Женщина в чёрном пальто подошла и положила гвоздики. Я смотрела на неё и не понимала, кто это. Потом подошла вторая. Потом третья.
Мы стояли вчетвером у закрытого гроба, и каждая думала, что пришла хоронить мужа.
Бориса я знала двадцать девять лет. Познакомились в девяносто седьмом, когда мне было двадцать три. Он приехал в наш город по работе, задержался на неделю, потом ещё на одну. Через четыре месяца расписались.
Шесть лет официального брака. Потом он сказал: разведёмся, так надо для бизнеса, какие-то налоговые дела. Я подписала бумаги, потому что верила. Кире тогда было три года, и я думала, что ничего не изменится.
И ничего не изменилось. Он приезжал дважды в месяц, иногда чаще. Привозил деньги, игрушки для дочки, потом, когда она выросла, помогал с учёбой. Говорил, что работа в другом городе, командировки, проекты. Я ждала. Двадцать три года ждала, когда он наконец переедет насовсем.
На похороны я пришла как вдова. Чёрное платье, которое он когда-то хвалил. Туфли, которые жали, но я терпела. Думала, буду стоять у гроба одна с Кирой.
А там уже стояла женщина с тяжёлыми золотыми серьгами. Смотрела на меня так, будто я пришла не туда.
Потом появилась другая, с двумя подростками. Мальчик и девочка, лет четырнадцати и одиннадцати. Она держала их за руки и выглядела потерянной.
И последняя. Молодая, лет тридцати восьми, чёрный лак на ногтях, глаза красные. Она положила на гроб одну белую розу и тихо сказала: «Боря, как же так».
Мы смотрели друг на друга, и никто ничего не понимал.
Сестра Бориса, Валентина, подошла ко мне после церемонии. Взяла за локоть, отвела в сторону и сказала шёпотом:
— Зоя, ты же знала, что вы давно развелись?
— Знала. И что?
— Он после тебя ещё трижды женился. Официально.
Кира стояла рядом. Она услышала.
— Мам, это как?
Я не ответила. Потому что у меня не было слов.
К нотариусу мы пришли через две недели. Все четверо. Плюс Кира, как единственная официально признанная дочь. Остальные дети были несовершеннолетние или не вписаны в документы.
Нотариус смотрел на нас поверх очков, будто пытался понять, шутим мы или нет.
— Итак, Борис Геннадьевич Самохвалов, скончался четырнадцатого февраля две тысячи двадцать шестого года. Наследники по закону...
Он сделал паузу. Переложил бумаги.
— У меня здесь четыре брака. Первый расторгнут в две тысячи третьем. Остальные три действительны на момент смерти.
Нина, та, что с серьгами, вскочила:
— Как это три действительны? Я с ним с две тысячи четвёртого! Двадцать два года!
— Верно. И Тамара Викторовна с две тысячи десятого. Шестнадцать лет. И Регина Альбертовна с две тысячи девятнадцатого. Семь лет.
— Это же двоежёнство, — сказала Тамара тихо. Она сидела бледная, дети остались дома.
— Троежёнство, если быть точным, — нотариус поправил очки. — Уголовное дело возбуждать смысла нет, обвиняемый скончался. А вот с наследством будет сложнее.
Я молчала. Смотрела на список имущества. Три квартиры. Одна в Саратове, оформлена на Нину. Одна в Самаре, оформлена на Тамару. Одна в Москве, оформлена на Регину. Машина, старый внедорожник, зарегистрирован на племянника. Счёт в банке с остатком сорок две тысячи рублей.
И кредит. Восемьсот сорок тысяч рублей. Оформленный на меня.
— Это как на меня? — я наконец заговорила. — Какой кредит?
Нотариус достал ещё одну бумагу.
— Потребительский, оформлен в две тысячи двадцать третьем году. Ваша подпись, Зоя Михайловна?
Я посмотрела. Моя. Борис тогда сказал, что нужно помочь с проектом. Я подписала, не глядя. Он же муж. Был.
— Выплаты прекратились четыре месяца назад. Банк начислил пени.
Кира сжала мою руку.
— Мам, мы разберёмся.
Регина, самая молодая, встала.
— Я не понимаю. Квартира в Москве моя, он мне её подарил. При чём тут вы все?
Нина развернулась к ней:
— Подарил? Это моя квартира! Он на мои деньги её покупал, просто оформил на тебя, пока я в больнице лежала!
— У вас есть доказательства? — нотариус устало потёр переносицу.
— Я двадцать два года с этим человеком прожила! Это моё доказательство!
— К сожалению, документально...
Я встала, перебив его.
— Мне нужна справка. О том, что кредит оформлен без моего ведома о его реальном финансовом положении. Он указал ложные данные о доходах и семейном положении. Это мошенничество.
Нотариус посмотрел на меня с интересом.
— Вы собираетесь оспаривать?
— Я собираюсь не платить за чужие долги.
Регина фыркнула:
— Вы же сами подписали.
Я повернулась к ней.
— Я подписала, когда думала, что помогаю мужу. А не одному из четырёх мужей.
Через месяц мы собрались снова. На этот раз в квартире Тамары, в Самаре. Сама не знаю, зачем согласилась поехать. Наверное, хотела понять. Хотела посмотреть на ту жизнь, которую он от меня прятал.
Квартира была небольшая, двухкомнатная. На стенах фотографии: Борис с Тамарой на море, Борис с её детьми в парке, Борис задувает свечи на торте. Дата под фото: 2018 год. В тот год он говорил мне, что застрял на объекте в Новосибирске, не смог приехать на мой день рождения.
Нина приехала с адвокатом. Регина с подругой. Тамара сидела на кухне и механически резала колбасу, которую никто не ел.
— Я нашла его телефон, — сказала Регина. Положила на стол старый смартфон. — Валентина отдала. Сказала, может, там что-то важное.
— И что там?
Регина разблокировала экран.
— Четыре чата. Зоя, Нина, Тома, Региша. С сердечками.
Мы смотрели. Сообщения были почти идентичные. «Скучаю, солнце». «Скоро приеду». «Люблю тебя одну».
Одну.
Нина взяла телефон, пролистала.
— Он мне писал пятнадцатого января, что задерживается на объекте. А тут, — она показала скриншот, — в этот же день пишет ей: «Еду к тебе, купил торт».
Ей. Регине.
Тамара вышла из кухни с тарелкой. Поставила на стол, руки тряслись.
— Мои дети спрашивают, почему на похоронах папы были чужие тёти. Что мне им сказать?
Никто не ответил.
Я взяла телефон. Открыла фотографии. Борис в нашей квартире, в халате, который я ему подарила на юбилей. Дата: прошлый ноябрь. Он сказал тогда, что пробудет неделю, уехал через три дня. А на следующей фотографии он в другом халате, бордовом, в другой квартире. Дата та же.
Три дня у меня. Три дня у Нины. Два дня у Тамары. И выходные у Регины в Москве.
Двадцать три года. Сто семнадцать поездок в год, если в среднем. Сколько это километров, я не хочу считать.
— Он же нас всех обеспечивал, — сказала вдруг Регина. — Ну, в смысле, помогал.
Нина расхохоталась. Зло, без веселья.
— Обеспечивал? На мои деньги он твою квартиру купил! Я тридцать лет работала, пока он по бабам ездил!
— Я не баба!
— А кто ты? Четвёртая в очереди!
Тамара закрыла лицо руками. Её дети были в соседней комнате, слышали каждое слово.
Я встала.
— Хватит.
Все замолчали.
— Нам надо решить, что делать с имуществом. Не кто виноват, не кто больше страдал. Имущество.
Нина скрестила руки.
— Квартира в Москве должна быть моя. Я её заработала.
Регина вспыхнула:
— Она оформлена на меня! По закону моя!
— По какому закону, если ты третья жена?
— Четвёртая.
— Тем более!
Я подошла к окну. За стеклом двор, детская площадка. Качели, на которых, наверное, качались дети Тамары. С отцом, который приезжал раз в месяц и привозил шоколадки.
— Он оставил мне кредит на восемьсот сорок тысяч, — сказала я, не оборачиваясь. — Три года назад попросил подписать. Сказал, вернёт через полгода. Не вернул. И не собирался.
— Это твои проблемы, — отрезала Нина.
— Мои проблемы? Двадцать три года ждать человека, который врёт тебе в лицо? Растить дочь одной, потому что папа на работе? Подписывать бумаги, потому что доверяешь?
Я обернулась.
— Вы все думаете, что обманули только вас. А меня он обманывал дольше всех. С самого начала. С девяносто седьмого года. И знаете что? Я до сих пор не понимаю, когда он успевал.
Тамара всхлипнула.
— Я думала, он меня любит.
— Мы все так думали.
Суд начался в апреле. К тому моменту мы с Кирой наняли адвоката, подали заявление о признании кредитного договора недействительным. Шансы были небольшие, но лучше так, чем просто платить.
Нина судилась с Региной за московскую квартиру. Тамара пыталась оставить себе самарскую, но там тоже возникли проблемы с документами. Оказалось, Борис брал под неё залоговый кредит, не предупредив.
Мы снова встретились. В коридоре суда, на разных заседаниях, но в один день.
Регина выглядела измотанной. Тёмные круги под глазами, маникюр облез.
— Адвокат говорит, я проиграю, — сказала она тихо. — Нина нашла переписку, где он пишет, что квартира куплена на её деньги. Свидетели есть.
Я кивнула.
— А у тебя как? — спросила она.
— Пока ничего. Ждём экспертизу.
Мы помолчали. Странно: месяц назад я ненавидела эту женщину. А сейчас смотрела на неё и видела такую же дуру, как я сама. Только моложе.
— Он тебе тоже говорил, что ты единственная? — спросила я.
— Каждый раз.
— И ты верила?
— До последнего дня.
Нина вышла из зала суда с красным лицом. Победным.
— Квартира моя! Судья признал!
Регина не отреагировала. Просто встала и пошла к выходу.
Тамара догнала её у двери.
— Подожди. Поговорим?
Регина остановилась.
— О чём? О том, как мы делим останки человека, который нас всех использовал?
— О том, что делать дальше.
Они ушли вместе. Я осталась.
Кира подошла, обняла.
— Мам, поедем домой?
— Поедем.
В машине она сказала:
— Я на него не злюсь. На папу. Я просто не понимаю. Зачем?
Я тоже не понимала.
Прошло два месяца.
Кредит мне пришлось платить. Экспертиза не помогла, подпись моя, договор действительный. Я продала гараж, который достался от родителей, и закрыла половину. Остальное рассрочкой.
Регина уехала в Краснодар. Говорят, устроилась там работать в салон красоты. Квартиру пришлось отдать.
Тамара осталась в Самаре. Её дети узнали про других жён, младшая неделю не разговаривала с матерью. Потом ничего, отошла. Дети умеют прощать то, что родители не заслужили.
Нина получила московскую квартиру и сразу её продала. Купила домик в Подмосковье. Позвонила мне однажды, зачем, не знаю. Сказала: «Двадцать два года псу под хвост». Я не нашла, что ответить. У меня было двадцать девять.
Кира предложила написать о нас статью. Для какого-то сайта про истории из жизни. Я сначала отказалась. А потом подумала: почему нет? Пусть другие знают. Пусть смотрят на фотографии мужа, который ездит в командировки, и задают вопросы.
Я не знаю, виноват ли он. То есть, конечно, виноват. Но когда человек умирает, злость никуда не девается, а предъявить некому. Четыре женщины, которые любили одного мужчину и ненавидели друг друга. А потом поняли, что ненавидеть надо было не друг друга.
Фотография на комоде. Мы с Борисом, девяносто восьмой год, я беременная, он обнимает меня сзади. Улыбается. Я тоже улыбаюсь. Через год он уедет в первую командировку, из которой будет возвращаться двадцать три года.
Кира спросила, не хочу ли я её убрать. Фотографию.
— Нет, — сказала я. — Пусть стоит. Это была моя жизнь. Неправильная, обманная, но моя.
Четыре женщины, один мужчина, двадцать лет вранья. Квартиры, кредиты, дети, которые не знали друг о друге.
Мы все думали, что будем единственными. Все ошибались.
Кто из нас жертва больше других? Кто заслуживает наследство, а кто только долги? И есть ли здесь вообще виноватые, кроме него?
Имена изменены. История рассказана с разрешения участников. Данный текст не является призывом к каким-либо действиям и носит исключительно художественный характер.
Рекомендуем почитать: