Я стояла у плиты и помешивала борщ, когда услышала, как свекровь говорит Диме в коридоре: «Нам надо поговорить. Серьёзно». Голос у неё был такой, каким обычно сообщают о смерти или болезни. Я выключила конфорку и прислушалась.
— Мам, что случилось? — Дима испугался, я это поняла по интонации.
— Пойдём в комнату.
Дверь закрылась. Я стояла на кухне, сжимая половник, и думала, что опять что-то не так. Опять я виновата. Может, пересолила вчерашний суп или недостаточно тепло поздоровалась утром. За три года совместной жизни с Диминой матерью я научилась угадывать её настроение по звуку шагов в коридоре.
Мы жили в трёхкомнатной квартире Галины Петровны — так звали мою свекровь — с самой свадьбы. Дима тогда сказал: «Ну что ты, Лен, это ненадолго, год максимум, накопим на своё». Прошло три года. Петя, наш сын, уже ходил в садик, а мы всё ещё ютились в одной комнате, пока Галина Петровна занимала две остальные: спальню и то, что она называла «кабинетом», хотя там просто стоял старый сервант с хрусталём и пылились журналы восьмидесятых годов.
Я подошла к двери их комнаты. Не подслушивать специально, просто хотела позвать к столу. И тут услышала:
— Димочка, я приняла решение. Мне нужно личное пространство. Я много лет жертвовала собой, а теперь хочу пожить для себя.
Пауза. Потом Димин голос, растерянный:
— Мам, я не понимаю. О чём ты?
— Я хочу, чтобы вы с Леной и Петей съехали. Нашли себе жильё. Отдельное.
Я замерла. Половник выскользнул из руки и звякнул об пол, но я даже не наклонилась его поднять.
— Что? — голос Димы стал выше. — Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно. Я устала. Устала от постоянного шума, от того, что Петя носится по утрам, от того, что я не могу спокойно посмотреть телевизор. Мне шестьдесят два года, я имею право на покой.
— Но мы же... мы же тихо живём. Лена всегда следит, чтобы Петька не шумел...
— Дима, не спорь. Я приняла решение. У вас есть два месяца, чтобы найти что-то своё.
Я отступила от двери и вернулась на кухню. Села на табуретку, уставилась в окно. За окном была серая московская осень, дождь барабанил по подоконнику. Два месяца. Съехать. С чем? У нас на счету было чуть больше ста тысяч рублей — это всё, что мы копили последний год. Дима работал менеджером в строительной фирме, получал сорок пять тысяч. Я — тридцать, устроилась удалённым бухгалтером, когда Петя пошёл в садик. Аренда однокомнатной в нашем районе — минимум тридцать тысяч, плюс коммуналка, плюс садик за Петю, плюс еда...
Дима вышел из комнаты. Лицо белое, губы поджаты.
— Лен...
— Слышала, — сказала я. — Всё слышала.
Он сел напротив, провёл рукой по волосам.
— Она с ума сошла. Просто с ума.
— Может, и не сошла. Может, правда устала.
— Лена, ну как мы съедем? На что? Куда?
Я пожала плечами. Внутри всё сжалось в тугой комок, но я не хотела показывать, как мне страшно.
— Значит, будем искать. Что ещё остаётся?
— Я с ней поговорю. Она передумает. Это просто... не знаю, настроение у неё.
Но я видела его глаза. Он сам не верил в то, что говорил.
Вечером, когда Петя уснул, я сидела в нашей комнате и листала объявления на телефоне. Однокомнатные — от тридцати пяти тысяч. Студии — от тридцати. Всё, что дешевле, — это либо окраина за сорок минут от метро, либо развалюхи без ремонта.
Дима лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
— Может, попросим её подождать? — тихо сказал он. — Ещё полгода. Я попрошу премию, ты...
— Дим, она не подождёт.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я её знаю. Когда она что-то решила, она не меняет решений.
Он промолчал. Я выключила свет и легла рядом. В темноте его дыхание было тяжёлым, неровным. Я знала, что он не спит, просто не знает, что сказать.
На следующее утро Галина Петровна сидела на кухне с чаем и газетой, как будто ничего не произошло. Я налила себе кофе, села напротив.
— Галина Петровна, — начала я. — Давайте поговорим.
Она подняла глаза. Лицо спокойное, даже холодное.
— О чём?
— О вашем решении. Может быть...
— Лена, я всё сказала Диме. Обсуждать нечего.
— Но мы не можем так быстро...
— Два месяца — это не быстро. Это вполне достаточный срок.
Она встала, ополоснула чашку и вышла из кухни. Я осталась сидеть, сжимая горячую кружку. Руки дрожали.
В тот вечер, когда Дима пришёл с работы, я сказала ему:
— Нам нужен план. Конкретный. Сколько можем откладывать в месяц?
Он посмотрел на меня устало.
— Лен, ну тысяч десять максимум. Если вообще ничего не покупать.
— Значит, за два месяца двадцать. Плюс сто, что есть. Сто двадцать тысяч. Этого хватит на первый и последний месяц аренды, плюс залог.
— И на еду? На Петьку? На всё остальное?
Я не ответила. Потому что ответа не было.
Я проснулась от того, что Петя тихо всхлипывал в своей кроватке. Было половина седьмого, за окном ещё темно. Я встала, босиком прошла к нему, присела на край.
— Что случилось, солнышко?
Он смотрел на меня мокрыми глазами.
— Мама, а бабушка нас правда выгоняет?
Сердце ухнуло вниз. Я погладила его по голове.
— Кто тебе такое сказал?
— Я слышал. Вчера. Вы с папой говорили.
Господи. Я думала, он спит. Я всегда думала, что он спит, когда мы шептались на кухне по ночам.
— Мы просто... переедем. В свою квартиру. Разве это плохо?
— А бабушка с нами?
— Нет. Бабушка останется здесь.
Он замолчал, уткнулся лицом мне в плечо. Я обняла его, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости и бессилия. Четыре года. Четыре года он рос в этой квартире, привык, что бабушка печёт ему блины по воскресеньям, что его комната — это угол у окна с машинками на полке. И теперь что? Объяснить ему, что бабушке надоело?
Дима ушёл на работу раньше обычного — сказал, что у него встреча. Я знала, что врёт. Просто не хотел сидеть за одним столом с матерью. Галина Петровна появилась на кухне ровно в восемь, как всегда. Села, налила себе чай. Я стояла у плиты, жарила Пете яичницу.
— Лена, — сказала она вдруг. — Не надо смотреть на меня так, будто я чудовище.
Я обернулась. Она сидела прямо, руки сложены на столе.
— Я не смотрю.
— Смотришь. Вы оба смотрите. Дима даже разговаривать со мной перестал.
— А чего вы ждали?
Она поставила чашку, звякнула ложечкой.
— Я ждала понимания. Я всю жизнь работала, растила сына одна, без мужа. Теперь мне шестьдесят два, и я имею право жить так, как мне удобно. В своей квартире.
— Это и наша квартира тоже, — тихо сказала я. — Дима здесь вырос. Петя здесь родился.
— Дима вырос, а Петя ещё маленький. Вы молодые, вы справитесь. А мне нужна тишина. Я устала.
Я выключила плиту, переложила яичницу на тарелку. Села напротив.
— Галина Петровна, давайте честно. Дело не в тишине, правда?
Она подняла глаза.
— А в чём же?
— Вы просто не хотите нас видеть. Вам не нравится, что я здесь. Что Петя здесь. Вам было бы проще одной.
Молчание. Долгое. Она смотрела в окно, и я видела, как у неё дёргается уголок рта.
— Может быть, — сказала она наконец. — Может, ты права. Но это моя квартира, Лена. И я решаю.
Я встала, взяла тарелку, позвала Петю завтракать. Больше мы не разговаривали.
К вечеру я пересмотрела двадцать объявлений. Всё одно и то же: либо дорого, либо далеко, либо в таком состоянии, что жить там страшно. Я позвонила по одному адресу — однокомнатная на Речном вокзале, тридцать две тысячи плюс коммуналка. Хозяйка ответила, что квартира уже занята, но если что — можно посмотреть двухкомнатную за сорок восемь. Я положила трубку.
Дима пришёл поздно, часов в десять. Лицо серое, пахло сигаретами. Он не курил три года, бросил, когда Петя родился.
— Ты курил? — спросила я.
— Одну. На улице. Лен, я сегодня говорил с Мишей. Он сказал, может, подкинет подработку. Ремонт какой-то делают, нужны люди на выходные. Три тысячи за день.
— И ты согласился?
— А что мне делать? Нам нужны деньги.
Я кивнула. Он сел на диван, снял ботинки, потёр лицо ладонями.
— Я думал сегодня весь день, — сказал он тихо. — Может, мне ещё одну работу найти. По вечерам. Курьером или...
— Дим, ты и так еле на ногах стоишь.
— Ну а что тогда? Лен, у нас два месяца. Два! За два месяца мы не накопим на нормальную квартиру. Мы даже на съём не накопим так, чтобы потом не сдохнуть.
Я села рядом, взяла его за руку.
— Мы найдём что-нибудь. Обязательно найдём.
Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая тоска, что я отвела взгляд.
— Лен, а может... может, мне с ней ещё раз поговорить? Ну серьёзно поговорить. Объяснить...
— Дима, нет.
— Почему?
— Потому что это унизительно. Потому что она уже всё решила. И потому что я не хочу, чтобы ты унижался перед собственной матерью.
Он молчал. Потом кивнул, встал, пошёл в душ.
Я осталась сидеть в темноте. За стеной тихо играл телевизор — Галина Петровна смотрела какое-то ток-шоу. Я слышала смех из студии, голос ведущего. Обычный вечер. Как будто ничего не происходит.
На следующий день я взяла отгул и поехала смотреть квартиры. Первая — на Новокосино, студия двадцать два метра. Хозяин открыл дверь, и меня ударило запахом сырости. На потолке — жёлтые разводы, в углу — чёрная плесень.
— Ремонт косметический сделаете — заживёте, — сказал он бодро.
Я развернулась и ушла.
Вторая квартира — на Выхино, однокомнатная. Чистая, светлая, с мебелью. Тридцать пять тысяч. Хозяйка — женщина лет пятидесяти, приветливая.
— Детей сколько? — спросила она.
— Один. Четыре года.
— А-а. Ну нет, извините. Я с детьми не сдаю. У меня соседи снизу нервные.
Я вышла на улицу и просто стояла минут пять, глядя в пустоту. Потом достала телефон, написала Диме: «Всё плохо».
Он ответил через час: «Держись. Вечером поговорим».
Вечером мы сидели на кухне втроём — я, Дима и Петя. Галина Петровна ушла к подруге. Петя рисовал что-то в альбоме, Дима листал телефон.
— Смотри, — сказал он вдруг. — Вот тут. Двухкомнатная, Бутово. Тридцать восемь тысяч.
Я взяла телефон, прочитала. «Собственник. Длительно. Семье. Можно с детьми».
— Бутово — это далеко, — сказала я.
— Зато можно с детьми. И цена нормальная. Давай завтра съездим?
Я посмотрела на него. На его усталые глаза, на Петю, который сопел над рисунком. И вдруг поняла, что мы правда уедем. Что через два месяца мы будем сидеть на какой-то чужой кухне, в чужом районе, и начинать всё сначала.
— Давай, — сказала я.
На следующее утро, когда я собирала Петю в садик, в коридоре раздался звонок. Я открыла. На пороге стояла женщина лет сорока, в строгом пальто, с папкой в руках.
— Здравствуйте. Галина Петровна дома?
— Да, сейчас позову.
Галина Петровна вышла, поздоровалась, они прошли в комнату и закрыли дверь. Я проводила Петю в садик и вернулась через полчаса. Дверь в комнату была всё ещё закрыта, но я слышала голоса. Тихие, серьёзные.
Когда женщина ушла, я вышла на кухню. Галина Петровна стояла у окна, держа в руках какие-то бумаги. Лицо напряжённое.
— Кто это был? — спросила я.
Она обернулась, посмотрела на меня долгим взглядом.
— Риелтор, — сказала она наконец. — Я решила продавать квартиру.
Я смотрела на неё и не понимала, что происходит. То есть слова доходили, но смысл — нет.
— Продавать? — переспросила я.
Галина Петровна кивнула, аккуратно сложила бумаги, положила на стол.
— Да. Риелтор говорит, что за такую площадь в нашем районе сейчас можно получить хорошую цену. Двенадцать — тринадцать миллионов, если повезёт.
Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Но... Вы же здесь живёте. Вы же...
— Лена, я тоже об этом думала, — она говорила спокойно, деловито, как будто обсуждала покупку холодильника. — Квартира большая, мне одной много. Коммунальные платежи растут. Да и Пете с вами нужно своё жильё, это правильно.
Я молчала. В голове крутилось одно: она продаёт квартиру. Она продаёт квартиру, в которой Дима вырос, где его детская комната, где на кухне до сих пор висит его школьная фотография.
— А вы... куда? — выдавила я наконец.
— К Марине. У неё двушка на Щёлковской, она давно зовёт. Будем вместе жить, вдвоём веселее.
Марина — это её подруга, с которой они каждый вечер по телефону обсуждают передачи и соседей. Я видела её пару раз, полная женщина с громким голосом и вечной сигаретой.
— Галина Петровна, — я встала, подошла ближе. — Давайте... давайте мы всё обсудим. Вместе. С Димой. Может, не надо так резко?
Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не злость, не обида. Усталость.
— Лена, я уже решила. Мне шестьдесят два года. Я хочу пожить для себя. Без скандалов, без напряжения. Просто пожить.
Я стояла и не знала, что сказать. Потому что она была права. Потому что мы действительно создавали напряжение, хотя старались его скрывать. Потому что я сама мечтала съехать, но не так. Не ценой того, что она останется без дома.
— А деньги? — спросила я тихо. — От продажи?
— Часть мне, часть Диме. Поровну. Этого хватит ему на первоначальный взнос по ипотеке. Или на однокомнатную в области, если захотите без кредита.
Она всё продумала. Всё рассчитала. И я вдруг поняла, что это не импульс, не месть. Это её план. Может быть, она думала об этом давно, а наш конфликт просто стал последней каплей.
Вечером, когда Дима вернулся с работы, я встретила его в коридоре. Он сразу понял, что что-то случилось.
— Что? — спросил он, снимая куртку.
— Твоя мама продаёт квартиру.
Он замер с курткой в руках.
— Что?
— Продаёт. Риелтор уже был. Она переезжает к подруге, а деньги разделит с тобой пополам.
Дима повесил куртку, прошёл на кухню, налил себе воды. Выпил залпом. Поставил стакан.
— Она с тобой говорила?
— Да.
— И что ты сказала?
— Ничего. Я не знала, что сказать.
Он кивнул, потёр лицо руками.
— Где она?
— У себя.
Он пошёл к её комнате, постучал. Я осталась на кухне, но слышала их голоса. Сначала тихие, потом громче. Дима что-то спрашивал, она отвечала коротко, твёрдо. Потом тишина. Потом дверь открылась, и Дима вышел.
Лицо у него было странное. Не злое, не расстроенное. Пустое.
— Ну что? — спросила я.
— Она не передумает, — он сел за стол. — Говорит, уже договор с риелтором подписала. Через месяц начнут показы.
— Дим...
— Знаешь, что самое смешное? — он посмотрел на меня, и в глазах была не злость, а какая-то горькая усмешка. — Она права. Мы действительно должны были съехать. Давно. Просто я не хотел это признавать.
Я села рядом, взяла его за руку. Она была холодной.
— Это всё из-за меня, — сказала я. — Если бы я не...
— Лен, не надо. Это не из-за тебя. Это из-за меня. Я тридцать пять лет прожил с мамой. Тридцать пять. И всё ждал, что кто-то решит за меня, куда мне дальше идти.
Он замолчал, потом добавил тише:
— А она решила.
Через три недели в квартиру пришли первые покупатели. Молодая пара с ребёнком, они ходили по комнатам, обсуждали, куда поставят мебель, где сделают детскую. Петя смотрел на них из коридора с таким недоумением, что мне хотелось расплакаться.
— Мам, а почему дяди у нас ходят? — спросил он вечером.
— Потому что бабушка переезжает к тёте Марине. А мы переедем в другое место.
— А я не хочу.
— Я знаю, солнышко. Но иногда приходится делать то, чего не хочешь.
Он надулся, отвернулся. Но больше не спрашивал.
Квартиру продали быстро — за двенадцать миллионов восемьсот тысяч. Покупатели оказались приятными людьми, без торга, с чистыми деньгами. Галина Петровна получила свою половину, Дима — свою. Шесть миллионов четыреста тысяч рублей.
Мы нашли однокомнатную квартиру в Люберцах, в новостройке. Чистая, светлая, с ремонтом. Четыре миллиона. Остальное отложили на жизнь и мебель.
В день переезда Галина Петровна стояла посреди пустой гостиной и смотрела в окно. Я подошла к ней.
— Вам помочь что-то донести?
Она покачала головой.
— Нет, спасибо. Марина уже всё забрала.
Мы помолчали. Потом она повернулась ко мне.
— Лена, я не хотела, чтобы всё так вышло.
— Я знаю.
— Просто... просто я устала. От всего. От себя тоже.
Я кивнула. И вдруг обняла её. Она сначала напряглась, потом обняла в ответ. Мы стояли так секунд десять, может, меньше. Потом отстранились.
— Приезжайте к нам, — сказала я. — С Петей. Он будет скучать.
— Приеду, — ответила она.
Но мы обе знали, что это неправда.
Наша новая квартира оказалась меньше, чем я думала. Тридцать два квадратных метра на троих — это тесно. Зато окна выходили на парк, и по утрам я слышала птиц, а не гул машин.
Петя освоился быстро. Дима — медленнее. Первую неделю он ходил растерянный, будто не понимал, где находится. Потом привык.
Однажды вечером, когда Петя уже спал, мы сидели на нашем маленьком балконе, пили чай.
— Знаешь, — сказал Дима вдруг. — Я думал, будет хуже.
— Что хуже?
— Вот это всё. Съехать, начать заново. Я думал, буду чувствовать себя предателем. Или неудачником. А я... я чувствую облегчение.
Я посмотрела на него. На его лицо в свете уличного фонаря. Он выглядел моложе, чем месяц назад.
— Это нормально, — сказала я.
— Да. Наверное.
Мы допили чай. Внизу кто-то громко смеялся, хлопнула дверь машины. Обычные вечерние звуки чужого двора.
— Лен, — позвал Дима.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не ушла. Когда могла.
Я улыбнулась, хотя он этого не видел.
— Куда я уйду от такого красавца?
Он фыркнул, обнял меня за плечи. Мы сидели так, пока чай не остыл окончательно, а город за окном не погрузился в ночную тишину.
Иногда, чтобы начать жить, нужно сначала потерять то, за что ты держался слишком крепко. Даже если это родной дом. Даже если это больно.