Сцена торга… Впрочем, как раз торга-то почти и не будет. Услышав от Плюшкина жалобу: «Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков» («душ восемьдесят»), - и узнав, что «со дня подачи последней ревизии» умерших «до ста двадцати наберётся», Чичиков, «не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями».
Конечно, Плюшкина «предложение, казалось, совершенно изумило», но он боится только дополнительных «издержек», например, при совершении купчей крепости, но успокаивается, услышав, что все расходы покупщик «принимает на себя», решив лишь, что «гость должен быть совершенно глуп и только прикидывается, будто служил по статской, а, верно, был в офицерах и волочился за актёрками». Впрочем, Чичикову он не слишком доверяет («Ведь чёрт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки: наврёт, наврёт, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!»), а потому торопит закончить дело поскорее, что Павлу Ивановичу, собственно, и нужно («недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и Бог весть»).
Совершенно неожиданно для себя Чичиков слышит и другое предложение: «А не знаете ли вы какого-нибудь вашего приятеля, которому бы понадобились беглые души?» Естественно, он заинтересован («Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим») и покупает сам семьдесят восемь душ. Тут происходит небольшой торг, причём речь пойдёт о грошовой выгоде: Чичиков предложит «по двадцати пяти копеек за душу», затем покупает по тридцать две копейки. А Плюшкин доволен, что покупка совершается «на чистые».
Ещё раньше мы видели, как живётся плюшкинским крестьянам. Только въезжая в деревню, Чичиков заметил «какую-то особенную ветхость на всех деревенских строениях: бревно на избах было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конёк вверху да жерди по сторонам в виде рёбр… Окна в избёнках были без стёкол, иные были заткнуты тряпкой или зипуном; балкончики под крышами с перилами, неизвестно для каких причин делаемые в иных русских избах, покосились и почернели даже не живописно».
Удивительно ли что люди здесь «как мухи мрут» или бегут прочь от такого хозяина? Удивительно ли, что такой крепкий хозяин, как Собакевич, Плюшкина откровенно презирает («Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке!»), а встретившийся мужик отпускает по его адресу крепкое словцо?
Кстати, ещё одно замечание - крестьяне во многом похожи на хозяина: встреченный мужик Собакевича «поднявши где-то на дороге претолстое бревно, тащил его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе в избу», а у Плюшкина с изб «сами хозяева снесли драньё и тёс».
А Плюшкин во всём винит крестьян: «Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего...» «Ведь у меня народ или вор, или мошенник: в день так оберут, что и кафтана не на чем будет повесить».
И в продолжение всей сцены покупки мы снова увидим неуёмное скопидомство Плюшкина. Подобно Коробочке и Собакевичу, он сразу даёт список крестьян: «Да, ведь вам нужен реестрик всех этих тунеядцев? Как же, я, как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть».
Поиски списка длятся довольно долго: «Плюшкин надел очки и стал рыться в бумагах. Развязывая всякие связки, он попотчевал своего гостя такою пылью, что тот чихнул. Наконец вытащил бумажку, всю исписанную кругом. Крестьянские имена усыпали её тесно, как мошки. Были там всякие: и Парамонов, и Пименов, и Пантелеймонов, и даже выглянул какой-то Григорий Доезжай-не-доедешь; всех было сто двадцать с лишком».
Затем будет смешная и противная сцена, когда он станет искать «четвёртку чистой бумаги», чтобы написать письмо председателю палаты, и обвинять Мавру: «Куда ты дела, разбойница, бумагу?», «А вот я по глазам вижу, что подтибрила», «Врёшь, ты снесла пономарёнку: он маракует, так ты ему и снесла». А когда бумага найдётся, «долго ещё ворочал на все стороны четвёртку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя» (кстати, для справки: «четвёртка» - четвёртая часть так называемой «дести», размер её ≈22×17,5 см).
Писать он будет, «выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и не без сожаления подумывая о том, что всё ещё останется много чистого пробела», и макая перо «в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне».
Увидим мы и ещё одну «статью экономии» у Плюшкина: на зов хозяина явится «мальчик лет тринадцати, в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги», так как «у Плюшкина для всей дворни, сколько ни было её в доме, были одни только сапоги, которые должны были всегда находиться в сенях. Всякий призываемый в барские покои обыкновенно отплясывал через весь двор босиком, но, входя в сени, надевал сапоги и таким уже образом являлся в комнату. Выходя из комнаты, он оставлял сапоги опять в сенях и отправлялся вновь на собственной подошве».
И лишь один раз мелькнёт что-то человеческое – когда, размышляя, кому поручить ведение дела в городе, Плюшкин вспомнит про председателя палаты: «Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко мне, как не знать! однокорытниками были, вместе по заборам лазили! как не знакомый? уж такой знакомый! так уж не к нему ли написать?» «И на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то тёплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства», но лишь на миг: «Лицо Плюшкина вслед за мгновенно скользнувшим на нем чувством стало ещё бесчувственней и ещё пошлее». А председатель, узнав про письмо к нему, вздохнёт: «Он еще до сих пор прозябает на свете. Вот судьба, ведь какой был умнейший, богатейший человек! а теперь...»
************
Мне уже задавался вопрос, буду ли я писать о втором томе «Мёртвых душ» (точнее, о том, что от него сохранилось). – Не буду, именно потому, что дошли до нас лишь отрывки, не очень подчас согласуемые друг с другом. Но сейчас я хочу вспомнить уже приведённое мной раньше единственное упоминание о задуманном третьем томе: «Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу… О, если б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома "Мёртвых душ"!» (из письма к Н.М.Языкову). Неужели Плюшкин должен был возродиться? Кто-то из моих комментаторов увидел какую-то надежду на возрождение в описании его глаз, его сада. Каждый, разумеется, может трактовать эти описания по-своему. Мне, честно говоря, в возрождение не верится: ведь и сам Гоголь это живое проявление чувств в момент воспоминания о старом товарище сравнит с «неожиданным появлении на поверхности вод утопающего» перед тем, как исчезнуть навсегда. А один из первых критиков поэмы, С.П.Шевырёв писал: «Вы отдыхаете от этих грустных тяжких впечатлений на богатой картине сада… между тем в глубине этой дикой и жаркой картины вы как будто проглядываете в повесть жизни самого хозяина, в котором так же заглохла душа, как природа в глуши этого сада».
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь