Я вернулась с работы раньше обычного — голова раскалывалась, и начальница сжалилась, отпустила в обед. Ключ повернула тихо, по привычке, чтобы не будить Анну Петровну, если она, как обычно, дремлет на диване перед телевизором. Свекровь жила с нами уже полгода, с тех пор как сломала ногу и Серёжа решил, что «маме одной нельзя».
Из спальни доносился шорох. Странный, шуршащий, будто кто-то перебирает бумагу. Я замерла в коридоре, сбросила туфли и пошла на звук.
Дверь была приоткрыта. И то, что я увидела в щель, заставило меня забыть про мигрень.
Анна Петровна стояла перед моим зеркалом в моём новом бежевом платье. В том самом, которое я купила на распродаже месяц назад и берегла для корпоратива. Оно было ей откровенно мало — ткань натягивалась на бёдрах, молния сзади не застёгивалась до конца, и между краями зияла щель сантиметров в пять. Свекровь крутилась перед зеркалом, поглаживала себя по талии, втягивала живот.
На кровати лежали ещё три моих вещи: синяя блузка, чёрная юбка-карандаш и джинсы, которые я носила в прошлом году, когда была на размер меньше.
— Ну как, Анна Петровна, село по фигуре? — я не узнала свой голос. Он прозвучал слишком ровно, почти весело.
Свекровь дёрнулась, как ребёнок, застуканный за кражей конфет. Лицо залилось пятнами, руки метнулись к молнии на спине, но она только сильнее застряла.
— Леночка! Ты... ты чего так рано?
— Голова болит. — Я прошла в комнату, закрыла дверь за собой. — Не ожидала встретить дома показ мод.
— Я просто... померить хотела, — она судорожно дёргала платье вниз, будто это могло что-то исправить. — Ты же всё равно не носишь, висит в шкафу...
— Я его три недели назад купила. С биркой сняла позавчера.
Анна Петровна замолчала. Потом вдруг выпрямилась, и в глазах мелькнуло что-то упрямое.
— Ну и что? У тебя шкаф битком, а я хожу как нищенка. Серёжа мне на день рождения даже платка не подарил, всё тебе, тебе...
Я присела на край кровати. Руки сами собой сложились на коленях, пальцы сцепились так крепко, что побелели костяшки.
— Анна Петровна, вы правда думаете, что влезете в моё платье?
Она вспыхнула ещё ярче.
— Ты что, намекаешь, что я толстая?
— Я говорю, что у нас разные размеры. У вас сорок восьмой, у меня сорок четвёртый. Это нормально. Но зачем вы лезете в мой шкаф?
— Я не лезу! Я просто посмотрела! — голос свекрови сорвался на визг. — И вообще, это Серёжина квартира, он мой сын, и я имею право...
— Право на моё бельё тоже имеете?
Повисла тишина. Анна Петровна побледнела.
— Я не трогала твоё бельё.
— Вчера я нашла свой бюстгальтер в вашей комнате. На спинке стула. Чёрный, кружевной, тот, что Серёжа подарил на восьмое марта.
Свекровь открыла рот, закрыла. Потом вдруг села на кровать рядом со мной, прямо на мою синюю блузку, и уткнулась лицом в ладони.
— Я просто хотела почувствовать себя... молодой, — голос был глухой, задавленный. — Понимаешь? Мне шестьдесят два года, я ношу эти дурацкие бесформенные кофты, и когда смотрю в зеркало, вижу старуху. А ты такая... стройная, красивая, у тебя всё впереди...
Что-то дёрнулось в груди. Почти жалость. Почти.
— И поэтому вы роетесь в моих вещах? — я встала, подошла к шкафу. — Анна Петровна, хотите, я вам помогу подобрать что-то своё? Мы съездим в магазин, найдём...
— Не надо! — она вскочила так резко, что платье жалобно треснуло по шву. — Не надо твоей помощи! Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как будто я здесь лишняя, как будто я вам мешаю!
— Вы мешаете, когда берёте мои вещи без спроса.
— А ты мешаешь, когда живёшь в квартире моего сына и диктуешь мне правила!
Я медленно выдохнула. Сердце стучало где-то в горле, а перед глазами поплыли красные круги.
— Эта квартира в ипотеке. Мы с Серёжей платим пополам. Я работаю наравне с ним. И я не диктую правила, я прошу элементарного уважения.
— Уважения! — Анна Петровна фыркнула. — Серёжа мне вчера сказал, что ты хочешь меня выселить. В дом престарелых отправить!
Я похолодела.
— Что?
— Не прикидывайся! Он сам рассказал! Говорит, ты ему каждый день твердишь, что я слишком долго у вас живу, что пора искать мне отдельное жильё!
— Я никогда... — слова застряли в горле. — Анна Петровна, я такого не говорила. Никогда.
Но она уже не слушала. Стягивала с себя платье, дёргая ткань так, что затрещала не только молния, но и боковой шов. Шлёпнула комок мне под ноги.
— Забирай своё тряпьё! И передай сыну, что я завтра же уезжаю. К Галине, в Тверь. Хоть там меня никто не выгоняет!
Она выскочила из комнаты в одной комбинации, хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла в серванте.
Я стояла посреди спальни с помятым платьем в руках и пыталась понять, что только что произошло.
Серёжа сказал ей, что я хочу её выселить?
Серёжа?
Мой муж, который полгода назад клялся, что мама поживёт «совсем чуть-чуть, пока не встанет на ноги», а когда я робко заикнулась, что чуть-чуть уже затянулось, посмотрел на меня так, будто я предложила выкинуть её на помойку?
Я опустилась на кровать. Села на синюю блузку, и мне было всё равно.
В прихожей хлопнула входная дверь. Серёжины шаги, знакомые, тяжёлые.
— Лен, ты дома? — голос весёлый, ничего не подозревающий. — Смотри, что я купил! Торт «Наполеон», мамин любимый!
Я сжала в руках бежевое платье. Шов разошёлся почти до талии.
И я вдруг подумала: а сколько ещё швов разошлось в нашей жизни, пока я делала вид, что не замечаю?
Торт остался нетронутым на кухонном столе до утра. Серёжа так и не понял, почему я молчала весь вечер, а его мать заперлась в своей комнате и не вышла даже на чай.
— Лен, ну что случилось? — он стоял в дверях спальни, растерянный, с распущенным галстуком. — Вы поругались?
Я сидела на кровати, всё ещё сжимая в руках бежевое платье. Шов, разошедшийся почти до талии, казался каким-то символом. Чего именно — я ещё не решила.
— Серёж, — я подняла голову. — Ты правда сказал своей маме, что я хочу её выселить?
Он замер. Совсем. Даже дышать, кажется, перестал на секунду.
— Она... она тебе рассказала?
— Значит, правда.
— Лен, подожди, это не так... — он вошёл, закрыл дверь. — Я не это имел в виду. Мы просто разговаривали, и я сказал, что тебе тяжело, что ты устаёшь, что, может, нам стоит подумать о...
— О чём? — я встала. — О том, чтобы найти ей отдельное жильё? Серёж, я такого не говорила. Никогда.
— Но ты намекала!
— Я просила её не брать мои вещи без спроса. Это намёк на выселение?
Он провёл рукой по лицу. Жест усталый, почти обречённый.
— Лена, ты не понимаешь. Мама очень ранимая. После смерти отца она... она потерялась. Ей нужна поддержка.
— Поддержка — это одно. А рыться в чужом белье — другое.
— Какое бельё? — он нахмурился.
Я достала из тумбочки чёрный кружевной бюстгальтер. Тот самый, который он подарил мне на Восьмое марта. Тогда ещё смеялся, что выбирал полчаса, краснея перед продавщицей.
— Вчера нашла в её комнате. На спинке стула.
Серёжа взял бюстгальтер двумя пальцами, как что-то радиоактивное. Покраснел так, что уши стали пунцовыми.
— Это какая-то ошибка.
— Ошибка? Серёж, сегодня я застала её в моём платье. В этом. — я швырнула бежевый комок на кровать. — Она примеряла мою одежду. Не первый раз, судя по всему.
Он опустился на край кровати, всё ещё сжимая в руке бюстгальтер. Выглядел он жалко — растерянный мальчик, которого поставили перед выбором между мамой и женой.
— Я поговорю с ней, — наконец выдавил он. — Завтра. Объясню, что так нельзя.
— Она уезжает. К Галине, в Тверь.
— Что? — он вскочил. — Когда?
— Завтра. Сказала, что здесь её никто не хочет видеть.
— Лен, ну ты же понимаешь, что она не может уехать! У неё давление, сердце, она без присмотра...
— Значит, я должна терпеть, что она носит мою одежду? Моё бельё?
— Я не это сказал! Просто... давай найдём компромисс. Я куплю ей новых вещей, хороших, красивых. Мы с ней поговорим, всё объясним...
— Серёж, — я села рядом с ним. — Ты правда не видишь проблему? Дело не в одежде. Дело в том, что твоя мать не считает меня хозяйкой в этой квартире. Для неё я — временная. Девушка сына, которая когда-нибудь уйдёт, а она останется.
— Это не правда.
— Тогда почему ты сказал ей, что я хочу её выгнать? Почему не защитил меня?
Он молчал. Крутил в руках бюстгальтер, и это выглядело так нелепо, что хотелось засмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое одновременно.
— Я не хотел её расстраивать, — наконец пробормотал он. — Она столько пережила. А ты молодая, сильная, ты справишься...
— А она не справится?
— Лен, ну при чём тут...
— Серёж, — я взяла его за руку. — Твоей маме шестьдесят два года. Она здорова, у неё есть пенсия, есть сестра в Твери. Она может жить отдельно. А ты делаешь из неё беспомощного ребёнка, которого нужно опекать.
— Это моя мать!
— А я твоя жена. Или это уже неважно?
Он дёрнул рукой, высвобождаясь. Встал, отошёл к окну. За стеклом мигали огни ночного города, и я вдруг подумала, что в каждой из этих квартир кто-то тоже выясняет отношения. Или молчит. Или делает вид, что всё в порядке.
— Ты хочешь, чтобы я выбирал, — сказал он, не оборачиваясь.
— Нет. Я хочу, чтобы ты просто был честен. Со мной. С ней. С самим собой.
— Что это значит?
— Это значит, что если ты говоришь матери одно, а мне другое, то рано или поздно кто-то из нас уйдёт. И я не уверена, что это буду не я.
Он обернулся резко, лицо белое.
— Ты угрожаешь?
— Я предупреждаю.
Мы стояли по разные стороны комнаты, и между нами было метра три пространства, но казалось, что целая пропасть. Я видела, как он пытается что-то сказать, как подбирает слова, как отбрасывает одно, потом другое.
А потом из коридора донёсся звук. Негромкий, но отчётливый. Кто-то всхлипнул.
Серёжа замер.
— Мама?
Он рванул к двери, распахнул. Анна Петровна стояла в коридоре в своём застиранном халате, с красными глазами и мокрыми щеками.
— Я не хотела подслушивать, — голос дрожал. — Я просто шла на кухню за водой...
— Мам, всё нормально, — Серёжа обнял её за плечи. — Мы просто разговаривали.
— Я всё слышала. Лена права. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не злость, не обида. Усталость. — Я действительно веду себя как ребёнок. Я просто... я так боюсь остаться одна.
Я не знала, что сказать. Часть меня хотела подойти, обнять, успокоить. Другая часть — та, что всё ещё помнила бюстгальтер на чужом стуле и порванное платье — оставалась настороже.
— Анна Петровна, — я сделала шаг вперёд. — Вам не нужно уезжать. Но нам нужно установить границы. Чёткие. Для всех нас.
— Какие границы? — она вытерла глаза краем халата.
— Мои вещи — мои. Ваши — ваши. Никакого обмена без спроса. Финансы мы с Серёжей решаем сами, без обсуждения с вами. И если возникает проблема, мы говорим друг с другом напрямую, а не через него.
Серёжа стоял между нами, и я видела, как у него дёргается скула. Он всегда так делал, когда нервничал.
— Лен, может, не сейчас...
— Сейчас, — я перевела взгляд на него. — Потому что завтра будет так же, как вчера. А послезавтра — как позавчера. И в какой-то момент я просто устану.
Анна Петровна шмыгнула носом. Кивнула.
— Хорошо. Я согласна. Но... — она запнулась. — Можно я останусь ещё на месяц? Просто чтобы найти квартиру. Нормальную, недорогую.
— Вы можете остаться, — я выдохнула. — Но при условии, что эти правила работают с завтрашнего дня.
— Работают, — она кивнула снова, уже увереннее. — Спасибо.
Она развернулась и пошла к себе в комнату. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.
Серёжа всё ещё стоял в коридоре. Смотрел на закрытую дверь материнской комнаты, потом на меня.
— Ты действительно готова была уйти? — спросил он тихо.
Я пожала плечами.
— Не знаю. Но готова была перестать притворяться, что всё хорошо.
Он кивнул. Подошёл, обнял меня. Я позволила, но не ответила на объятие сразу. Постояла так, чувствуя его тепло, его знакомый запах геля для душа и лёгкого одеколона.
— Я куплю ей одежду, — сказал он мне в макушку. — Хорошую. Красивую. Чтобы она не чувствовала себя старухой.
— Хорошо.
— И найду ей квартиру. Однушку, рядом с нами. Чтобы она не была одна, но и мы были... сами.
— Хорошо, — повторила я.
Мы стояли так ещё минуту, может, две. А потом я всё-таки обняла его в ответ.
Но когда легла спать, я долго смотрела в потолок. И думала о том, что месяц — это тридцать дней. Семьсот двадцать часов. И что каждый из них будет проверкой.
А утром я проснулась от звука голосов на кухне. Серёжа и Анна Петровна о чём-то разговаривали, негромко, почти шёпотом.
Я натянула халат и вышла.
Они сидели за столом. Перед Анной Петровной лежала раскрытая газета с объявлениями о сдаче квартир. Серёжа что-то обводил красной ручкой.
— Смотри, мам, вот эта недалеко от метро. И цена нормальная.
— Слишком дорого, — она покачала головой. — У меня пенсия маленькая.
— Я помогу, — сказал он. — Первые полгода точно.
Анна Петровна подняла голову, увидела меня. Улыбнулась натянуто.
— Доброе утро, Лена.
— Доброе утро.
Я налила себе кофе, села напротив. Серёжа протянул мне газету.
— Может, ты посмотришь? У тебя глаз лучше.
Я взяла газету. Пробежала взглядом по объявлениям. И вдруг увидела.
Знакомый адрес. Знакомый номер телефона.
Квартира моей бывшей коллеги Иры. Той самой, которая полгода назад уволилась и уехала в Сочи.
Я медленно опустила газету.
— Серёж, — сказала я. — А ты точно хочешь, чтобы твоя мама жила отдельно?
Он посмотрел на меня непонимающе.
— Ну да. Мы же вчера решили...
— Потому что эта квартира, — я ткнула пальцем в объявление, — принадлежит Ире Соколовой. Моей коллеге. И она звонила мне на прошлой неделе. Просила помочь найти надёжных квартирантов.
Анна Петровна замерла с чашкой у губ.
— И что?
— И то, что я могу договориться со скидкой. И с рассрочкой. Ира мне доверяет.
Серёжа медленно улыбнулся.
— Правда?
— Правда. Но, — я подняла палец, — при одном условии.
— Каком? — спросила Анна Петровна настороженно.
Я посмотрела ей в глаза.
— Вы прямо сейчас, при мне, вернёте всё, что взяли из моего шкафа. Всё до последней вещи. И больше никогда...
Она встала так резко, что чашка звякнула о блюдце.
— Я сейчас принесу.
И вышла из кухни почти бегом.
Серёжа смотрел на меня с каким-то новым выражением лица. Уважением? Удивлением?
— Ты всегда так умеешь? — спросил он тихо.
— Что — так?
— Находить решения там, где я вижу только проблемы.
Я пожала плечами и сделала глоток кофе.
Через пять минут Анна Петровна вернулась с ворохом одежды. Две блузки, платье, юбка, шарф. И, покраснев, положила сверху три комплекта белья.
— Это всё, — сказала она, не поднимая глаз. — Честно.
Я кивнула.
— Спасибо.
— Так ты правда поможешь с квартирой?
— Позвоню Ире сегодня же.
Анна Петровна выдохнула. Села обратно. Взяла чашку дрожащими руками.
— Я думала, ты меня ненавидишь.
— Я не ненавижу вас, Анна Петровна. Просто устала притворяться, что мне всё равно.
Она кивнула. И вдруг улыбнулась — неуверенно, но по-настоящему.
— Может, ты всё-таки будешь звать меня просто Аня?
Я посмотрела на неё. На Серёжу. На стопку моей одежды между нами.
— Может быть, — сказала я. — Посмотрим.
И тогда я ещё не знала, что через две недели Ира позвонит и скажет, что передумала сдавать квартиру. Что решила вернуться в Москву.
И что тогда всё начнётся заново.
Ира позвонила в субботу утром.
— Лен, прости, — сказала она виноватым голосом. — Я передумала. Квартиру сдавать не буду.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на Серёжу. Он как раз заваривал кофе, насыпал сахар в мою чашку — две ложки, как я люблю. За две недели мы так привыкли к мысли, что Анна Петровна скоро съедет, что почти перестали ссориться.
— Что случилось? — спросила я.
— Да ничего особенного. Просто решила вернуться. Сочи — это, конечно, хорошо, но тут всё-таки дом. Понимаешь?
Я понимала. Слишком хорошо понимала.
— Когда приедешь?
— Через неделю. Может, чуть раньше. Извини, что так получилось.
Я положила трубку. Серёжа протянул мне кофе.
— Что-то случилось?
— Ира передумала, — сказала я ровно. — Квартиры не будет.
Он замер с чашкой в руке.
— Совсем?
— Совсем.
Мы молчали. Где-то в комнате шуршала газета — это Анна Петровна уже проснулась, устроилась в кресле с кроссвордом. За две недели она стала тише. Аккуратнее. Больше не брала мои вещи — я проверяла. И даже пару раз спросила, не нужна ли мне помощь с ужином.
Я почти поверила, что так может продолжаться.
— Надо сказать маме, — Серёжа поставил чашку на стол.
— Подожди, — я взяла его за руку. — Давай сначала подумаем.
— О чём тут думать? — он посмотрел на меня устало. — Других вариантов нет. Денег на съёмную квартиру у нас не хватит. Ты же знаешь.
Знала. Мы считали. Пересчитывали. Откладывали с его зарплаты и с моей. Но всё равно не хватало — город дорожал быстрее, чем мы копили.
— Тогда я съеду, — сказала я.
Серёжа вздрогнул.
— Что?
— Я сниму комнату. Одна. Это дешевле, чем квартира для твоей мамы. И ты сможешь откладывать дальше.
— Лена...
— Я серьёзно. Месяц назад ты выбрал её, помнишь? Сказал, что она — твоя мать. И что я должна понять.
Он побледнел.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду? — я отпила кофе. Он был горький, хотя Серёжа положил сахар. — Что я должна молчать, когда твоя мама носит моё бельё? Что я должна делать вид, будто мне не обидно?
— Она вернула всё.
— Да. После того, как я её поймала. Как думаешь, она бы вернула, если бы я промолчала?
Серёжа сел напротив, провёл рукой по лицу.
— Что ты хочешь от меня услышать?
— Правду, — я посмотрела ему в глаза. — Ты хочешь, чтобы я осталась?
Он молчал так долго, что я успела допить кофе. Потом он кивнул.
— Хочу.
— Тогда поговори с ней. Сейчас. При мне.
— О чём?
— О том, что это наша квартира. Твоя и моя. И что здесь мои правила тоже имеют значение.
Он встал, прошёл в комнату. Я слышала, как он негромко зовёт мать. Как она отвечает — удивлённо, настороженно.
Они вернулись вместе. Анна Петровна села на край стула, сложила руки на коленях. Я вдруг заметила, как она постарела за эти недели — морщины стали глубже, спина чуть сутулой.
— Мам, — начал Серёжа. — Квартиры для тебя не будет. Ирина передумала.
Анна Петровна кивнула. Она не выглядела удивлённой.
— Я так и думала, — сказала она тихо. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Но это не значит, что всё вернётся, как было, — продолжил Серёжа. Голос у него дрожал, но он не остановился. — Ты останешься здесь. Но по правилам Лены. Она хозяйка в этом доме не меньше меня.
Анна Петровна посмотрела на меня. Я не отвела взгляд.
— Я понимаю, — сказала она.
— Ты не будешь брать её вещи. Никогда. Даже если очень хочется.
— Не буду.
— И не будешь говорить ей, как готовить, убирать или жить.
Анна Петровна сжала губы. Потом кивнула.
— Хорошо.
Серёжа выдохнул и посмотрел на меня. Я видела в его глазах вопрос: достаточно?
Я встала, подошла к свекрови. Села рядом.
— Анна Петровна, — сказала я. — Я не хочу вас выгонять. Правда. Но я больше не могу жить в доме, где чувствую себя чужой.
Она молчала.
— Вы меня боитесь? — спросила я.
Она вздрогнула.
— Что?
— Боитесь, что я заберу у вас сына. Что он перестанет вас любить.
Анна Петровна отвернулась. Я видела, как дрожат её плечи.
— Глупости.
— Тогда почему вы носили мою одежду? — я говорила мягко, но твёрдо. — Почему примеряли мою жизнь, как чужое платье?
Она обернулась. Глаза красные.
— Потому что мне пятьдесят восемь, — сказала она хрипло. — И у меня нет ничего. Ни мужа, ни карьеры, ни денег. Только сын. И когда он женился на тебе — молодой, красивой, успешной — я поняла, что проиграла.
— Это не соревнование, — сказала я.
— Для меня — да, — она вытерла глаза ладонью. — Потому что я всю жизнь растила его одна. И вдруг приходишь ты. И он смотрит на тебя так, как никогда не смотрел на меня.
Серёжа шагнул вперёд.
— Мам...
— Тихо, — я подняла руку. — Анна Петровна, я не хочу забирать у вас сына. Я хочу просто быть его женой. Рядом с ним. Не вместо вас.
Она всхлипнула.
— Я не умею делиться.
— Научитесь, — я взяла её руку. Она была холодной и сухой. — Или мы все трое будем несчастны.
Мы сидели так несколько минут. Потом Анна Петровна высвободила руку, встала.
— Мне нужно подумать, — сказала она и ушла в комнату.
Серёжа обнял меня сзади, уткнулся лбом в моё плечо.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За то, что не ушла.
Я развернулась, посмотрела на него.
— Ещё не вечер.
Он попытался улыбнуться, но не получилось.
Вечером Анна Петровна вышла к ужину с двумя пакетами в руках. Поставила их на стол.
— Это вам, — сказала она. — Подарки. Которые я собиралась дарить на разные праздники, но всё откладывала.
Серёжа открыл первый пакет. Там лежал свитер — тёмно-синий, шерстяной, явно дорогой.
Я открыла второй. Шарф. Кашемировый. Точно такого цвета, какой я люблю — серо-голубой, как утреннее небо.
— Откуда вы знали? — спросила я.
— Я смотрела, — она пожала плечами. — На то, что ты носишь. Что тебе идёт.
Я провела рукой по мягкой ткани.
— Спасибо.
— И ещё, — Анна Петровна села напротив. — Я нашла работу. Уборщицей в школе. Четыре часа в день. Платят немного, но хватит на свои расходы. Чтобы не быть обузой.
Серёжа замер.
— Мам, тебе не обязательно...
— Обязательно, — она посмотрела на меня. — Лена права. Я должна научиться жить по-новому. И начну с того, что перестану быть нахлебницей.
Я кивнула.
— Хорошо.
Мы поужинали втроём — тихо, почти молча. Но это была другая тишина. Не напряжённая, а просто усталая.
Когда мы легли спать, Серёжа обнял меня.
— Как думаешь, получится? — спросил он в темноту.
— Не знаю, — я погладила его руку. — Но мы попробуем.
Утром я проснулась от запаха блинов. Пошла на кухню — там стояла Анна Петровна у плиты, переворачивала румяные круги на сковороде.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Я помню, ты любишь с вареньем.
Я села за стол.
— Помните.
— Я многое помню, — она поставила передо мной тарелку. — Просто не всегда хотела замечать.
Мы ели блины. За окном шёл снег — первый в этом году, мокрый и тяжёлый.
— Аня, — сказала я. — Можно я всё-таки буду звать вас Анна Петровна?
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Почему?
— Потому что мне так удобнее. Пока. Может, потом изменю решение.
Она кивнула.
— Хорошо.
И улыбнулась — чуть-чуть, одними уголками губ.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сможем ли мы жить втроём без новых ссор и обид. Не знаю, хватит ли у Анны Петровны сил держать обещания.
Но я знаю точно: в моём шкафу больше не будет чужих рук. И это уже победа.
Маленькая. Но моя.