Ноутбук стоял на столе, открытый на странице с презентацией. Я как раз дописывала последний слайд, когда услышала шаги за спиной.
— Чаю принесла, — голос Людмилы Васильевны звучал медово. — Работаешь, наверное, устала.
Я обернулась. Свекровь стояла с чашкой в руках, улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня всегда сжималось что-то в груди. Не враждебной, нет. Хуже — заботливой, почти материнской.
— Спасибо, поставьте, пожалуйста, вон туда, — я кивнула на край стола, подальше от техники.
Людмила Васильевна сделала шаг вперёд. Потом второй. Рука дрогнула — совсем незаметно, если бы я не смотрела прямо на неё. Чашка качнулась, и горячий чай полился прямо на клавиатуру.
Я вскочила, но было поздно. Жидкость растекалась по столу, заливала клавиши, просачивалась внутрь. Экран мигнул и погас.
— Ой, — свекровь прижала ладонь к губам. — Прости, Катенька. Руки скользкие, наверное, крема много намазала. Ты не переживай, другой купишь.
Я стояла и смотрела на тёмный экран. На презентацию, над которой работала три недели. На договор с заказчиком, который должна была отправить завтра утром. На единственную вещь в этом доме, которая была только моей.
— Людмила Васильевна, — я говорила медленно, будто проверяя каждое слово на вес. — Там важные файлы. Рабочие документы.
— Так у тебя же всё в облаке хранится, — она уже вытирала стол салфеткой, старательно, деловито. — Молодёжь вся так делает, Антон говорил. Правда, Антоша?
Сын вошёл на кухню, потянулся, зевнул. Посмотрел на мокрый стол, на меня, на мать.
— Что случилось?
— Мама пролила чай на мой ноутбук, — я сказала это ровно, без интонаций.
Антон почесал затылок. Взгляд скользнул в сторону, к окну, где за стеклом качались голые ветки берёзы.
— Ну… случайность. Бывает.
— Случайность, — повторила я.
Людмила Васильевна уже выбросила салфетки в мусорное ведро, сполоснула чашку. Руки двигались быстро, привычно — как у человека, который точно знает, что делает.
— Я виновата, конечно, — она повернулась ко мне, и в глазах мелькнуло что-то острое, на секунду, а потом снова эта мягкость. — Но ты не расстраивайся. Антон тебе новый купит, правда, сынок? У тебя же премия была в прошлом месяце.
Антон кивнул, всё ещё не глядя на меня.
— Куплю, конечно. Только не сейчас, понимаешь… Деньги на ремонт машины отложены.
Я взяла ноутбук за крышку, осторожно, будто он мог рассыпаться. Клавиши липли под пальцами. Из разъёма для зарядки капала жидкость — медленно, одна капля за другой.
— Там презентация для клиента, — сказала я тихо. — Дедлайн завтра. Тридцать тысяч гонорар.
— Так попроси продлить срок, — Людмила Васильевна уже ставила чайник. — Объяснишь ситуацию, люди же не звери. А если не продлят, значит, и не надо было с такими работать.
Я посмотрела на Антона. Он стоял у холодильника, доставал йогурт, изучал этикетку с таким видом, будто там была зашифрована формула вечной жизни.
— Антон, — позвала я.
— А?
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них было всё: и понимание, и усталость, и что-то вроде извинения. Но не было главного — решимости.
— Катюнь, ну не специально же, — он пожал плечами. — Мама не нарочно.
Я кивнула. Поставила ноутбук обратно на стол. Вытерла руки о джинсы — ладони были мокрые и липкие от чая.
— Конечно. Не нарочно.
Людмила Васильевна уже наливала себе новый чай, садилась за стол. Смотрела на меня через пар, поднимающийся от чашки.
— Ты не обижайся, Катенька. Я правда не хотела. Просто руки дрожат последнее время, возраст, наверное. Антоша, налей мне таблеточку от давления, будь другом.
Антон послушно полез в шкафчик с лекарствами.
А я стояла посреди кухни — чужой кухни, в которой прожила два года, — и вдруг поняла, что это была не первая «случайность». Разбитая любимая кружка с логотипом университета. Платье, которое «случайно» полиняло в стирке вместе с красным полотенцем. Приглашение на собеседование, которое «потерялось» где-то между почтовым ящиком и квартирой.
Я подняла взгляд. Людмила Васильевна смотрела на меня поверх чашки, и в её глазах не было ни капли раскаяния. Только спокойная уверенность человека, который знает, что его не тронут.
— Другой куплю, — повторила она мягко. — Не переживай.
И я вдруг поняла, что речь совсем не о ноутбуке.
Я села на пол в коридоре, прижав к груди мёртвый ноутбук. Липкие клавиши оставляли следы на пальцах — сладковатый запах чая с лимоном теперь будет вызывать у меня тошноту.
Антон вышел из кухни минут через десять. Остановился надо мной, засунул руки в карманы джинсов.
— Катюха, ну вставай. Пол холодный.
— Презентация пропала, — я смотрела на тёмный экран. — Три недели работы. Тридцать тысяч.
— Восстановим. Сервисный центр, специалисты, они могут...
— За двадцать четыре часа? — я подняла голову. — До завтрашнего вечера?
Он молчал. За его спиной, на кухне, звякнула посуда — мать накрывала на стол. Как всегда. Как будто ничего не произошло.
— Антон, это была не случайность.
— Не начинай, — он провёл рукой по лицу. — Просто не надо. Мама неуклюжая стала, возраст. Ты же видела, как у неё руки трясутся.
— Руки у неё трясутся только когда я рядом. Вчера она полтора часа вышивала крестиком. Без очков. Ни одного косого стежка.
Антон отвернулся к окну. Молчал так долго, что я успела сосчитать трещины на плитке под ногами. Семнадцать.
— Она просто... переживает, — наконец выдавил он. — За меня. За нас. Ей кажется, что ты слишком много работаешь, что я тебе не нужен.
— И поэтому она уничтожает мою работу?
— Катюнь...
— Платье моё она тоже случайно испортила? Кружку разбила? Или когда «забыла» передать мне звонок от заказчика — это тоже любовь к сыну?
Он обернулся резко.
— Хватит! — голос сорвался на полукрике. — Хватит искать во всём подвох. Мама старается, готовит, убирает, помогает нам...
— Нам? — я встала, прижимая к себе ноутбук. — Или тебе?
Из кухни донёсся голос Людмилы Васильевны, мягкий, как всегда:
— Антоша, иди кушать, пока не остыло. Катюша, ты тоже иди, я твои любимые сырники сделала.
Я не любила сырники. Никогда не любила. Но каждое воскресенье она делала их, выкладывала передо мной тарелку и говорила: «Ешь, доченька, я специально для тебя».
— Я не пойду, — сказала я тихо.
Антон уже шёл на кухню.
— Как хочешь.
Я осталась стоять в коридоре. Слышала, как он садится за стол, как мать накладывает ему еду, как они разговаривают о чём-то — обрывки фраз, смех, звон ложек по тарелкам.
Я открыла дверь в нашу с Антоном комнату. Двуспальная кровать, которую мы купили в первый месяц совместной жизни. Шкаф, где моя одежда занимала ровно треть пространства — остальное принадлежало его вещам и коробкам с «нужными» предметами его матери. На тумбочке — фотография: мы с Антоном на море, загорелые, счастливые. Два года назад.
Я села на край кровати, открыла ноутбук. Экран не включался. Нажала кнопку питания — ничего. Перевернула, отвинтила заднюю крышку. Внутри всё было залито коричневой жидкостью. Чай проник везде: в материнскую плату, в процессор, в жёсткий диск.
Телефон завибрировал. Сообщение от заказчика: «Екатерина, напоминаю о дедлайне. Завтра к восемнадцати ноль-ноль. Без переносов».
Я набрала ответ: «Произошла непредвиденная ситуация. Возможно ли продление на два дня?»
Ответ пришёл через минуту: «Нет. У нас презентация перед инвесторами послезавтра утром. Либо в срок, либо ищем другого исполнителя».
Тридцать тысяч. Три недели работы. И — что важнее — репутация. Первый крупный заказчик, который мог привести других.
Я положила телефон на кровать, закрыла глаза. В голове всплыли все «случайности» последних двух лет.
Разбитая кружка — подарок от университетского преподавателя, единственная память о студенческих годах. Людмила Васильевна «оступилась» возле сушилки, кружка упала на кафель.
Платье — новое, куплено на первое свидание с важным клиентом. Мать «не заметила» красное кухонное полотенце в стирке. Платье стало розовым в разводах.
Приглашение на собеседование в крупную компанию. Письмо пришло по почте, а до меня не дошло. «Наверное, потерялось, — сказала свекровь. — Или соседи взяли по ошибке».
Телефонный звонок от заказчика, который хотел продлить сотрудничество. Людмила Васильевна взяла трубку, сказала, что меня нет дома, записывать не стала. «Забыла, — объяснила потом. — Голова дырявая стала».
И теперь — ноутбук.
Я открыла глаза, посмотрела на дверь. Оттуда доносился запах жареного — мать готовила котлеты на ужин. Антон что-то рассказывал, она смеялась.
Встала, подошла к шкафу. Достала с верхней полки старый рюкзак — тот самый, с которым ездила в студенческие походы. Начала складывать вещи: джинсы, свитера, нижнее бельё. Косметичка, документы, зарядка от телефона.
Дверь открылась. Антон замер на пороге.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К подруге. На несколько дней.
Он вошёл, закрыл за собой дверь.
— Катюха, не устраивай драму. Из-за ноутбука?
Я продолжала складывать вещи, не глядя на него.
— Не из-за ноутбука. Из-за того, что ты не видишь очевидного. Или видишь, но не хочешь признавать.
— Что я должен признать? — голос стал жёстче. — Что моя мать специально вредит тебе? Серьёзно?
Я застегнула рюкзак, повернулась к нему.
— Она меня вытесняет. Медленно, аккуратно, шаг за шагом. Сначала мелочи — кружка, платье. Потом важнее — работа, деньги. А ты стоишь в стороне и говоришь «не специально».
— Она моя мать!
— А я кто? — я шагнула к нему. — Я кто для тебя, Антон?
Он молчал. Смотрел мимо меня, на стену, где висела наша фотография с моря.
— Жена, — наконец выдавил он. — Конечно, жена.
— Тогда почему ты каждый раз выбираешь её?
— Я никого не выбираю. Я просто... Она одна. Отец умер, брат в другом городе. Я всё, что у неё есть.
— И поэтому ты позволяешь ей уничтожать мою жизнь?
Он сжал кулаки, разжал.
— Уезжай, — сказал тихо. — Если тебе так плохо со мной — уезжай.
Я взяла рюкзак, повесила на плечо. Прошла мимо него к двери. Обернулась на пороге.
— Я вернусь через три дня. И если за это время ты не поговоришь с ней, если не объяснишь ей границы — я уеду насовсем.
Вышла в коридор. Людмила Васильевна стояла у кухни, вытирала руки полотенцем. Улыбалась.
— Катенька, ты куда? Ужин почти готов.
Я надела куртку, взяла ключи.
— К подруге.
— Надолго?
— На три дня.
Она кивнула, всё так же улыбаясь.
— Отдохни, доченька. А мы с Антошей тут управимся.
Я открыла дверь, вышла на лестничную площадку. Обернулась. Людмила Васильевна всё ещё стояла в дверях, и в её глазах было что-то похожее на торжество.
— Катюша, — позвала она мягко. — Ноутбук-то возьми. Может, его ещё можно спасти.
Я посмотрела на неё долгим взглядом.
— Нет, — сказала я. — Пусть останется. Как напоминание.
Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.
Три дня у Светки пролетели как один вечер. Мы пили чай на её кухне, смотрели сериалы, она не задавала лишних вопросов. Только в последний вечер спросила:
— Вернёшься?
— Не знаю, — ответила я честно.
Телефон молчал. Антон не звонил, не писал. Я тоже не звонила. Проверяла, что он жив — по последнему входу в мессенджере. Заходил регулярно, значит, всё в порядке. Просто молчал.
На четвёртый день я вернулась. Поднималась по лестнице медленно, прислушиваясь к своим ощущениям. Страха не было. Злости тоже. Только усталость и странная ясность — как после высокой температуры, когда всё видишь резче обычного.
Открыла дверь своим ключом. В квартире пахло борщом и свежим бельём. Из кухни доносился голос Людмилы Васильевны — она что-то напевала.
Антон сидел в гостиной перед телевизором. Обернулся, когда я вошла. Встал.
— Привет.
— Привет.
Мы стояли, глядя друг на друга. Он выглядел неважно — синяки под глазами, небритый, свитер мятый.
— Поговорил? — спросила я тихо.
Он кивнул.
— Поговорил.
— И?
Антон провёл рукой по лицу.
— Она завтра уезжает. К брату, в Воронеж. На месяц сначала. Потом посмотрим.
Я опустила рюкзак на пол.
— Как она это восприняла?
— Плакала, — он отвёл взгляд. — Говорила, что я выбираю чужую женщину вместо родной матери. Что предаю её память об отце. Что она всю жизнь мне посвятила, а я теперь выгоняю.
— Ты её не выгоняешь. Ты просто попросил съехать.
— Для неё это одно и то же.
Я подошла к окну. Внизу дворник сметал жёлтые листья в кучу. Ветер тут же разносил их обратно.
— Антон, я не хочу быть той, из-за которой ты поссорился с матерью.
— Ты не из-за которой, — он подошёл сзади, но не обнял, просто встал рядом. — Я сам принял решение. Три дня думал. Вспоминал всё — твой телефон, письмо, платье. Ноутбук. Я правда думал, что это случайности. Хотел верить.
— А теперь?
— Теперь я вижу. Она делала это специально. Не со зла, может быть. Просто... боялась остаться одна. Боялась, что я её брошу, как отец бросил, умерев.
Я обернулась к нему.
— Твой отец не бросал её. Он умер от инфаркта.
— Для неё это одно и то же, — повторил он. — Она осталась одна. И решила, что если крепко держаться за меня, то не останется снова.
— Держась за тебя, она душила меня.
— Я знаю, — он наконец посмотрел мне в глаза. — Прости. Я должен был увидеть раньше.
Из кухни вышла Людмила Васильевна. В руках поднос с тарелками.
— Катенька, вернулась! — улыбка была прежней, тёплой, но глаза оставались холодными. — Борщ будешь? Только что сварила.
— Спасибо, не хочу.
Она поставила поднос на стол, вытерла руки о фартук.
— Антоша сказал, что я к Виктору еду. На месяц.
— Да, я слышала.
— Может, передумаешь? — она наклонила голову, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Я ведь помогаю вам. Готовлю, убираю. Вы же оба работаете.
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она умела это — вызывать жалость одним взглядом, одной фразой.
— Мы справимся, мам, — сказал Антон. Голос твёрдый. — Тебе тоже нужен отдых. Виктор давно зовёт.
Людмила Васильевна медленно кивнула. Сняла фартук, аккуратно сложила.
— Хорошо. Раз вы так решили.
Она прошла мимо нас в свою комнату. Закрыла дверь тихо, без хлопка.
Вечером я сидела на кухне, пила чай. Антон разбирал вещи в спальне. Из комнаты свекрови доносились звуки — она собирала чемодан, что-то шуршало, изредка звякала вешалка.
Я достала телефон, открыла переписку с Мариной — той самой заказчицей, чей проект сгорел вместе с ноутбуком. Написала: «Марина, добрый вечер. Извините за задержку. У меня случилась неприятность с техникой, но я готова продолжить работу. Если вы ещё ищете дизайнера».
Ответ пришёл через пять минут: «Катя, привет! Я уже нашла другого исполнителя, проект закрыт. Но у меня скоро новый запуск, в середине следующего месяца. Давай тогда обсудим?»
Я выдохнула. Значит, не всё потеряно.
Утром Людмила Васильевна вышла из комнаты с чемоданом. Оделась, причесалась, даже накрасила губы. Выглядела собранной, почти торжественной.
— Ну, я поехала.
Антон обнял её, долго, крепко. Она гладила его по спине, что-то шептала. Я стояла в стороне, не вмешиваясь.
Потом она подошла ко мне. Протянула руку.
— До свидания, Катенька.
Я пожала её руку. Пальцы холодные, сухие.
— До свидания.
Она задержала мою ладонь в своей, посмотрела в глаза.
— Береги его. Он у меня один.
— Я знаю.
— И я вернусь, — добавила она тихо, так, чтобы Антон не услышал. — Через месяц. Может, через два. Но я вернусь. Это мой сын.
Я не ответила. Она отпустила мою руку, взяла чемодан и вышла.
Дверь закрылась. Антон прислонился к косяку, закрыл глаза.
— Всё, — сказал он. — Теперь мы одни.
Я подошла, обняла его.
— Не одни. Вдвоём.
Мы стояли так несколько минут. Потом я отстранилась.
— Мне нужен новый ноутбук. Срочно. У меня через две недели проект.
— Поедем сегодня выберем, — он взял меня за руку. — И, Катюха... Прости. За всё.
Я кивнула. Простила ли? Не знаю. Может, со временем. А может, просто научусь жить с этим — с пониманием, что он не идеальный, что он ошибался, что выбирал не меня.
Но он сделал выбор сейчас. И это что-то значит.
Через неделю мне позвонила Марина. Сказала, что исполнитель сорвал сроки, и она готова вернуться ко мне, если я всё ещё свободна. Я была свободна. Села за новый ноутбук — серебристый, лёгкий, быстрый — и открыла файлы.
Работа пошла. Деньги начали поступать. Квартира без Людмилы Васильевны стала просторнее, светлее. Мы с Антоном снова научились разговаривать по вечерам — не о его матери, не о проблемах, а просто так. О фильмах, о планах, о том, куда поехать летом.
Но иногда, когда я просыпалась ночью и шла на кухню за водой, мне казалось, что в углу стоит чья-то тень. Что кто-то наблюдает, ждёт. Что это ещё не конец.
Людмила Васильевна звонила раз в неделю. Антон разговаривал с ней долго, я слышала его голос из комнаты — спокойный, ровный, заботливый. Он спрашивал, как она, как брат, хорошо ли ей там.
Она всегда отвечала: хорошо. Но скучаю.
Месяц закончился. Потом второй. Она не вернулась. Антон не поднимал этот вопрос, я тоже. Мы жили, работали, строили планы.
Но я знала: она вернётся. Рано или поздно. Потому что это её сын, её дом, её место.
И когда это случится, я буду готова.