покупатели развернутся и уйдут прямо с порога. А мне нужны деньги. Быстро.
Я сидела неподвижно, боясь даже вздохнуть. Смотрела, как серая, густая пыль медленно оседает на плечах дедушкиного пиджака, висящего на спинке стула. Пыль была везде. В воздухе, в моих волосах, кажется, даже в самих мыслях. Двенадцать лет. Ровно столько меня называли «худшей невесткой», «приживалкой» и «пустым местом» в этом самом доме. Все двенадцать лет я молчала. Глотала обиды, как горькие таблетки.
— Тамара, это же его медали... и книги... — голос сорвался, стал тонким, дребезжащим, как наш старый холодильник «Бирюса».— В мусор! Всё в мусор! — она шагала по коридору, и её каблуки вбивали гвозди в мою голову. Цок-цок. Словно по чужой, вражеской территории.
Тогда я еще не знала: это последний раз, когда она командует в моем доме. Последний раз, когда я чувствую себя мусором, который она так мечтает вынести. Как я, тихая «серая мышь», смогла выставить её за дверь? И почему теперь она сама просит у меня милостыни?
Первый месяц после похорон был похож на затянувшийся кошмар. Знаете, такое состояние, когда ты вроде проснулся, а пошевелиться не можешь? Тамара — жена моего двоюродного брата, возомнившая себя королевой нашей хрущевки — приходила каждое утро. Без стука. У неё был свой ключ, который она просто «забыла» вернуть еще три года назад. (Честное слово, я тогда просто побоялась спросить его назад).
Она открывала шкафы, брезгливо морщилась от запаха старого табака и прогорклого масла, который за десятилетия впитался в обои.— Леночка, ну ты же понимаешь, — говорила она, по-хозяйски прихлебывая мой чай. — Дом этот — развалюха. Дед твой полоумный ничего не оставил. Оформим дарственную на моего Витю, продадим, и купим тебе... ну, комнату в общежитии. Тебе же хватит? Куда тебе больше-то, одной?
А я верила. Господи, какая же я была дура! Сидела на кухне, терла тряпкой ржавую кайму на раковине и плакала. Тихо так, чтобы она не слышала из комнаты. К концу второго месяца давление стало просто невыносимым. Тамара начала приводить каких-то «оценщиков». Хмурые люди в кожаных куртках ходили по комнатам, трогали загнутые края дедушкиных дневников, обсуждали, как снесут стены.
— Понимаешь, тут всё под снос, — вещала Тамара, тыча пальцем в мои любимые фиалки на подоконнике. — Гниль. Всё прогнило, как и твоя жизнь тут.Я молчала. Но внутри... внутри что-то начало меняться. Знаете, как накипь в чайнике — слой за слоем, пока вода не перестает течь.
К середине третьего месяца я случайно — вот прям-вот так, случайно! — нашла его. Дедушкин секрет. Старый дневник в шершавой обложке был засунут за подкладку того самого пиджака. Руки тряслись, когда я выуживала оттуда помятую квитанцию из банковской ячейки и маленькую записку, написанную его неровным почерком: «Леночке. Никому не отдавай».
«Это твой фундамент».
Я пошла в банк. Ноги были как ватные, сердце колотилось где-то в горле. Когда менеджер открыл ячейку и я увидела документы… я чуть не осела на пол. Там были не деньги. Там было нечто поважнее. Документы на владение землей под всем этим старым кварталом, которые дед восстановил еще в девяностых и о которых Тамара, в своей жадности, даже не догадывалась. Она-то думала, что тут только «бабушкин вариант» квартиры, а тут — золотая жила.
И вот тогда я поняла. Всё. Хватит. Я начала действовать. Тихо. По-партизански. Пока Тамара выбирала себе новую машину в кредит, предвкушая сделку, я консультировалась с юристами. Я не спала ночами, перечитывая законы. Я стала тенью, которая готовила капкан.
День «икс» настал внезапно. Тамара притащила нотариуса и того самого плечистого парня в кожанке — «помочь мне с переездом». Она сидела в гостиной, победно закинув ногу на ногу, и потягивала воду из моей любимой кружки.— Ну, Ленок, подписывай отказ от доли в пользу Виктора. Не тяни время, у людей дела.
Я медленно подошла к столу. Положила на него не ручку, а ту самую синюю папку из банка.— Что это еще за макулатура? — Тамара скривилась, но папку взяла.Я наблюдала за её лицом. Это было… боже, это было лучше любого фильма в 4К.
Сначала на её лице была скука. Потом — легкое недоумение. А потом… её лицо медленно, какими-то неровными пятнами, начало белеть. Она дошла до страницы с результатами экспертизы и подтверждением собственности на землю. На моё имя. И справку о том, что её муж, Виктор, вообще не имеет прав на это наследство из-за давней истории с отказом от родства.
— Это… это что? Это подделка! — закричала она, но голос сорвался на визг, похожий на писк прищемленной мыши. Руки у неё задрожали так сильно, что бумаги зашуршали, как сухие листья на ветру.— Нет, Тамара. Это реальность, — я наклонилась к ней так близко, что почувствовала запах её дорогого парфюма, который теперь казался мне вонью дешевого освежителя. — И реальность такова: ты сейчас встаешь, берешь свои мусорные пакеты и выметаешься отсюда.
— Да ты… да ты кто такая?! — она попыталась вскочить, но ноги её не слушались. Она буквально рухнула обратно в кресло, тяжело дыша. Рот открыт, глаза выпучены. — Мы же семья! Мы тебе помогали!— Помогали? — я усмехнулась. Это был не мой смех. Это был смех женщины, которая только что воскресла. — Вы 12 лет пили из меня кровь. Вы называли меня мусором в моем собственном доме. Теперь — всё. Счёт закрыт.
Видя, что ситуация накаляется, «плечистый парень» быстро боком-боком направился к выходу. Нотариус, который до этого скучал, вдруг стал предельно вежливым и начал быстро собирать свои вещи.— Лена, подожди… мы договоримся… — Тамара схватила меня за руку. Её пальцы были холодными и липкими.— Вон, — сказала я. Одно слово. Но в нем было столько веса, что она отшатнулась.
Она уходила под дождем. Хватала свои сумки, спотыкалась на крыльце, тащила те самые черные пакеты, которые сама же и принесла. Справедливость? Да.
Но в тот момент я чувствовала только странную, звенящую тишину.
Прошло пять лет. Пять долгих лет. Я не продала дом. Я выкупила соседние участки, пользуясь теми самыми правами на землю, и построила современный центр реставрации. Те самые «пыльные» дедушкины вещи стали основой моего бизнеса. Теперь я — Елена Владимировна. И когда я вхожу в офис, люди встают. Не из страха, как перед Тамарой, а из уважения.
А что же Тамара? О, её судьба сложилась... интересно. Муж ушел к молодой, как только понял, что денег не будет. Квартиру они потеряли из-за тех самых кредитов, которые она набрала, надеясь на мой дом.
Вчера я видела её. У входа в мой центр. Она стояла в старом пальто, с застиранным шарфом на шее. Она не узнала меня сначала в моей новой машине. А когда я вышла... Боже, надо было видеть её глаза. В них больше не было злобы. Только серая, пыльная тоска.— Лена... — прошептала она. — Я слышала, тебе нужны люди на склад. Любые. Я... я хорошо убираю. Помнишь, как я тогда... с пакетами...
Я посмотрела на неё. На её дрожащие руки. На её поношенную обувь.Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ, хотя никогда к этому не стремилась.
— Завтра в девять, Тамара, — сказала я холодно. — Собеседование у начальника склада. Если опоздаешь хоть на минуту — ищи работу в другом месте.Она закивала, часто-часто, как китайский болванчик. И в этот момент я поняла: круг замкнулся. Теперь она работает на меня. Теперь она будет выносить мусор из моего бизнеса, буквально и фигурально.
Я сижу в своем кабинете, пью кофе и смотрю на фотографию деда. Его пиджак до сих пор висит в моем шкафу — вычищенный, без единой пылинки. Я сохранила его память. Я сохранила себя.
Но вот что я хочу спросить у вас, мои дорогие... Справедливость — она ведь всегда такая горькая на вкус, правда? Стоило ли мне давать ей эту работу? Или это просто еще один способ потешить свое эго, наблюдая за её падением каждый день?
Может, мне стоило просто пройти мимо и навсегда забыть её имя? Но знаете... иногда нужно позволить врагу увидеть твой триумф вблизи. Просто чтобы они помнили: пыль всегда можно вытереть. А вот совесть — никогда.
Теперь она каждое утро моет полы в моем холле. А я прохожу мимо и даже не киваю. Не из гордости. А потому что там, где раньше была обида, теперь — просто пустое место. И это, пожалуй, самая большая победа.
А как бы поступили вы на моем месте? Оставили бы её на улице или заставили бы смотреть на ваш успех из самого низа?
Я сидела на кухне, смотрела на густую, серую пыль, которая оседала на всем: на старом кресле, на пыльных книгах, на моих плечах. Мысли – как будто застряли где-то в горле. Была только тяжесть. И тишина. Такая, что слышно, как дребезжит старый холодильник. А потом — дверь. Дверь с грохотом. Вот она, Тамара. Всегда врывалась, будто это её дом. А ведь это дедушкин дом. Был. И мой. Теперь, наверное, тоже. Она шла по коридору, цокая каблуками.
Словно по чужой территории. В руках – мешки. Большие, мусорные. "Ну, хватит тут разводить бардак, Лена. Скоро надо же прибраться." Голос – резкий. Я встала, ноги – не слушаются.
"Тамара, подожди. Это же вещи дедушки." Мой голос – слабый, как шепот. Где он? Я его потеряла где-то между пылью и этой тяжестью в груди.
Тамара даже не обернулась. "Какие вещи? Мусор. Все мусор." Она махнула рукой в сторону старого стола. Там стояла его любимая кружка. С медвежонком. Я помню, как он пил из нее чай каждое утро.
Скрежет ножек стула по линолеуму. Тишина. Потом – звон. Этот звук. Осколки. Вдребезги. Внутри что-то разлетелось. Как та кружка. Только не стекло. Меня. Я смотрела на эти осколки. И видела своё лицо. Бледное. Пустое. Никчемное. Вот я.
Я застыла. "Лена, ну ты чего? Давай шевелись. Тут хлама – на три жизни хватит." Она дернула меня за рукав. Пахнет от нее… лаком этим дешёвым. "Тонна", кажется. Как сейчас помню этот запах. Будто в парикмахерской дешёвой застряла.
"Это не хлам," – огрызнулась я. Сама удивилась. Откуда что взялось. В горле пересохло.
"Ах, не хлам? А что это? Антиквариат, что ли?" – Тамара засмеялась. "Да выкинуть пора," – Она потянулась к полке. Там, в самом углу, лежал дедушкин дневник. В шершавой обложке. Я его прятала. Думала, не найдет.
"Не трогай!" – крикнула я. И вдруг… внутри как будто что-то оборвалось. Я почувствовала. Запах. Пыли. И ещё чего-то. Старого. Забытого. Как будто дверь открылась. В голове. И там… шум. Голоса.
Тамара рванула. Страницы затрещали. "Отдай!" – Я попыталась вырвать. Но она сильнее. Злая. Она трясла дневником перед моим лицом. "Что там такого? Секреты? Любовники?"
И тут… из дневника выпала фотография. Старая. Пожелтевшая. На ней – дедушка. Молодой. Улыбается. А на обратной стороне… что-то написано. Странное. Какая-то дата. И подпись. Непонятная. Но от неё… мороз по коже.
"Что это?" – прошептала я. Тамара замерла. Смотрела в глаза. Испуг. "Это… ничего," – сказала она. – "Просто старая фотография. Выбрось."
Но я знала. Это что-то важное. Что-то, что она скрывает. И я должна узнать. Что.
– Отдай! – рука тети, шершавая, с узловатыми пальцами, вцепилась в мой дневник. Шершавая обложка, старая, с выцветшими буквами. Запах пыли. И еще чего-то. Прогорклого. Как будто забытое масло на сковороде.
– Не трогай! – крик вырвался сам. Внутри… Вот оно. То самое. Не мое. Чужое.
– Да что же ты вцепилась в эту рухлядь?! – Тамара трясла дневником. Лицо красное. Глаза, как две монетки, блестят. – Секреты? Любовники?
Я смотрела. Смотрела, как страница с треском. И тут. Фотография. Из кармашка. Старая. Желтая. Как пятно на обоях, которое никак не отмыть. Дедушка. Молодой. Улыбается.
А на обратной стороне…. Имя. И дата. Мороз. По коже.
– Что это? – шепот. Горло, как ком.
Тетя замерла, смотрела на фото. В глазах – страх. Мелкий, как дрожь.
«Ничего, – сказала она. Голос – скрип. Как ножки стула по линолеуму. – Просто старая. Выбрось».
Я не выбросила. Не могла. Не ее. Моя. Хоть и старая, хоть и пыльная. Ведь внутри – не хлам. Я. Или то, что от меня осталось.
«Тамара, – мой голос. Тихий, но твердый. – Ты думаешь, я не знаю? Вот оно».
Началось. Внутри – волны. Теплые, неприятные. Как липкая ручка двери.
«Знаю…» – она бледнела. Медленно, как проступающая ржавая кайма на раковине.
«О чём?»
«О долгах», – я посмотрела в глаза.
«О твоих».
В тишине – только дребезжание старого холодильника. И стук моего сердца. Громкий, как будто в ушах.
«Почти, – сказала я. – Неужели думала, я поверю в сказки про семейную реликвию?»
Тетя молчит. Смотрит исподлобья, как загнанная крыса.
«Долги, говоришь?» – передразнила я ее. – «И что, дедушка… А ты, такая вся несчастная, ждала, ждала…»
Она вдруг дернулась, как от удара током.
«Ты ничего не понимаешь, ну да!» – почти кричит. – «Это… это не твое дело!»
«А вот и мое! – огрызнулась я. – Это дом моего отца. И мои вещи здесь. И ты… ты здесь никто. Поняла?»
Тетя меняется в лице. Как будто маску надела. Вот только маска эта – жалкая, испуганная.
«Леночка, – в голосе – патока. Тошнотворная. – Мы же семья!»
«Семья», – я ведь для тебя… все…. Как же я ненавижу это слово. Особенно – от нее.
«Не надо, – говорю. – Не надо вот этого. Я все знаю».
Я смотрю в глаза. А там – пустота. И страх. И отчаяние. И… что-то еще. Змеиное. Гадкое.
«Ты думаешь, я не… Как в глаза ему заглядывала? Как плакала, что жить тебе негде? А он… он верил тебе. Дурак старый».
«Не смей так говорить о нем! – взвизгивает тетя. – А ты смела?» – спрашиваю. – «Ты смела его обманывать?»
Молчит. Отворачивается. В плечах – дрожь. Внутри – теплая, липкая. Как прогорклое масло. Хочется добить ее. Унизить. Заставить плакать. Чтобы знала. Чтобы помнила. Но… стоп. Нельзя. Нельзя опускаться до ее уровня.
«Ты!» – почти выплюнула она. Лицо – красное, жирное, как будто только что из бани. – «Ты хоть понимаешь, что говоришь?!»
Я молчу. Смотрю. Внутри – пусто. Как в старом колодце. Сыро и тихо. Только эхо от ее крика.
«Это… это не твое дело!» – голос дрожит. То ли от страха, то ли от злости, а может, от другого сразу.
«Мое, – говорю спокойно. И вдруг понимаю, что это – правда. Мое. Дом отца. Вещи отца. Память отца. И я здесь – хозяйка. А она… она здесь – никто».
Тетя замирает. Как будто ее током ударило. И вдруг… меняется. Вот прямо на глазах. Лицо становится каким-то… другим. Мягким. Улыбчивым.
«Леночка, ну что ты такое говоришь? Мы же семья!» – в голосе – такая «Семья». Как же я ненавижу это слово. Особенно – от нее.
«Не надо, – говорю. – Не надо вот этого. Я все знаю».
Я смотрю ей прямо в глаза. А там… пустота. И страх. И отчаяние. И… что-то еще. Змеиное. Гадкое.
– Ты думаешь, я не знаю, как ты деда нашего обхаживала? Как в глаза ему заглядывала? Как плакала, что жить тебе негде? А он… он же добрый был. Верил тебе. Дурак старый.
– Не смей так говорить о нем! – взвизгивает тетя.
– А ты смела? – спрашиваю. – Ты смела его обманывать?
Молчит. Отворачивается. Плечи дрожат. Внутри поднимается волна. Теплая. Липкая. Как прогорклое масло. Хочется добить. Унизить. Заставить плакать. Чтобы знала. Чтобы помнила. Но… стоп. Нельзя. Нельзя опускаться до ее уровня.
Мое. Вот это – мое. И дом. И вещи. И память. И я – хозяйка. А она… никто.
Тетя замирает. У нее лицо меняется. Прямо на глазах. Мягкое. Улыбчивое.
– Леночка, – говорит, – Мы же семья!
Зубы сводит. «Семья». Ненавижу.
– Не надо, – говорю. – Не надо вот этого. Я все знаю.
Смотрю ей в глаза. Пустота. Страх. Отчаяние. И что-то еще. Змеиное. Гадкое.
Я поворачиваюсь. Иду на кухню. Холодно. Линолеум скрипит под ногами. Старый холодильник дребезжит. Беру тряпку. Вода. Мыло. Запах резкий. Хлорка. Мою пол. Каждый уголок. Тщательно. Как будто грязь – это все ее. Все ее ложь. Смываю. Скребу.
Пятно жира на обоях. Ржавая. Желтые страницы. Все это – мусор. Настоящий мусор. Выбрасываю. Пачку сигарет. Пустые бутылки. Старые газеты. Шершавая обложка дневника. Липкая ручка двери. Все. Прочь.
Завариваю чай. В новой кружке. Белой. Чистой. Пар вьется. Запах трав. Мята. Ромашка. Спокойствие. Дышу. Глубоко. Вдох. Выдох. Тишина. Не та, что была раньше. Страшная. Пустая. Эта – другая. Спокойная. Моя. В ней нет страха. Только… сила.
Достаю телефон. Нахожу номер. Тетя. Палец зависает. Секунда. Две. Свайп. Удалить. Вот так. Просто. Больше нет ее. В моей жизни.
Смотрю в окно. Темнеет. Завтра. Завтра я начну ремонт. Сама. С первой комнаты. И это будет тоже мое. Все мое.
Меня называли худшей внучкой на свете. В лицо. Прямо над гробом деда. Тетя Валя тогда рыдала громче всех, размазывая дешевую тушь по щекам и выкрикивая на всё кладбище, что я «бездушная тварь». А я просто стояла и смотрела на ее липкие, жадные пальцы, которыми она уже перебирала в уме дедовы сбережения. Прямо там, у открытой могилы. Она была уверена, что эта трехкомнатная сталинка с высокими потолками и запахом старого табака — уже её законная добыча. Что я, тихая Леночка, просто подвинусь, как делала все двенадцать лет, пока дед болел. Она думала, я промолчу и в этот раз. Но она ошиблась. Сильно ошиблась.
Смогли бы вы выставить родную тетку на мороз через час после поминок, зная, что за спиной у вас только пустота и холодная ярость? Я смогла. И это было только начало моего освобождения.
Первый месяц после похорон превратился в затяжную осаду. Тетя Валя заехала «на недельку», якобы помочь мне с документами, и мгновенно пустила корни. К концу второй недели на кухне уже постоянно воняло прогорклым маслом — она жарила свои бесконечные, серые котлеты, а жирные пятна летели прямо на обои. Те самые желтые обои в цветочек, которые дед так берег... мне было больно на это смотреть, до физической тошноты. Скрежет ножек стула по старому линолеуму стал моим личным будильником. Каждое утро. В шесть утра. Она хозяйничала так, будто я — не родная внучка и хозяйка, а досадная приживалка, которую терпят из милости.
К месяцу третьему она совсем страх потеряла. Начала звать своих подружек — таких же шумных, пахнущих дешевой пудрой и сплетнями. Они сидели часами, курили в форточку, и дребезжание старого холодильника «Бирюса» перекрывалось их вульгарным хохотом. «Ленка-то? Да что она сделает, — шипела тетка в коридоре, думая, что я сплю, — она ж как моль, безвольная, вся в мать свою покойную. Потерплю еще немного, и выживу её». Я слушала это за дверью, сжимая в руках шершавую обложку старого дедового дневника. И именно тогда я нашла то, что эта змея просмотрела в своей жадности. Одну маленькую, пожелтевшую бумажку, заложенную между страниц с записями о погоде. Дарственная. Настоящая, заверенная, оформленная на меня еще пять лет назад. Не та липовая бумажка, которую Валя пыталась состряпать в подворотне.
Я вышла к ним в субботу. Спокойно так, даже руки не дрожали. Тетка как раз наливала чай в дедову любимую кружку — ту самую, с синей каемкой и небольшим сколом на ручке.— Валя, — сказала я, и мой голос прозвучал чужо и твердо, — собирай вещи. У тебя есть час.Она замерла. Чашка застыла в воздухе. В глазах сначала мелькнуло непонимание, а потом такая ярость, что, казалось, стены пожелтеют еще сильнее.— Ты что несешь, дрянь неблагодарная? — взвизгнула она, и её лицо начало покрываться красными пятнами. — Я тебя, сироту, тут опекаю, а ты...Я просто положила дарственную на стол. Прямо перед её носом, на липкую от варенья скатерть. Видели бы вы, как её лицо побелело. Буквально за секунду. Из пунцово-красного оно стало цвета старой извёстки. Она начала хватать ртом воздух, руки затряслись так, что чай плеснул ей на халат, но она даже не заметила.— Это... это подделка! — прохрипела она, но голос сорвался на жалкий писк.— Суд разберется, — отрезала я, глядя ей прямо в зрачки. — А пока — вон из моего дома.Она попыталась замахнуться, закричать, но я даже не моргнула. Я видела её страх. Настоящий, животный страх человека, который понял — кормушка закрылась навсегда. Её плечи вдруг опали, она стала казаться маленькой и жалкой старухой.
Она уходила под дождем, волоча за собой тяжелые сумки и выкрикивая проклятия, которые затихали в пустом подъезде.
Последним аккордом был звон ключей — она швырнула их в дверь так, что осталась глубокая вмятина на косяке. Плевать. Починю. Я осталась одна в этой звенящей тишине. Первым делом я открыла все окна настежь. Запах старого табака, дешевых котлет и чужой, злой жизни должен был исчезнуть. Навсегда.
Я взяла ведро, тряпку и самую едкую хлорку, которую нашла. Резкий запах бил в нос, глаза щипало, но я терла. Скребла ржавую кайму на раковине, отмывала липкую ручку двери, выкидывала в мусоропровод её грязные тапочки и пустые флаконы. С каждым движением мне становилось легче. Тетя Валя теперь живет в крохотной однушке на окраине, которую дед когда-то купил «на черный день». Она пытается судиться, обрывает телефоны родственникам, сочиняет байки о моей «черной неблагодарности». Но знаете что? Никто ей не верит. Все знали, какая она змея, просто боялись связаться. А я не побоялась. Теперь она работает на своей новой кухне — в одиночестве и злобе. А я впервые за двенадцать лет сплю спокойно.
Прошло восемь месяцев. Квартиру теперь не узнать: белые стены, много света и запах свежего молотого кофе вместо прогорклого жира. Вчера вечером зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но сердце сразу подсказало, кто это.
— Леночка, — голос в трубке дрожал, приторный, как испорченный сироп. — Вадику работа нужна... Ты же теперь в управлении, помоги племяннику. Мы же семья, родная кровь...
Я слушала этот жалкий скулёж и не чувствовала ничего. Ни вины, ни жалости, ни даже злости. Раньше я бы растаяла, начала бы оправдываться, обещать помощь. А сейчас я смотрела на свои руки — чистые, уверенные, без следов хлорки, с аккуратным маникюром хозяйки своей жизни.
— Вадику? — переспросила я ровным, ледяным тоном. — Пусть присылает резюме в общий отдел. На позицию стажера-курьера. Рассматривать будем на общих основаниях.
И я повесила трубку, не дожидаясь ответа.
Я не просто выселила тетку из квартиры. Я выселила из себя вечную жертву. Тщательно, как то жирное пятно на обоях, я вытравила из души желание быть «хорошей» для тех, кто готов сожрать тебя при первой возможности. Я ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ ДОБЫЧЕЙ. Я СТАЛА ЕДИНСТВЕННОЙ КОРОЛЕВОЙ В СВОЕМ МИРЕ. Каждое утро я пью чай из новой кружки, смотрю на чистые окна и точно знаю: справедливость — это когда каждый получает то, что заслужил. Я СВОЁ ПОЛУЧИЛА. А ВЫ БЫ СМОГЛИ ВЫКИНУТЬ «ЛЮБИМУЮ» РОДСТВЕННИЦУ НА УЛИЦУ, ЧТОБЫ СПАСТИ СВОЮ ДУШУ?
