Я обслуживаю лифты в четырёх домах. Все четыре стоят рядом, на улице Строителей, дома 10, 12, 14 и 16. Построены в начале восьмидесятых, лифты соответствующие. Кабины маленькие, тросы старые, автоматика капризная. По регламенту лифт нужно менять через двадцать пять лет. Этим уже за сорок. Деньги на замену собирают, но пока не собрали. Поэтому я прихожу каждый день и делаю так, чтобы они работали ещё немного.
Меня зовут Юрий, мне пятьдесят три года. Образование среднее техническое, специальность «электромеханик по лифтам». Работаю по этому профилю с девяносто четвёртого года. Жена говорит, что я провёл в лифтовых шахтах больше времени, чем дома. Наверное, она права.
Работа моя устроена так: утром я делаю обход всех лифтов, проверяю основные узлы, слушаю, как они ходят, смотрю журнал заявок. Если есть заявка, еду на вызов. Если нет, занимаюсь плановым обслуживанием. В месяц бывает от десяти до тридцати вызовов. Чаще всего застревают люди. Реже ломается привод или заедает дверь. Совсем редко бывает что-то серьёзное. За тридцать лет я научился определять неисправность по звуку, как врач определяет болезнь по кашлю.
Эту историю я рассказываю нечасто, потому что она странная. Не страшная, не героическая, просто странная. Но она изменила мой обычный распорядок, и вот уже полгода я делаю кое-что, чего раньше никогда не делал.
Началось всё в ноябре. Дом 14, второй подъезд. Лифт там старый, модель ПП-0611, грузоподъёмность 320 килограммов, скорость один метр в секунду. Я знаю этот лифт как свои руки. Знаю, что на третьем этаже он чуть дёргается, потому что направляющая немного деформирована. Знаю, что кнопка восьмого этажа западает, если нажать слишком мягко. Знаю каждый его скрип и каждый щелчок.
И вот в ноябре этот лифт начал делать что-то новое. Он стал останавливаться на девятом этаже сам по себе. Без вызова, без нажатия кнопки. Едет, допустим, человек на пятый, лифт довозит его до пятого, открывает двери, человек выходит, двери закрываются. И вместо того, чтобы встать и ждать следующего вызова, лифт едет на девятый. Приезжает, открывает двери, стоит секунд десять, закрывает двери и встаёт.
Первый раз мне об этом сообщила жительница с третьего этажа, Тамара Ивановна. Позвонила и сказала: «Юрий, ваш лифт сам катается. Я слышу, как он ходит, когда никого нет.»
Я приехал, проверил. Всё работало нормально. Прокатился несколько раз на разные этажи. Лифт вёл себя как обычно. Я решил, что Тамара Ивановна ошиблась, и уехал.
Через три дня позвонил мужчина с шестого этажа. Сказал то же самое: лифт ездит сам, по ночам слышно. Я приехал снова. Снова всё нормально. Но на этот раз я поднялся на девятый этаж пешком и осмотрел площадку. Ничего особенного: две квартиры, коврики, дверь с правой стороны обита коричневым дерматином, с левой обычная деревянная, крашеная. Тихо, чисто. Ни кнопка вызова на площадке не залипла, ни датчик на двери не барахлил.
Я решил подождать и понаблюдать. Сел в лифт на первом этаже и стал ждать. Через двадцать минут мне стало скучно, я достал телефон. Через сорок минут мне стало холодно, в подъезде топили плохо. Через час я собрался уходить. И тут лифт поехал.
Я не нажимал ничего. Двери закрылись, и кабина пошла вверх. Я стоял и смотрел на номера этажей: второй, третий, четвёртый. Лифт прошёл мимо всех кнопок, не останавливаясь, и приехал на девятый. Двери открылись. На площадке никого не было. Лифт постоял и закрыл двери.
Я вышел до того, как они закрылись, и стал осматривать этаж внимательнее. Кнопка вызова на площадке выглядела нормально, но когда я снял крышку, увидел проблему. Контакт был окислен, и провод чуть отходил от клеммы. При определённой вибрации, например когда лифт проезжал мимо или когда в доме включалось много электроприборов одновременно, контакт замыкался, и система получала ложный вызов на девятый этаж.
Простая неисправность. Я почистил контакт, затянул клемму, закрыл крышку. Дело на пятнадцать минут. Но пока я возился с кнопкой, открылась дверь левой квартиры, той, что деревянная и крашеная.
На пороге стоял старик. Высокий, худой, в клетчатой рубашке и домашних брюках. Лицо морщинистое, но глаза ясные, внимательные.
«Чините?» - спросил он.
«Да, кнопка барахлила. Уже всё, готово.»
«Спасибо. А то я думал, это мне мерещится. Слышу, лифт приезжает, открывается, а там никого. Три раза выходил проверять.»
Он помолчал, потом сказал: «Может, чаю? Вы, наверное, замёрзли, в подъезде холодно.»
Обычно я отказываюсь от таких приглашений. Не из невежливости, а просто некогда. Но в тот день у меня больше вызовов не было, и старик смотрел так, что отказать было неудобно. Было в его взгляде что-то, не грусть, не просьба, а скорее готовность. Как будто он давно стоял и ждал, что кто-нибудь зайдёт.
Квартира была двухкомнатная, небольшая, очень чистая. Книжные полки во всю стену, старый телевизор, на подоконнике герань. На кухне часы с кукушкой, клеёнка на столе и электрический чайник, единственная новая вещь в квартире. Старик налил мне чай, поставил вазочку с сушками и сел напротив.
Его звали Пётр Андреевич. Восемьдесят два года. Жил один. Жена умерла шесть лет назад, дочь в Краснодаре, звонит раз в неделю, приезжает раз в год. Всё это он рассказал за десять минут, спокойно, без жалоб. Просто факты.
Потом он спросил, давно ли я работаю с лифтами. Я сказал, что тридцать лет. Он кивнул и сказал: «А я сорок лет проработал настройщиком пианино.»
Я не сразу понял, что это значит. Он объяснил. Настройщик пианино, это человек, который приходит и настраивает инструмент. Подкручивает колки, чтобы каждая струна звучала на нужной частоте. Работа на слух, тонкая, кропотливая. За сорок лет он настроил тысячи инструментов по всей области. Ходил по домам, по школам, по дворцам культуры.
«Мы с вами, в общем, одно и то же делаем, - сказал он. - Только вы механизмы чините, а я звук.»
Мне это сравнение показалось забавным, и я сказал, что лифт тоже можно настраивать по звуку. Я рассказал, как определяю неисправности на слух. Вот этот скрип означает, что башмаки стёрлись. Вот этот гул, что подшипник в лебёдке скоро придётся менять. Вот этот щелчок, что реле срабатывает с задержкой.
Пётр Андреевич слушал с неожиданным интересом. Потом сказал: «А можете показать? Я хочу послушать, как работает лифт.»
Я удивился. Человек живёт на девятом этаже, ездит на лифте каждый день, и хочет послушать, как он работает?
«Я езжу и не слышу, - объяснил он. - Просто шум. А вы говорите, что там есть разные звуки. Мне интересно.»
Мы вышли на площадку. Я вызвал лифт, и мы стали слушать, как он поднимается. Я объяснял: вот мотор включился, вот кабина тронулась, вот она прошла этаж, слышите лёгкий стук, это ролики проходят стык направляющей. Вот замедление перед остановкой, вот щелчок контактора, вот двери пошли.
Пётр Андреевич стоял, чуть наклонив голову, и слушал. Лицо у него было такое, какое бывает у музыкантов на концерте. Сосредоточенное и немного удивлённое.
«Я слышу, - сказал он. - Стук на третьем этаже громче, чем на остальных.»
«Точно, - ответил я. - Направляющая деформирована, я говорил. Не критично, но стучит.»
Он улыбнулся. «У меня было одно пианино в музыкальной школе на Ленина. Клавиша «ля» второй октавы чуть дребезжала, что бы я ни делал. Штифт был с микротрещиной. Не менять же целый штифт из-за лёгкого дребезжания. Так и жил этот инструмент с характером.»
После этого я ушёл. Но через неделю, когда был в доме 14 по другому вызову, поднялся на девятый этаж и позвонил в дверь. Пётр Андреевич открыл, увидел меня и сразу пошёл ставить чайник.
Мы стали общаться. Не то чтобы дружить, слово «дружба» для двух мужиков с разницей в тридцать лет звучит не совсем точно. Просто я заходил раз в неделю, мы пили чай и разговаривали. Он рассказывал про пианино, я про лифты. Звучит странно, но нам обоим было интересно. У нас действительно оказалось много общего. Мы оба работали руками и слухом. Оба имели дело с механизмами, которые старели и капризничали. Оба знали, что такое прийти к сломанной вещи и вернуть ей голос.
Однажды, в декабре, Пётр Андреевич рассказал мне историю, которую я потом долго вспоминал. В семидесятые годы его вызвали настроить рояль в филармонии перед концертом. Рояль был старый, немецкий, довоенный. Инструмент хороший, но одна нота упорно не держала строй. Пётр Андреевич провозился два часа, настроил, ушёл. На следующий день ему позвонил пианист, который давал концерт, и сказал, что рояль звучал прекрасно. «Но, - добавил пианист, - та нота, которую вы чинили, я её слышу. Она не фальшивая, нет. Но у неё другой характер. Она звучит чуть теплее остальных.»
Пётр Андреевич тогда подумал: как странно. Он починил несовершенство, но след от этого несовершенства остался, и пианист его услышал. И этот след оказался не недостатком, а особенностью.
«Ваш стук на третьем этаже, - сказал он мне, - это тоже характер. Если поставят новый лифт, он будет ездить тихо, ровно, без единого лишнего звука. И никто не заметит разницы. Но мне будет не хватать этого стука.»
Я засмеялся и сказал, что когда деформированная направляющая разобьёт ролик и лифт встанет, ему будет не хватать гораздо сильнее.
Он тоже засмеялся.
В январе Пётр Андреевич сказал, что у его соседки снизу, на восьмом этаже, есть пианино. Старое, расстроенное, на нём никто не играет. Дети выросли, инструмент стоит в углу уже лет пятнадцать. Соседка хотела его выбросить, но Пётр Андреевич попросил разрешения посмотреть.
Мы спустились на восьмой этаж вместе. Соседка, полная женщина по имени Галина, впустила нас в комнату. Пианино стояло у стены, покрытое пылью, заставленное коробками. «Ростов-Дон», коричневое, с потрескавшимся лаком.
Пётр Андреевич снял крышку и заглянул внутрь. Потом нажал несколько клавиш. Звук был ужасный, расстроенный, дребезжащий. Галина поморщилась. А Пётр Андреевич стоял и слушал, склонив голову.
«Дека целая, - сказал он. - Молоточки в порядке. Струны тоже. Его можно настроить.»
Галина пожала плечами: «Да кому он нужен?»
«Мне», - сказал Пётр Андреевич.
Перевезти пианино с восьмого этажа на девятый, это задача. Весит оно килограммов двести. Грузчиков нанимать дорого. Пётр Андреевич задумался.
И тут я сказал вещь, которую потом не раз вспоминал: «Так на лифте.»
Мы измерили кабину. Измерили пианино. Не влезает. По ширине три сантиметра лишних. Я стоял и смотрел на эти три сантиметра, и чувствовал что-то вроде профессионального вызова. Мой лифт. Я знаю каждый его болт. Должен быть способ.
И способ нашёлся. Я снял внутреннюю облицовку задней стенки кабины. Четыре панели из тонкого металла, каждая крепится на шести болтах. Без них кабина стала шире на нужные сантиметры. Пианино вошло.
Мы с Петром Андреевичем и Галининым мужем, который пришёл помочь, загрузили инструмент в лифт. Я нажал кнопку девятого этажа. Лифт поехал. На третьем этаже привычно стукнул, и внутри пианино что-то тихо зазвенело в ответ. Пётр Андреевич посмотрел на меня, и мы оба рассмеялись.
Затащили пианино в квартиру, поставили у стены в комнате. Я вернул облицовку на место.
Следующие две недели Пётр Андреевич настраивал инструмент. Каждый раз, когда я заходил, он показывал результат. Сначала звук был грубый, резкий. Потом стал мягче. Потом чище. К концу второй недели пианино звучало так, что я, человек далёкий от музыки, стоял на кухне с чашкой чая и слушал, как Пётр Андреевич играет что-то медленное и простое.
«Что это?» - спросил я.
«Шуберт, - ответил он. - Я не пианист, играю плохо. Но настройщик должен уметь проверить свою работу.»
Он играл негромко, медленно, с паузами. Пальцы слушались не очень. Но звук из старого, пыльного, никому не нужного пианино шёл чистый и тёплый.
С тех пор прошло полгода. Я по-прежнему захожу к нему раз в неделю. Пианино стоит в комнате, настроенное, ухоженное. Пётр Андреевич играет каждый день, по чуть-чуть. Говорит, что пальцы стали двигаться лучше.
А недавно произошла вещь, которая меня удивила. Галина с восьмого этажа привела к нему свою внучку, девочку десяти лет. Оказалось, девочка ходит в музыкальную школу, но дома инструмента нет, а заниматься нужно каждый день. Галина спросила, можно ли внучке приходить к Петру Андреевичу играть.
Теперь три раза в неделю, после школы, девочка поднимается на девятый этаж и занимается. Пётр Андреевич сидит рядом и слушает. Иногда поправляет. Не игру, он ведь не учитель, а посадку, положение рук. И следит, чтобы инструмент был всегда в строе.
Лифт в доме 14 по-прежнему стучит на третьем этаже. Я по-прежнему прихожу каждое утро и слушаю, как он работает. Но теперь, когда я стою в шахте и слышу знакомый гул мотора и щелчки контакторов, я иногда думаю: каждый механизм, это чей-то голос. Лифт, пианино, неважно. Главное, чтобы кто-то умел слушать.
А три сантиметра я запомнил навсегда. Три сантиметра, из-за которых пианино не входило в лифт. Я тогда снял облицовку и решил задачу. И от этого у старика на девятом этаже теперь каждый вечер звучит музыка, а девочка с восьмого учится играть.
Иногда я думаю, что вся моя работа, все тридцать лет, это и есть снимать лишние три сантиметра. Убирать то, что мешает, чтобы нужные вещи встали на своё место.