Тамара поправила косынку и еще раз оглядела палату. Палата была платная, одноместная, но неуютная. Белые стены, белая кровать, тумбочка, заставленная лекарствами, и тяжелый запах, от которого у Тамары всегда немного кружилась голова в первые минуты. Она работала сиделкой уже пять лет, привыкла ко всему, но этот запах каждый раз напоминал ей одно и то же: здесь не выздоравливают, здесь ждут.
Мужчина на кровати не шевелился. Лежал на спине, закрыв глаза, и только тяжелое, хриплое дыхание поднимало грудь. Звали его Василий Петрович. Тамара знала о нем немного: возраст — под семьдесят, инсульт, парализована правая сторона, почти не говорит, кормить через трубочку. Так сказала женщина, которая нанимала Тамару.
Женщина стояла у окна и сверлила Тамару взглядом. Высокая, седая, с идеальной укладкой и дорогой одеждой, которая смотрелась здесь, в палате, как-то чужеродно. Нина Павловна. Жена. Тамара сразу поняла, кто тут главный.
Вы меня слушаете?
Да, конечно, — Тамара кивнула.
Нина Павловна подошла ближе, понизила голос, хотя больной вряд ли мог их слышать.
Меняйте ему бельё утром и вечером. Кормите по часам, медсестра покажет. Если будет звать или просить что-то — не реагируйте. Он сейчас не в себе, может нести всякую чушь. Ваша задача — гигиена и покой. Всё.
Тамара снова кивнула, но внутри у неё заскребло. Она видела таких родственников. Они хотели, чтобы больной был чистеньким, тихоньким и, желательно, не беспокоил их своим существованием.
А телефон ему зачем? — спросила Тамара, заметив на тумбочке старый кнопочный аппарат.
Нина Павловна резко обернулась.
Телефон я забираю. Он ему не нужен. Кому он звонить собрался?
Она сунула телефон в сумку и продолжила:
К нему могут приходить. Две дочери его, Катя и Лена. Если появятся, вы мне сразу звоните. С ними не разговаривайте, ничего не рассказывайте. Скажете, что я запретила, что врачи велели покой соблюдать. Поняли?
Тамара поняла. Семейные разборки. Это тоже было знакомо. Дети от первого брака, новая жена, дележка чего-то, что ещё не поделили. Она молчала.
Нина Павловна достала из кошелька несколько купюр, протянула Тамаре.
Это задаток. Остальное — в конце недели. Если будете болтать с кем не надо — вылетите без денег и без рекомендаций. Я своих слов на ветер не бросаю.
Тамара взяла деньги, спрятала в карман халата.
Всё поняла, Нина Павловна. Не беспокойтесь.
Женщина ещё раз окинула палату взглядом, поправила край покрывала на кровати мужа, но не прикоснулась к нему. Даже не посмотрела на его лицо. Развернулась и вышла. Каблуки простучали по коридору и затихли.
Тамара выдохнула. Подошла к кровати, поправила капельницу, проверила, сухая ли простыня. Мужчина дышал тяжело, с присвистом. Лицо у него было изможденное, серое, с глубокими морщинами. Рука, левая, та, что двигалась, лежала поверх одеяла, пальцы чуть подрагивали.
Тамара взяла тряпку и протерла пыль на тумбочке. Потом села на стул у окна, достала телефон, чтобы скоротать время. В палате было тихо, только пикал аппарат и шуршал кислородный концентратор.
Прошло часа два. Начало смеркаться. Тамара задремала в кресле.
Проснулась она оттого, что кто-то смотрит на неё. Открыла глаза и вздрогнула. Василий Петрович лежал в той же позе, но глаза его были открыты. Мутные, усталые, но абсолютно осмысленные. Он смотрел прямо на неё.
Тамара встала, подошла.
Пить хотите? — спросила она, вспомнив наказ жены поить через трубочку.
Он чуть качнул головой. Нет.
Тамара хотела отойти, но его левая рука вдруг дернулась и ухватила её за запястье. Хватка была слабой, но настойчивой.
Тише, тише, вам нельзя волноваться, — зашептала Тамара, пытаясь высвободить руку.
Он замычал, попытался что-то сказать, но выходило невнятно. Губы шевелились, из горла вырывались хрипы. Тамара наклонилась ближе.
Что? Что вы хотите?
Василий Петрович сделал огромное усилие, сглотнул, и Тамара услышала:
Телефон... Дай телефон... Позвонить...
Тамара выпрямилась. Сердце застучало быстрее.
Вам нельзя, Нина Павловна сказала — покой. И телефона нет, она забрала.
Глаза старика налились отчаянием. Он снова замычал, задергал рукой, пытаясь приподняться. Капельница задрожала.
Тише! Укол сделаю, хуже будет! — прикрикнула Тамара, но он не успокаивался.
Тогда он заговорил снова, раздельно, выдавливая каждое слово:
Не ей... Не жене... Детям моим... Дочкам... Кате... Позвони... Умоляю...
Тамара оглянулась на дверь. В палату никто не входил. Она посмотрела на старика. В его глазах стояли слезы. Настоящие, живые, человеческие слезы. Она видела такие у других умирающих, когда те просили позвать тех, кого любили.
Я не могу, — прошептала Тамара. — Меня уволят. У меня работа.
Он не отпускал её руку. Смотрел так, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, возможно, так оно и было.
Пожалуйста... — выдохнул он. — Они убьют... меня... здесь...
Тамара смотрела в эти глаза и чувствовала, как внутри всё сжимается. Пять лет работы сиделкой научили её одному: если старый и больной человек о чём-то просит со слезами, значит, это действительно важно. Но пять лет работы научили её и другому: если перечить родственникам, останешься без денег. А деньги были нужны. Внук, репетиторы, кредит.
Она попыталась освободить руку, но Василий Петрович держал слабо, но цепко, словно боялся, что она исчезнет.
— Я не могу, — повторила Тамара шёпотом. — Мне знаете что будет? Ваша жена меня с работы выгонит, по городу славу пустит, что я воровка или ещё хуже. Кто меня потом наймёт?
Старик замычал сильнее, задергал головой. Из правого глаза, того, что был открыт, покатилась слеза и потерялась в седой щетине на виске. Он снова попытался заговорить, и на этот раз Тамара разобрала почти всё:
— Не жена... Она не жена... Она змея... Убьют они меня... Сын её... Альберт...
Тамара оглянулась на дверь. В коридоре было тихо, только медсёстры изредка проходили мимо. Вечерняя смена маленькая, все сидят на посту, пьют чай.
— Какой сын? — спросила она, сама не понимая, зачем втягивается в это.
Василий Петрович закрыл глаза, собираясь с силами. Дышал тяжело, с хрипом. Тамара поднесла ему воды с ложечки, как учила медсестра. Он глотнул, закашлялся, но глаз не открывал. Тамара уже решила, что он заснул, и хотела отойти, но он заговорил снова, тихо, но внятно:
— Альберт... сын её от первого мужа... Я ему никто. А квартиру... мою... он хочет. И дочек моих... Катю и Лену... они выгнать хотят... из города...
Тамара слушала и понимала, что это не просто семейные разборки. Это война. Она видела такие войны. Когда люди делят квадратные метры, они становятся зверьми. А если на кону квартира в Москве или Питере, как тут, то звери эти ещё и с клыками.
— А дочки ваши где? — спросила Тамара. — Почему не приходят?
Василий Петрович открыл глаза. В них была такая боль, что Тамара отвернулась.
— Не знают... Она сказала им... что я в санатории... Что я не велел приезжать... Они думают, я их бросил...
Он снова схватил её за руку. Теперь хватка была сильнее, видимо, от отчаяния.
— Позвони... Скажи, где я... Скажи, что умираю... Пусть приедут... Пока не поздно...
Тамара молчала. В голове крутилось: деньги, работа, рекомендации. И тут же другое: а если он умрёт, а она ничего не сделала? Если дочки потом узнают, что сиделка была рядом и даже трубку не дала?
— Нет у меня телефона, — сказала она наконец. — Ваша жена забрала. Сказала, вам нельзя.
— Твой дай, — выдохнул он.
Тамара замерла. Свой телефон значил, что её номер останется у этих людей. Значит, её втянут в это до конца. Значит, Нина Павловна узнает, кто помогал, и тогда действительно проблем не оберёшься.
— Не могу, — прошептала Тамара. — Простите.
Она осторожно высвободила руку, отошла к окну. За стеклом была тёмная больничная стоянка, редкие фонари, мокрый асфальт. Осень. Дождь. Тоска.
Сзади было тихо. Тамара обернулась. Василий Петрович лежал неподвижно, смотрел в потолок. Он больше не просил. Он просто лежал и молчал. И это молчание было страшнее любых просьб.
Тамара просидела у окна минут десять. Потом встала, подошла к кровати. Старик не пошевелился. Только слёзы текли по вискам в уши.
— Ну что вы, — сказала Тамара тихо. — Ну не плачьте.
Она достала из кармана халата свой старенький смартфон. Покрутила в руках. Посмотрела на дверь. Посмотрела на старика.
— Номер скажите.
Василий Петрович вздрогнул, повернул голову. В глазах мелькнула надежда.
— Катя... Старшая... Запиши... — Он продиктовал номер, сбиваясь, запинаясь, но Тамара записала точно.
Она нажала вызов и приложила трубку к уху старика. Сама отошла к двери, чтобы караулить.
В трубке зазвучали гудки. Потом щелчок, и женский голос, уставший, немного раздражённый:
— Алло?
Василий Петрович замычал, попытался говорить, но из горла вырывались только хрипы.
— Алло? Говорите! — голос дочери стал встревоженным. — Кто это?
Старик сделал нечеловеческое усилие. Тамара видела, как вздулись жилы на его шее.
— Катя... — выдохнул он. — Это я... Папа...
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Тамара подумала — сбросили.
— Папа? — голос дочери изменился, стал тонким, почти детским. — Пап, ты где? Ты чего голос такой? Нам сказали, ты в санатории, ты не велел беспокоить...
— В больнице я... — прохрипел Василий Петрович. — В городе... В двадцатой... Она меня заперла... Приезжай... Забери документы... Все перепишу... Прости...
— Пап, погоди, что значит заперла? Кто запер? Нина? — голос Кати сорвался на крик. — Пап, ты где конкретно? Какая палата?
— Не знаю... — старик закашлялся. — Сиделка добрая... Она дала трубку... Приезжай... Скорее...
— Пап, я сейчас! Я еду! Ты держись! — закричала Катя. — Слышишь? Я уже!
Василий Петрович попытался сказать ещё что-то, но трубка выскользнула из ослабевшей руки и упала на подушку. Тамара подскочила, подняла телефон. В трубке всё ещё слышался голос Кати:
— Алло! Пап! Алло! Ты где?
Тамара поднесла трубку к уху:
— Слушаю.
— Кто это? — сразу спросила Катя. — Вы сиделка? Где он? Адрес скажите!
— Двадцатая городская больница, — быстро зашептала Тамара. — Неврология, палата семь. Только вы это... меня не выдавайте. Мне нельзя. Меня уволят.
— Я поняла, поняла, — заговорила Катя. — Спасибо вам огромное. Я запомнила. Вы не бойтесь, я никому не скажу. Я сейчас приеду. Только скажите, он как? Живой?
— Живой, — ответила Тамара. — Но тяжелый. Вы быстрее.
— Еду.
Связь прервалась.
Тамара убрала телефон в карман и посмотрела на Василия Петровича. Он закрыл глаза, но дышал ровнее, чем раньше. Казалось, он успокоился.
Тамара села на стул и стала ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что натворила. Что завтра, если Нина Павловна узнает, ей конец. Но отступать было поздно.
Прошло минут сорок. Тамара уже начала дремать, когда в коридоре послышался топот. Не спокойный, врачебный, а быстрый, нервный. Потом голоса. Женские, взволнованные.
Дверь в палату распахнулась. На пороге стояли две женщины. Одна постарше, лет сорока, растрёпанная, в куртке нараспашку. Вторая чуть помладше, заплаканная, сжимала в руках пакет.
— Где он? — выдохнула старшая, вбегая в палату. Увидела кровать, увидела отца, подлетела к нему. — Папа! Папочка!
Василий Петрович открыл глаза. Увидел дочь. И тут же по его лицу потекли слёзы. Он замычал, задвигал левой рукой, пытаясь дотянуться до неё.
Катя схватила его руку, прижала к своей щеке.
— Папа, папа, что они с тобой сделали? Мы не знали! Нам сказали, ты уехал, ты не хочешь нас видеть! Мы звонили, но твой телефон был недоступен! Она сказала, ты новую жизнь начал!
Вторая дочь, Лена, стояла в ногах кровати и плакала навзрыд, закрывая лицо руками.
— Девочки мои... — прошептал Василий Петрович. — Простите... Старый дурак... Боялся... Она говорила... если не подпишу... вам хуже будет...
— Что подпишешь? — Катя выпрямилась. — Что ты подписал, пап?
Но Василий Петрович не успел ответить. Дверь снова открылась. На пороге стояла медсестра, а за её спиной — Нина Павловна. С идеальной укладкой, в дорогом пальто, с сумкой через плечо. И взгляд у неё был такой, что Тамара похолодела.
— А это что тут за сборище? — ледяным голосом спросила Нина Павловна. — Катя, Лена, вы каким образом здесь оказались? Вам же было сказано: отцу нужен покой.
Катя медленно повернулась к ней. Глаза у неё были красные, но взгляд острый, как нож.
— Ты, — сказала она тихо. — Это ты всё устроила. Это ты его заперла здесь, как в тюрьме. Это ты нам врала, что он от нас отказался.
— Не говори ерунды, — Нина Павловна вошла в палату, даже не взглянув на мужа. — Я забочусь о нём. Лучше скажите, как вы узнали? Кто вам позвонил?
Она обвела взглядом палату. Посмотрела на Тамару. Тамара опустила глаза и сделала шаг назад.
— Неважно, — отрезала Катя. — Ты сейчас уйдёшь отсюда. Мы вызываем врача. Мы забираем папу.
— Забираете? — Нина Павловна усмехнулась. — Куда? Вы вообще кто такие? Я законная жена, у меня все права. А вы... Вы ему никто, если он сам вас видеть не хотел.
Лена всхлипнула и шагнула вперёд:
— Как это никто? Мы дочери ему!
— Дочери, — Нина Павловна скрестила руки на груди. — Ну-ну. Посмотрим, что вы за дочери, когда я покажу завещание.
В палате повисла тишина. Только аппараты пикали. Василий Петрович смотрел на жену с такой ненавистью, что Тамаре стало страшно.
— Какое завещание? — тихо спросила Катя.
— А такое, — Нина Павловна улыбнулась. — Что вся его квартира и дача отходят мне. А вам, дорогие мои, ничего. Вообще ничего.
Катя побелела. Лена перестала плакать и смотрела на мачеху с открытым ртом.
— Врёшь, — выдохнула Катя. — Не мог он так.
— Мог, не мог, — Нина Павловна поправила сумку на плече. — В суде разберутся. А пока я требую, чтобы вы ушли. Здесь лежит мой муж, и я не позволю его тревожить.
Она повернулась к медсестре, которая всё это время мялась в дверях:
— Вызовите охрану. Здесь посторонние.
Медсестра замялась, но кивнула и вышла.
Катя шагнула к Нине Павловне. Лена схватила её за руку.
— Кать, не надо...
— Ты пожалеешь, — сказала Катя тихо, глядя мачехе в глаза. — Если с ним что-то случится, ты пожалеешь.
— Угрожаешь? — Нина Павловна подняла бровь. — Я тебя быстрее за решётку упеку. Иди отсюда, пока цела.
В палату вошли двое санитаров. Нина Павловна махнула рукой в сторону дочерей:
— Выведите этих. Они не прописаны, не родственники, только беспокоят больного.
Санитары переглянулись, но подошли к женщинам.
— Девушки, давайте на выход, — сказал один неуверенно.
Катя рванулась к отцу:
— Папа! Скажи им! Скажи, что мы нужны тебе!
Василий Петрович замычал, задергал рукой, пытаясь подняться. Лицо его покраснело, дыхание стало частым, рваным. Монитор запищал тревожно.
— Ему плохо! — закричала Лена. — Врача!
В палату вбежала медсестра, за ней врач. Началась суета. Катю и Лену вытеснили в коридор. Нина Павловна осталась стоять у стены, наблюдать.
Тамара тоже выскользнула в коридор. Встала в стороне, прижавшись к стене. Сердце колотилось так, что шум в ушах стоял.
Катя и Лена стояли у дверей, не зная, что делать. Катя сжимала кулаки и смотрела на дверь, за которой врачи боролись за жизнь её отца. Лена плакала, уткнувшись в плечо сестры.
Из палаты вышла Нина Павловна. Прошла мимо них, даже не взглянув. Остановилась рядом с Тамарой.
— Это вы, — сказала она тихо, но так, что Тамара вздрогнула. — Это вы им позвонили.
Тамара молчала, глядя в пол.
— Я же вас предупреждала, — продолжила Нина Павловна всё так же тихо. — Завтра же убирайтесь. Денег не получите. И рекомендаций тоже. Если останетесь здесь до утра — вызову полицию, скажу, что вы у меня из сумки украли. У меня там как раз две тысячи пропало. Поняли?
Тамара подняла глаза. В них был страх, но была и злость.
— Поняла, — сказала она тихо.
Нина Павловна усмехнулась и пошла по коридору. Каблуки простучали и затихли.
Катя подошла к Тамаре.
— Это вы? Вы позвонили?
Тамара кивнула.
— Спасибо вам, — Катя взяла её за руку. — Спасибо огромное. Вы не бойтесь, я вас в обиду не дам. Если что, я за вас заступлюсь. Вы имя своё скажите, я запомню.
— Тамара, — прошептала сиделка. — Тамара Ивановна.
— Запомнила, Тамара Ивановна, — кивнула Катя. — Идите домой сейчас, не ждите. Сами видите, что тут творится. Завтра приходите, я всё улажу.
Тамара покачала головой:
— Не приду. Она сказала, в полицию заявит, что я украла. Я не могу. Мне внуков растить.
Катя сжала губы.
— Тогда идите. Я ваш номер запомнила. Если что, я сама позвоню. Спасибо вам.
Тамара кивнула и быстро пошла к выходу. У лифта обернулась. Катя и Лена стояли у дверей палаты и ждали. А за дверью боролся за жизнь их отец, которого чуть не похоронили заживо.
Лифт открылся, Тамара вошла. Когда двери закрылись, она выдохнула и прислонилась к стене. Руки тряслись. Она понимала, что только что перевернула чью-то жизнь. А может, и спасла её. Кто знает.
Ночь тянулась бесконечно. Катя и Лена просидели в коридоре до утра. Им не давали войти, врачи только выходили и снова возвращались в палату. Ничего не говорили, на вопросы не отвечали. Просто молча проходили мимо, и от этого молчания становилось ещё страшнее.
Лена задремала на жёстком больничном диване, подложив под голову пакет с вещами, которые привезла отцу. Катя не спала. Сидела, уставившись в одну точку на стене, и в голове у неё крутилось одно и то же: как она могла поверить? Как могла поверить, что отец уехал в санаторий и не хочет их видеть? Месяц назад она звонила ему, и голос у него был странный, чужой. Он говорил коротко, односложно, всё время оглядывался на кого-то. А она решила, что старый, устал, просто не хочет разговаривать.
Идиотка.
Под утро из палаты вышел пожилой врач в очках с толстыми линзами. Посмотрел на Катю устало.
Вы дочь?
Да, — Катя вскочила. — Что с ним?
Кризис миновал. Пока стабилен, — врач поправил очки. — Но сердце очень слабое. Ещё один такой приступ может не выдержать. Ему нужен полный покой. Никаких волнений, никаких скандалов. Вы понимаете?
Понимаю, — кивнула Катя. — Можно к нему?
Не сейчас. Он спит. Приходите днём, после обхода. И пожалуйста, без драм. Ему правда нельзя.
Врач ушёл. Катя посмотрела на Лену, та уже проснулась и смотрела на неё испуганными глазами.
Слышала? — спросила Катя.
Слышала, — Лена села, поправила волосы. — Кать, что делать будем?
Не знаю. Но просто так это не оставлю. Она его до инфаркта довела, эта змея.
Катя достала телефон, набрала номер мужа. Трубку взяли не сразу, потом сонный голос:
Кать? Ты где? Я всю ночь звонил, ты не брала.
Серёж, я в больнице. С отцом. Он в реанимации был, сейчас вроде откачали.
Что? А что случилось? Вы же говорили, он в санатории.
Он не в санатории. Он здесь лежал, а Нина нам врала. Если б не сиделка, мы б вообще не узнали.
В трубке замолчали, потом Сергей сказал уже другим, собранным голосом:
Я сейчас приеду. Диктуй адрес.
Не надо, ты на работе нужен. Я сама...
Кать, я сказал, приеду. Диктуй.
Катя продиктовала адрес, отключилась и посмотрела на Лену. Лена снова плакала, тихо, по-детски вытирая слёзы рукавом куртки.
Лен, перестань, — Катя обняла сестру. — Прорвёмся.
Как мы прорвёмся, Кать? У неё деньги, у неё связи, она вон как с врачами разговаривала, как со слугами. А мы кто?
Мы его дочери, — твёрдо сказала Катя. — И это пока никто не отменял.
Они просидели в коридоре до одиннадцати. Потом пришла медсестра и сказала, что можно зайти, но ненадолго и без лишних разговоров.
Василий Петрович лежал с закрытыми глазами, бледный, почти прозрачный. Катя подошла, взяла его за руку. Рука была холодная и сухая.
Пап, — позвала она тихо. — Пап, мы здесь.
Он открыл глаза. Долго смотрел на неё, будто не узнавал. Потом губы дрогнули.
Катя... — голос был еле слышен. — Пришла...
Я пришла, пап. Мы обе пришли. Лена тоже здесь.
Лена подошла с другой стороны, взяла отца за другую руку.
Папочка, как же так? — прошептала она. — Почему ты нам не позвонил?
Не мог... — он закашлялся. — Она телефон забрала... Сказала, убьёт вас, если позову... Я боялся...
Катя сжала зубы. Внутри всё кипело, но она помнила слова врача: никаких волнений.
Пап, ты не бойся. Мы теперь здесь. Мы тебя не оставим. Ты только поправляйся.
Василий Петрович сжал её руку. Силы у него почти не было, но он старался.
Катя... В гараже... Под верстаком... Там тайник... Возьми...
Какой тайник, пап? Зачем?
Там документы... И видео... Она не знает... Если со мной что... Ты посмотри... Там всё поймёшь...
Он снова закашлялся, задышал тяжело. Катя испугалась.
Всё, пап, молчи, не говори ничего. Потом. Ты отдыхай.
Она погладила его по голове, по седым редким волосам. Он закрыл глаза и вроде бы задремал.
Катя знаком показала Лене, что пора выходить. Они тихо вышли в коридор.
Ты слышала? — спросила Катя шёпотом.
Про гараж? Слышала. Думаешь, там правда что-то есть?
Не знаю. Но раз он говорит, надо проверить. Сегодня же съездим.
Из лифта вышел Сергей, муж Кати. Высокий, плечистый, в рабочей куртке, с усталым лицом. Подошёл быстро.
Ну как он?
Живой пока, — Катя прижалась к нему на секунду, потом отстранилась. — Спасибо, что приехал.
Ты глупости не говори. Рассказывай, что тут у вас.
Катя в двух словах рассказала. Про Нину Павловну, про Альберта, про запреты, про звонок сиделки, про ночной приступ.
Сергей слушал молча, только желваки ходили на скулах.
Ясно, — сказал он, когда она закончила. — Значит, квартира у них на уме.
Похоже на то, — кивнула Катя. — Папа сказал про какой-то тайник в гараже. Документы и видео. Надо съездить.
Поехали, — Сергей достал ключи от машины. — Лен, ты с нами?
Я боюсь оставлять папу, — Лена посмотрела на дверь палаты. — А вдруг что случится?
Оставайся, — решила Катя. — Если что, сразу звони. Мы быстро.
Они вышли из больницы. На стоянке сели в старенькую Серёжину «Ладу». Катя набрала номер Лены, чтобы держать связь.
Слушай, — сказал Сергей, выруливая со стоянки. — А этот Альберт, он кто по профессии?
Бизнесмен, — Катя поморщилась. — Машинами торгует, то ли крадеными, то ли перекупами. Тёмный тип.
Ясненько, — Сергей нахмурился. — С такими лучше не связываться. Но и отступать нельзя. Это твой отец.
Гараж находился на окраине, в старом кооперативе. Василий Петрович держал там машину, которую давно уже не водил по состоянию здоровья, но гараж не бросал, приезжал с мужиками посидеть, поговорить за жизнь. Катя бывала здесь редко, но дорогу помнила.
Они подъехали к ржавым воротам. На территории было пусто и тихо, только собака брехала где-то вдалеке.
Ключи у тебя есть? — спросил Сергей.
У папы в связке были, но они у Нины, наверное, — Катя задумалась. — Но я знала, где он прячет запасной. Он всегда под этим камнем оставлял.
Она подошла к покосившемуся столбику у ворот, отодвинула ногой камень. Под ним в целлофановом пакете лежал ключ.
Есть, — Катя выпрямилась.
Она открыла замок, откатила ворота. Внутри было темно и пахло бензином и старой резиной. Сергей нашёл выключатель, зажёг свет.
Гараж как гараж. Старая «шестёрка» посередине, стеллажи с банками и запчастями, верстак у стены.
Где там под верстаком? — Сергей подошёл к верстаку, заглянул под него.
Там какой-то ящик должен быть, — Катя тоже присела на корточки. — Папа говорил, что в полу тайник сделал.
Они отодвинули ящики с инструментом, сняли старую фанеру. И действительно, в бетонном полу виднелась небольшая ниша, прикрытая куском железа.
Тяжело, — Сергей подцепил железо монтировкой, откинул в сторону.
В нише лежала старая армейская сумка, пыльная, с металлическими застёжками. Катя достала её, отряхнула.
Замок сломан, — сказала она, дёрнув застёжку.
Открыла.
Внутри были какие-то бумаги, старые фотографии, и в отдельном пакете — несколько конвертов и флешка.
Флешка? — удивился Сергей. — Дед и флешками пользовался?
Видно, пользовался, — Катя повертела в руках небольшой накопитель. — Надо посмотреть, что там.
Они забрали сумку, закрыли гараж, положили ключ обратно под камень и поехали обратно. По дороге Катя позвонила Лене.
Лен, как там?
Тихо, — ответила Лена. — Спит. Врач приходил, сказал, состояние стабильное. А вы что нашли?
Нашли. Сейчас приедем, посмотрим.
Вернулись в больницу. Лена ждала их в холле на первом этаже. Увидев сумку, округлила глаза.
Это то, что я думаю?
Оно самое, — Катя огляделась. — Но здесь смотреть нельзя. Надо куда-то, где тихо и есть розетка.
Поехали ко мне, — предложил Сергей. — У меня ноутбук есть. Тут недалеко.
Они оставили Лену в больнице, а сами поехали к Серёже домой. Квартира у него была маленькая, холостяцкая, но чистая. Сергей быстро включил ноутбук, вставил флешку.
Файлов было несколько. Текстовые документы и одно видео.
Открыли видео первым.
Экран засветился, пошла рябь, потом появилось изображение. Василий Петрович сидел за столом на кухне, той самой, где Катя выросла. Лицо у него было усталое, испуганное, глаза бегали. Рядом никого не было, но было видно, что он нервничает и постоянно оглядывается на дверь.
Запись явно делалась тайком. Телефон или камера стояли на полке среди банок, было видно только лицо и часть стола.
Василий Петрович откашлялся, заговорил тихо, почти шёпотом:
Если вы это смотрите, значит, меня уже нет. Или я в больнице и не могу говорить. Я хочу, чтобы вы знали правду. Катя, Лена, простите меня, старого дурака. Я во всём виноват сам.
Он замолчал, вытер пот со лба.
Нина, жена моя, она не та, кем кажется. Когда мы поженились, я думал, что нашёл покой. Она была ласковая, заботливая. А потом началось. Сначала мелко: не ходи к дочкам, они тебя не любят, они тебя используют. Я не слушал, ходил. Тогда она стала по-другому.
Он снова оглянулся на дверь.
Пять лет назад Катин муж Серёжа, царство ему небесное, тьфу ты, живой он, Серёжа, прости господи, — он перекрестился. — Короче, на Серёжу напали. Избили сильно, машину сожгли, бизнес его погорел. Милиция тогда ничего не нашла, списали на бандитов. А это не бандиты были. Это Альберт, Нинин сынок, людей нанял. Я случайно узнал. Подслушал, как они с матерью шептались. Она ему говорила: «Убери его, чтобы Катька отсюда уехала, чтобы не путалась под ногами». Я тогда хотел в милицию пойти, а она мне сказала: «Пойдёшь — Катьку следующей закажем. И Ленку тоже. У меня люди везде».
Катя сидела ни жива ни мертва. Она смотрела на Сергея. Сергей побелел как мел.
Это она? — прошептал он. — Это из-за неё мы тогда всё потеряли?
Тсс, — Катя прижала палец к губам.
На видео Василий Петрович продолжал:
Я испугался. Молчал. А они почувствовали, что я знаю, и стали вить из меня верёвки. Год назад она заставила меня подписать дарственную на квартиру на Альберта. Сказала: подпишешь — и дочки твои живы будут. Не подпишешь — пеняй на себя. Я подписал, дурак. Думал, так их спасу. А они, видно, решили, что я теперь никому не нужен, можно и убирать.
Он замолчал, вытер слёзы.
Девочки мои, простите. Я слабак, я трус. Всю жизнь вас боялся потерять, а в итоге сам от вас отказался, чтобы вы живы были. Не верьте Нине, ничего ей не отдавайте. Она вам не родня. Она чужой человек. И Альберт ей такой же. А ещё... Ещё я вам другое скажу. То, что молчал тридцать лет. Но это на бумаге я написал, в конверте. Там правда про Катю. Прости меня, дочка. Я не хотел, чтобы ты узнала, но теперь уже всё равно. Посмотри. И знай: я тебя всегда любил. Как родную. Ты моя дочь, и точка.
Видео оборвалось.
В комнате повисла тишина. Катя смотрела на погасший экран и не могла пошевелиться. Сергей сидел рядом, сжимая её руку.
Кать, — сказал он тихо. — Ты как?
Я не знаю, — ответила Катя чужим голосом. — Что значит «правда про Катю»? Что он имел в виду?
Она дрожащими руками открыла конверт, который лежал в сумке отдельно. Там была бумага, сложенная вчетверо. Старая, пожелтевшая по краям. Катя развернула.
Это было свидетельство о рождении. Её свидетельство. Но в графе «мать» стояло имя... Нина Павловна.
Катя перечитала несколько раз, думая, что ошиблась. Но нет. Нина Павловна Соколова, 1948 года рождения. Мать. Отец — неизвестен.
А внизу приписка от руки, синими чернилами, почерком отца:
«Девочку передали мне из роддома. Нина отказалась, сказала, что ребёнок ей не нужен, что от любовника, а жить негде. Я её удочерил официально, через суд. Она моя дочь. Нина никогда не имела к ней никаких прав и не должна была знать. Но если вы это читаете, значит, тайна открылась. Катя, ты моя дочь. А Нина тебе никто. Прости, что не сказал при жизни. Боялся, что сломаю тебе жизнь. А сломал всё равно. Прости».
Катя выронила бумагу. Сергей подхватил её, прочитал, посмотрел на жену.
Катя... Она твоя мать? Нина?
Катя молчала. Потом закрыла лицо руками и зарыдала. Не тихо, как Лена, а громко, навзрыд, всем телом.
Всю жизнь она ненавидела эту женщину. Всю жизнь боролась с ней за отца. А эта женщина оказалась её матерью, которая выбросила её при рождении, как ненужного котёнка.
Сергей обнял её, прижал к себе.
Тише, тише, — бормотал он. — Всё хорошо. Ты не одна. У тебя я есть. У тебя Лена есть. У тебя папа есть, он тебя вырастил. Он твой настоящий отец. А она... она никто. Поняла? Никто.
Катя кивнула, но остановиться не могла. Слёзы текли сами, и остановить их было невозможно.
Телефон зазвонил. Лена.
Кать, вы где? — голос у Лены был испуганный. — Тут Альберт приехал. Он требует, чтобы мы уехали. Говорит, что у него дарственная и что папа ему всё оставил. А если не уедем, он милицию вызовет и скажет, что мы папу грабим. Кать, что делать?
Катя вытерла слёзы рукавом. Посмотрела на Сергея. В глазах у неё был уже не страх, а холодная, спокойная злость.
Лена, сиди там, — сказала она твёрдо. — Никуда не уходи. Мы сейчас приедем. И этот Альберт пусть тоже не уходит. У нас для него новости есть.
Она отключилась и встала.
Поехали, — сказала она Сергею. — Пора с ними поговорить по-человечески.
Дорога до больницы заняла минут двадцать. Сергей вел машину молча, только иногда бросал взгляды на Катю. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на серые улицы. В руках она сжимала старую армейскую сумку, будто это был самый ценный груз в мире.
— Кать, — осторожно начал Сергей. — Ты как вообще? Может, не стоит тебе сейчас туда ехать? Давай я один съезжу, а ты дома посидишь.
— Нет, — ответила Катя, не поворачивая головы. — Я должна. Она там. И он там. Я должна посмотреть ей в глаза.
— Ты уверена, что готова? То, что ты узнала...
— Я ни в чём не уверена, Серёжа. Но прятаться от этого смысла нет. Она моя мать. Отказница. Тридцать лет врала. И папа врал, потому что боялся. Я хочу понять, зачем. Просто понять.
Сергей вздохнул, но спорить не стал. Он знал Катю: если она что-то решила, переубедить невозможно.
Они припарковались у больницы. На стоянке стоял чёрный джип с тонированными стёклами, дорогой, новенький. Сергей кивнул на него:
— Похоже, Альберт не на маршрутке приехал.
— Пусть, — Катя вышла из машины. — Посмотрим, как он запоёт, когда узнает, что мы нашли.
Они вошли в холл. На первом этаже было пусто, только вахтёрша дремала за столиком. Поднялись на лифте на третий этаж, в неврологию.
Ещё из коридора услышали голоса. Лена стояла у дверей палаты, а напротив неё, загородив проход, возвышался Альберт. Он был в дорогом чёрном пальто, с золотой цепью на шее, холёный, с усами и холодными рыбьими глазами. Рядом с ним стояла Нина Павловна. Увидев Катю, она усмехнулась.
— Явились, — сказала она громко. — А мы вас как раз ждали.
Катя подошла ближе. Лена рванулась к ней:
— Кать, они не пускают к папе. Говорят, у них дарственная и они главные.
— Успокойся, — Катя сжала сестре руку и повернулась к Альберту. — Здравствуй, Алёша. Или как тебя там?
— Альберт, — поправил он с лёгкой усмешкой. — Но для тебя можно и Алексей. Какая разница, как называть человека, который сейчас вызовет полицию и скажет, что вы пытаетесь ограбить умирающего?
— Ограбить? — Катя подняла бровь. — Это мы грабим? Интересно, как?
— А вот так, — Альберт достал из кармана свёрнутый в трубку лист бумаги, развернул его. — Дарственная на квартиру по улице Советской, дом пятнадцать, квартира сорок два. Подписана Василием Петровичем год назад, заверена нотариально. Я собственник. А вы тут посторонние. И если не уйдёте по-хорошему, я вызову наряд, и вас отсюда выставят. С понятыми и протоколом.
Он говорил уверенно, с чувством собственного превосходства. Катя смотрела на него и видела перед собой не человека, а сытую, довольную крысу, которая уже поделила шкуру неубитого медведя.
— Дай посмотреть, — сказала она спокойно.
— Ещё чего, — Альберт убрал бумагу в карман. — Ты кто такая, чтобы тебе документы показывать?
— Я дочь. Которая, между прочим, имеет право знать, что подписывал её отец. Но дело даже не в этом. Дело в том, Альберт, что дарственная дарственной, но есть кое-что поинтереснее.
Нина Павловна насторожилась, подошла ближе:
— Что ты несёшь? Какие ещё документы?
Катя медленно, с расстановкой, достала из сумки флешку и пожелтевший конверт.
— А вот это, — сказала она. — Папино видеообращение. Где он рассказывает, как вы, Нина Павловна, и ваш сыночек организовали нападение на моего мужа пять лет назад. Как подожгли его машину, как избили его так, что он полгода в больнице провалялся. И как вы шантажировали папу, чтобы он подписал эту дарственную. Узнаёте?
Нина Павловна побледнела. Альберт дёрнулся, но быстро взял себя в руки.
— Бред, — усмехнулся он. — Старый человек, больной, несёт чушь. Никто не поверит.
— Не поверят? — Катя сделала шаг вперёд. — А если я это видео в полицию отнесу? И заодно расскажу, как вы тут папу заперли, телефон отобрали, врачам запретили нас пускать? Думаешь, следователи не захотят проверить?
— Ты ничего не докажешь, — прошипела Нина Павловна. — Слова против слов.
— Слова? — Катя усмехнулась. — А это, по-вашему, не доказательство?
Она помахала флешкой.
Альберт шагнул к ней, протянул руку:
— Дай сюда.
— Руки убрал, — Сергей встал между ними. — Ещё одно движение — и я тебя самого сейчас так изобью, что мало не покажется.
— Ты? Меня? — Альберт засмеялся, но смех вышел нервным. — Да я тебя в порошок сотру.
— Попробуй, — Сергей не двинулся с места.
В коридоре повисла напряжённая тишина. Лена замерла у стены, боясь дышать. Из сестринской выглянула медсестра, но, увидев разъярённые лица, быстро спряталась обратно.
Катя шагнула к Нине Павловне. Посмотрела ей прямо в глаза.
— А ты знаешь, — сказала она тихо, — что у меня в этом конверте?
— Какая разница, — отмахнулась Нина Павловна, но в глазах у неё мелькнула тревога. — Мало ли что старик написал.
— Старик, — Катя покачала головой. — Ты его даже по имени редко называла. Василий Петрович, муж, отец твоих детей... Хотя детей у тебя, кажется, нет.
— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Нина Павловна.
Катя медленно достала из конверта пожелтевшее свидетельство о рождении. Развернула его, показала.
— Узнаёшь документ? Свидетельство о рождении Катерины Васильевны Соколовой. В графе «мать» — Соколова Нина Павловна, 1948 года рождения. В графе «отец» — прочерк. И приписка рукой папы, что он удочерил меня, когда ты от меня отказалась в роддоме.
Нина Павловна отшатнулась, будто её ударили. Лицо её пошло красными пятнами.
— Это... это подделка, — выдохнула она. — Не может быть.
— Подделка? — Катя шагнула к ней. — Тридцать лет ты жила рядом со мной. Тридцать лет ты делала вид, что я тебе чужая. Ты травила меня, унижала, настраивала отца против нас с Леной. А я всё это время была твоей дочерью. Которую ты выбросила, как мусор.
Лена ахнула и прижала ладони ко рту. Сергей стоял молча, только желваки ходили на скулах.
Альберт переводил взгляд с матери на Катю и обратно, не понимая, что происходит.
— Мам, это правда? — спросил он растерянно. — Ты что, рожала её?
Нина Павловна молчала. Стояла, вцепившись в свою дорогую сумку, и молчала. Потом вдруг выпрямилась, вскинула голову.
— Ну да, — сказала она с вызовом. — Рожала. И что? Было дело. Молодая была, дура. От любовника залетела. А жить негде, работы нет. Отказная — единственный выход. Твой отец, — она кивнула на дверь палаты, — тогда за мной ухаживал. Предложил взять ребёнка, оформить на себя. Я и согласилась. Думала, так лучше для всех. А ты выросла и теперь мне в лицо тычешь? Спасибо бы сказала, что я тебя вообще родила.
— Спасибо? — Катя засмеялась, но смех вышел страшным, надрывным. — Ты меня бросила. Ты тридцать лет делала вид, что я тебе никто. Ты хотела отнять у меня отца. Ты наняла людей, чтобы избили моего мужа. И после этого я должна сказать тебе спасибо?
— А что ты хочешь? — Нина Павловна тоже повысила голос. — Чтобы я на колени встала? Чтобы прощения просила? Да ты кто такая? Ты вообще никто. У тебя ни денег, ни связей, ни будущего. А у моего сына всё есть. И квартира эта по праву ему принадлежит, потому что ваш папаша сам подписал.
— Подписал под угрозами, — вставил Сергей.
— Докажи, — усмехнулся Альберт, приходя в себя. — Где доказательства, что под угрозами? Видео ваше — это слова старого больного человека. В суде они ничего не стоят.
— А нападение на Сергея? — спросила Катя. — Там свидетели были. Соседи, которые видели, как машину поджигали. Милицейские протоколы. Если я сейчас это видео отдам в полицию, они начнут новое расследование. И найдут тех, кого ты нанимал. А те, я думаю, с удовольствием расскажут, кто им заплатил.
Альберт побледнел. Он явно не ожидал такого поворота.
— Ты... ты не посмеешь, — прошипел он.
— А почему нет? — Катя смотрела на него спокойно. — Мне терять нечего. У меня ни денег, ни связей, ни будущего, как твоя мать только что сказала. Зато у меня есть совесть. И есть память о том, как мы с Серёжей пять лет назад по миру пошли из-за тебя. Так что я посмею.
Нина Павловна вдруг рванулась к Кате, пытаясь выхватить флешку. Но Сергей перехватил её руку.
— Руки убрала, — рявкнул он. — Ещё раз тронешь — в полицию сдам за нападение.
— Пусти, быдло! — закричала Нина Павловна, вырываясь. — Это моя флешка! Это в моём доме снимали!
— В вашем? — Катя убрала флешку в карман. — В доме, где живёт моя мать? Которая меня родила и бросила? Интересно, что скажет суд, когда узнает, что ты тридцать лет скрывала материнство, а потом пыталась убить зятя, чтобы завладеть квартирой?
— Я тебя убью! — заорала Нина Павловна и рванулась к Кате с такой силой, что Сергей не удержал.
Она вцепилась Кате в волосы, и женщины сцепились прямо в коридоре. Лена закричала. Альберт бросился разнимать, но Сергей перехватил его.
— Стоять! — рявкнул он. — Ещё шаг — и я тебя вырублю.
Медсёстры повыскакивали из своих комнат, кто-то побежал за врачом. Катя и Нина Павловна катались по полу, и Катя, несмотря на шок, чувствовала только одно: эту женщину она ненавидит сейчас так, как никого в жизни.
Вдруг дверь палаты, за которой всё это время было тихо, распахнулась. На пороге стояла Тамара, та самая сиделка. Лицо у неё было белое как мел.
— Прекратите! — закричала она. — Прекратите сейчас же! Ему плохо! Врача!
Катя отпустила Нину Павловну, вскочила. В палату уже бежали врачи, медсёстры с капельницами, с аппаратурой. Суета, крики, топот.
Катя рванула за ними, но её не пустили.
— Нельзя! Ждите здесь! — гаркнула медсестра и захлопнула дверь перед её носом.
В коридоре воцарилась тишина. Нина Павловна поднялась с пола, поправила растрёпанные волосы, одёрнула пальто. Альберт стоял у стены, тяжело дыша. Лена плакала, прижимаясь к Сергею. Катя замерла у двери, прижав к груди армейскую сумку.
Минута тянулась за минутой. Из палаты доносились приглушённые голоса, звон инструментов, писк аппаратуры.
Потом всё стихло.
Дверь открылась. Вышел тот самый пожилой врач в очках. Посмотрел на них устало, снял очки, протёр их.
— Я просил тишины, — сказал он тихо. — Я просил не волновать больного. Вы не послушали.
— Что с ним? — выдохнула Катя.
Врач помолчал, надел очки обратно.
— Сердце не выдержало. Мы сделали всё, что могли. Соболезную.
Катя покачнулась. Сергей подхватил её под руку. Лена зарыдала в голос, сползая по стене.
Нина Павловна стояла, не двигаясь. Лицо у неё было каменное.
— Это вы, — сказала Катя, глядя на неё. — Вы его убили. Вы довели его до инфаркта своими склоками, своими интригами, своей жадностью.
— Я? — Нина Павловна усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Это ты припёрлась со своими бумажками. Ты начала этот балаган. Без тебя он бы ещё жил.
— Без меня? — Катя шагнула к ней. — Ты его заперла здесь, как в клетке. Ты не давала нам видеться. Ты врала, что он от нас отказался. Если бы не сиделка, он бы умер в одиночестве, думая, что мы его бросили. И ты смеешь говорить, что я виновата?
Врач поднял руку:
— Женщины, прекратите. Здесь больница, а не базар. Вам всем лучше уйти. Оформлением займётся морг. Завтра сможете забрать тело.
Он развернулся и ушёл.
Альберт вдруг ожил. Подошёл к матери, взял её за локоть.
— Мам, поехали. Здесь делать нечего.
— Подожди, — Нина Павловна стряхнула его руку. — Ключи от квартиры. Они у него были?
— Какие ключи? — не поняла Катя.
— От квартиры, — повторила Нина Павловна. — У него в тумбочке должны быть. Я имею право.
— Ты имеешь право? — Катя засмеялась, но смех вышел горьким. — Ты только что мужа похоронила, а ты уже квартиру делишь.
— Молчи, — отрезала Нина Павловна. — Не твоего ума дело. Я законная жена. Мне по закону положена доля.
— Положена? — Катя достала из сумки видеокассету (флешку) и пожелтевшее свидетельство. — А вот это ты видела? Это видео, где папа рассказывает, как ты его шантажировала. И это свидетельство, доказывающее, что ты моя мать, которая меня бросила. Думаешь, суд это проигнорирует?
Нина Павловна побледнела ещё сильнее.
— Ты... ты не посмеешь...
— Посмею, — твёрдо сказала Катя. — Завтра же пойду в полицию. И в суд. И всем расскажу, какая ты заботливая жена и мать. А пока... пока убирайтесь отсюда. Оба.
Она показала рукой в сторону лифта.
Альберт дёрнулся было, но мать остановила его.
— Поехали, — сказала она тихо. — Мы ещё встретимся.
Они ушли. Каблуки Нины Павловны простучали по коридору и затихли в лифте.
Катя стояла, глядя на закрытую дверь палаты, за которой остался её отец. Лена плакала на плече у Сергея. Подошла Тамара, несмело тронула Катю за рукав.
— Простите меня, — сказала она тихо. — Если бы я не дала телефон, может, он бы...
— Не говорите глупостей, — Катя обернулась к ней. — Вы сделали правильно. Вы дали ему возможность попрощаться. Спасибо вам.
Она достала из кошелька несколько купюр, протянула Тамаре.
— Вот, возьмите. Это вам за работу. Вы её честно отработали.
— Что вы, не надо, — Тамара отшатнулась. — Я не за деньги.
— Я знаю. Но возьмите. Вы помогли моей семье. Вы рисковали. Это меньшее, что я могу сделать.
Тамара взяла деньги, спрятала в карман.
— Если что, звоните, — сказала она. — Я всегда помогу.
Она ушла. Катя, Сергей и Лена остались одни в пустом больничном коридоре.
Катя подошла к двери палаты, прижалась лбом к холодному стеклу. За стеклом было темно. Только горел ночник над кроватью, но кровать была пуста.
— Папа, — прошептала Катя. — Прости меня. Я не успела. Я не успела тебе сказать, что ты самый лучший отец на свете.
Сергей подошёл, обнял её за плечи.
— Он знал, Кать. Он знал, что ты его любишь. Он сам тебя вырастил. Он всё знал.
Катя кивнула, но слёзы текли сами, и остановить их было невозможно.
Лена подошла, прижалась к сестре с другой стороны. И так они стояли втроём в пустом коридоре, и никто не мешал им прощаться с тем, кто ушёл навсегда.
Похороны назначили на субботу. Три дня до этого превратились для Кати в один сплошной, тягучий кошмар. Нужно было ехать в морг, договариваться с ритуальным агентством, искать место на кладбище, заказывать поминки. Лена почти всё время плакала и мало чем могла помочь. Сергей брал отгулы на работе и мотался с Катей по инстанциям.
Нина Павловна не объявлялась. После той сцены в больнице она словно провалилась сквозь землю. Катя даже не знала, радоваться этому или злиться. С одной стороны, не видеть её было легче. С другой — тишина пугала. Такие люди, как Нина, просто так не исчезают. Они ждут момента, чтобы ударить снова.
В четверг Катя поехала в полицию. Взяла с собой флешку, копии документов, свидетельство о рождении. Сидела в коридоре два часа, пока её принял молодой следователь с уставшим лицом.
Он выслушал, просмотрел бумаги, включил видео на ноутбуке, сделал бесстрастное лицо.
— Гражданка Соколова, — сказал он, когда видео закончилось. — Вы понимаете, что это заявление очень серьёзное? Если информация подтвердится, вашей мачехе и её сыну грозит уголовная ответственность. Шантаж, угрозы убийством, организация нападения, причинение тяжкого вреда здоровью — это статья, надолго.
— Понимаю, — ответила Катя. — Я готова подтвердить всё, что сказано на видео. И мой муж тоже готов дать показания. У него до сих пор справки есть из больницы пятилетней давности.
Следователь кивнул, сделал пометки в деле.
— Хорошо. Мы проведём проверку. Вызовем вас, когда потребуется. Флешку пока оставьте у себя, но сделайте копию и принесите нам. И вот это, — он кивнул на свидетельство о рождении. — Это отдельная история. Если хотите, можете подать иск об установлении факта родства. Но это уже не к нам, это в суд.
— Я подам, — твёрдо сказала Катя. — Обязательно подам.
Из полиции она вышла с ощущением, что сделала первый шаг. Маленький, но важный.
В пятницу вечером они с Леной и Сергеем сидели на кухне у Кати, обсуждали завтрашние похороны. Лена размешивала сахар в остывшем чае и смотрела в одну точку.
— Кать, — спросила она вдруг. — А она придёт?
— Кто? — не поняла Катя.
— Нина. На похороны.
Катя помолчала. Этот вопрос и её мучил.
— Не знаю, Лен. По закону она жена. Имеет право. Но после всего... Не знаю.
— А если придёт? Что делать будем?
— Провожать папу будем, — жёстко сказала Катя. — А на неё плевать. Если начнёт скандалить — выведем. Я Серёжу попрошу.
Сергей кивнул.
— Не волнуйтесь. Разберёмся.
Вечером позвонила Тамара. Голос у неё был взволнованный.
— Катерина Васильевна, это Тамара, сиделка. Извините, что беспокою.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна. Что случилось?
— Я это... узнать хотела. Как вы? И похороны когда?
— Завтра в одиннадцать. На Северном кладбище.
— Можно я приду? — спросила Тамара несмело. — Я Василия Петровича хоть и недолго знала, но человек он был хороший. Жалко его.
— Приходите, конечно, — Катя даже обрадовалась. — Мы будем рады. Вы для нас теперь не чужая.
— Спасибо, — Тамара вздохнула. — Я приду. И вот ещё что... Вы там с Ниной Павловной поосторожнее. Она вчера звонила мне, ругалась, грозилась. Говорила, что я ещё пожалею. Я не боюсь, у меня муж есть, защитит. Но вы берегитесь.
— Спасибо за предупреждение, — Катя сжала трубку крепче. — Мы будем осторожны.
Отключилась, посмотрела на Сергея.
— Нина активизировалась. Тамаре звонила, грозила.
— Пусть только сунется, — Сергей сжал кулаки. — Я ей быстро объясню, кто есть кто.
Утро субботы выдалось серым и ветреным. Низкие облака ползли над городом, моросил мелкий дождь. Катя оделась во всё чёрное, помогла Лене, и они поехали в ритуальный зал.
Народу собралось немного. Соседи по дому, где раньше жил Василий Петрович, несколько дальних родственников, какие-то старики, друзья ещё с работы. Катя смотрела на них и думала, как мало осталось у отца близких людей. Жизнь прошла, а в конце — горстка стариков и две дочери.
Гроб стоял в центре зала, заваленный цветами. Лицо у отца было спокойное, даже умиротворённое. Катя подошла, поправила венчик на лбу, поцеловала в холодный лоб.
— Прости, пап, — прошептала она. — Прости, что не уберегла.
Лена стояла рядом и беззвучно плакала, уткнувшись в плечо Кати. Сергей держался чуть поодаль, готовый в любой момент подойти.
Началось отпевание. Священник читал монотонно, кадил ладаном. Катя слушала и не слышала, все слова пролетали мимо. Она смотрела на отца и вспоминала детство: как он учил её кататься на велосипеде, как носил на плечах, как покупал мороженое, когда она болела. Как потом, когда она выросла, звонил каждый вечер и спрашивал: «Дочка, как ты? Может, помочь чем?»
А она редко просила помощи. Всё сама. И теперь корит себя, что мало была рядом, мало говорила, мало обнимала.
Дверь в ритуальный зал открылась. Вошли двое. Нина Павловна и Альберт.
Нина была в чёрном платье, с чёрной шляпкой и вуалью. Альберт — в строгом костюме, с постным лицом. Они прошли к гробу, встали с другой стороны, напротив Кати.
В зале повисла напряжённая тишина. Соседи зашептались. Кто-то кашлянул. Священник на мгновение запнулся, но продолжил читать.
Катя смотрела на Нину и чувствовала, как внутри закипает злость. Эта женщина стояла здесь, изображала скорбь, хотя именно она довела отца до могилы. Катя сжала кулаки, но заставила себя молчать. Не здесь. Не сейчас.
Нина подошла к гробу первой. Постояла, глядя на мужа. Потом перекрестилась, наклонилась, будто хотела поцеловать. Катя шагнула вперёд.
— Не трогай его, — сказала она тихо, но так, что услышали все.
Нина выпрямилась, посмотрела на неё с вызовом.
— Ты мне указывать будешь? Я жена. Имею право проститься.
— Ты имеешь право? — голос Кати дрогнул. — Ты его убила. Ты довела его до инфаркта своими склоками. И теперь ты здесь стоишь, изображаешь вдову?
— Катя, — Сергей подошёл, взял её за локоть. — Не надо. Не здесь.
— Пусти, — Катя вырвала руку. — Я хочу, чтобы все знали. Чтобы все слышали. Эта женщина, — она ткнула пальцем в Нину, — шантажировала моего отца. Она заставила его подписать дарственную на квартиру на своего сынка. Она наняла людей, чтобы избили моего мужа. У меня есть доказательства. Я в полицию заявление подала. И я добьюсь, чтобы её посадили.
В зале поднялся шум. Люди заговорили, зашептались. Кто-то ахнул. Нина Павловна побледнела, но не дрогнула.
— Бред, — сказала она громко. — Старая дева истерит. Никаких доказательств у неё нет. А дарственная законная. И квартира моему сыну по праву принадлежит.
— По праву? — Катя засмеялась. — По какому такому праву? Ты меня родила и бросила в роддоме. Тридцать лет делала вид, что я тебе чужая. И после этого ты говоришь о праве?
Новая волна шума прокатилась по залу. Соседи ахнули. Лена закрыла лицо руками.
Нина Павловна пошатнулась, будто её ударили. Альберт шагнул вперёд, загораживая мать.
— Заткнись, — рявкнул он на Катю. — Никто тебе не поверит. Ты просто хочешь хапнуть чужое.
— Чужое? — Катя шагнула к нему. — Это ты здесь чужой. Ты маменькин сынок, который всю жизнь чужим горбом жить привык. А я дочь. И я имею право на всё, что моему отцу принадлежало.
Священник поднял руку:
— Люди добрые, опомнитесь! Здесь дом Божий, здесь усопший лежит. Прекратите склоку!
Но его уже никто не слушал. Альберт схватил Катю за руку, дёрнул на себя. Сергей мгновенно оказался рядом, оттолкнул Альберта.
— Руки убрал, козёл!
Альберт покачнулся, но устоял. Глаза его налились кровью.
— Ты кто такой, чтобы меня толкать? Да я тебя...
Он не договорил. Дверь снова открылась, и в зал вошли двое мужчин в форме. Полицейские.
— Прекратить немедленно! — гаркнул один из них. — Что за базар?
Все замерли. Полицейские подошли к Нине Павловне.
— Гражданка Соколова Нина Павловна?
— Я, — голос у Нины дрогнул.
— Вы задержаны по подозрению в организации нападения и причинении тяжкого вреда здоровью. Пройдёмте с нами.
— Что? — Нина побелела. — Это ошибка! Я никого не...
— Пройдёмте, — перебил полицейский. — В отделении разберёмся. И вы, — он повернулся к Альберту, — гражданин Соколов? Вам тоже придётся проехать с нами для дачи показаний.
Альберт дёрнулся, хотел что-то сказать, но полицейский жестом остановил его.
— Без разговоров. На выход.
Нина Павловна смотрела на Катю с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними заискрил.
— Это ты, — прошипела она. — Это ты всё подстроила.
— Я? — Катя покачала головой. — Нет, Нина. Это ты сама подстроила. Всю жизнь. А теперь получай по заслугам.
Полицейские вывели Нину и Альберта из зала. Дверь закрылась. В зале повисла мёртвая тишина. Люди смотрели на Катю кто с сочувствием, кто с испугом, кто с любопытством.
Катя повернулась к гробу. Опустилась на колени, прижалась лбом к холодному дереву.
— Папа, — прошептала она. — Ты слышишь? Я сделала это. Я добилась справедливости. Спи спокойно.
Лена подошла, обняла её. Священник вздохнул и продолжил отпевание, будто ничего и не случилось.
Через час гроб заколотили. Катя, Лена и Сергей ехали на кладбище в чёрном автобусе, глядя в окно на серый дождь. Сзади ехали остальные, тихо переговариваясь. Тема Нины и скандала была главной, но Кате было всё равно. Она сделала то, что должна была.
На кладбище было сыро и ветрено. Могильщики уже ждали. Опустили гроб, засыпали землёй. Катя бросила горсть, за ней Лена, за ней Сергей. Потом подходили другие.
Когда почти все разошлись, Катя увидела Тамару. Сиделка стояла в стороне, в старом чёрном пальто, с мокрым от дождя лицом. Подошла, положила на свежий холмик маленький букетик гвоздик.
— Царствие небесное, — сказала она тихо. — Хороший человек был. Жалко.
— Спасибо, что пришли, — Катя обняла её. — Вы настоящий друг.
Тамара кивнула и ушла, растворилась в серой дождевой пелене.
Катя стояла у могилы, пока не замёрзла окончательно. Сергей подошёл, накинул ей на плечи свою куртку.
— Поехали, Кать. Замёрзнешь.
— Сейчас, — она постояла ещё минуту. — Пап, я к тебе ещё приду. Ты прости меня за всё. И спасибо тебе за жизнь. За любовь. За то, что ты у меня был.
Она повернулась и пошла к машине. Лена ждала в салоне, грела руки дыханием.
Поминки решили делать в маленьком кафе неподалёку. Человек двадцать собрались за длинным столом, поминали, говорили хорошие слова. Катя почти не ела, только пила чай и слушала.
Под вечер, когда все разошлись, она сидела на кухне у Сергея и смотрела в окно. За окном темнело, зажигались фонари. Лена уехала к себе, сказала, что устала и хочет побыть одна.
Сергей сел рядом, обнял.
— Ты как?
— Устала, — призналась Катя. — Очень устала. Но внутри... знаешь, такое чувство, будто камень с души упал. Я сделала всё, что могла.
— Ты молодец, — Сергей поцеловал её в висок. — Я горжусь тобой.
— А что дальше? — спросила Катя. — Суд, полиция, разбирательства. Это надолго.
— Ничего, справимся. Мы вместе.
Катя кивнула и прижалась к нему. Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Катерина Васильевна? — голос женский, незнакомый. — Это из следственного комитета. Хочу сообщить, что сегодня при попытке задержания гражданин Соколов Альберт оказал сопротивление. В результате инцидента он получил травму, доставлен в больницу. Состояние тяжёлое.
Катя замерла.
— Что значит — тяжёлое? Что случилось?
— Проводились следственные действия. Гражданин Соколов попытался скрыться, выпрыгнул из окна. Сломал позвоночник. Врачи борются за его жизнь.
Катя опустила телефон. Сергей смотрел на неё вопросительно.
— Что там?
— Альберт в больнице. Прыгнул из окна, когда его задерживали. Позвоночник сломал.
Сергей присвистнул.
— Ничего себе. А Нина?
— Про Нину ничего не сказали.
Катя сидела, сжимая телефон. В голове крутилась одна мысль: поделом. Но тут же другая: человек всё-таки, мать его жалко будет, если что.
— Не думай об этом сейчас, — сказал Сергей. — Завтра новый день. Всё узнаем.
Катя кивнула, но думать об этом не перестала.
На следующий день она позвонила в полицию сама. Узнала, что Нина Павловна даёт показания, валит всё на сына, говорит, что не знала о нападении на Сергея, что Альберт сам всё организовал. Альберт в реанимации, врачи не дают прогнозов.
Катя положила трубку и долго смотрела в стену. Мать предаёт сына, чтобы спасти себя. До чего же циничный мир.
Она встала, оделась и поехала к отцу на могилу. Положила свежие цветы, постояла молча.
— Пап, — сказала она тихо. — Там такое творится... Ты не представляешь. Но ты не волнуйся, я справлюсь. Я сильная. Ты меня такой воспитал.
С неба снова начал моросить дождь. Катя подняла воротник и пошла к выходу с кладбища. Впереди был суд, разбирательства, возможно, годы тяжб. Но теперь она знала точно: она выстоит. Ради отца. Ради себя. Ради правды.
Прошло три месяца.
Зима в том году выдалась снежная и холодная. Катя часто приезжала на кладбище, расчищала дорожку к отцовской могиле, поправляла цветы под снегом. Лена ездила реже — тяжело ей было, каждый раз в истерику ударялась. Катя не осуждала. Каждый справляется как может.
Сергей всё это время был рядом. Поддерживал, помогал, ругал, когда Катя совсем себя не жалела. Работу свою он не бросил, но вечера проводил с ней, и это спасало.
Дело Нины Павловны и Альберта двигалось медленно, как и положено в нашей системе. Следователи работали, запрашивали документы, допрашивали свидетелей. Катю вызывали трижды. Каждый раз она приносила новые бумаги, новые справки, напоминала о себе.
Альберт выжил. Позвоночник сломал в двух местах, врачи собрали, но ходить он теперь мог только с трудом, с палочкой, и то недолго. Из больницы его выписали через месяц и сразу отправили под подписку о невыезде. Жил он у матери, в той самой квартире, из-за которой весь сыр-бор разгорелся.
Нина Павловна после ареста сильно сдала. Катя видела её один раз в коридоре суда, когда носила очередную справку. Нина шла в наручниках, в сопровождении конвоя, и Катя её сначала не узнала. Лицо осунувшееся, серое, волосы некрашеные, седина пробилась. Глаза потухшие. Увидела Катю, остановилась на мгновение, хотела что-то сказать, но конвой подтолкнул, и её увели.
Катя тогда долго стояла в коридоре и думала: а что она чувствует? Ненависть? Злорадство? Жалость? Ничего не чувствовала. Пустота внутри. И это пустота была хуже любой злости.
В конце января Кате позвонили из суда и сказали, что назначено первое заседание по делу о признании дарственной недействительной. Катя собрала все документы, видео, свидетельство о рождении, и поехала.
Заседание было закрытым, но Катю пустили как заинтересованное лицо. Альберт сидел в зале, сгорбившись, опираясь на палочку. Рядом с ним адвокат, молодой, самоуверенный, в дорогом костюме. Нины Павловны не было — её держали в СИЗО, на процессе по дарственной она была не нужна.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, выслушала стороны, изучила документы, задала несколько вопросов. Адвокат Альберта настаивал, что дарственная законна, подписана добровольно, а видео — это бред больного человека. Катя предъявила флешку, попросила включить.
В зале суда, под приглушённый свет, зазвучал голос отца. Тот самый, родной, чуть хрипловатый, который Катя помнила с детства. Он рассказывал про угрозы, про шантаж, про то, как боялся за дочерей. К концу видео в зале стояла тишина, даже адвокат притих.
Судья сняла очки, посмотрела на Альберта.
— Гражданин Соколов, вы подтверждаете, что узнаёте на видео вашего отчима?
— Это не отчим, — буркнул Альберт. — Это муж матери. И видео могло быть снято под диктовку. Он был невменяем.
— У нас есть медицинские справки, — вставила Катя. — Что на момент съёмки он был в здравом уме и твёрдой памяти. И есть показания соседей, что вы с матерью часто оказывали на него давление.
Судья кивнула.
— Спасибо, гражданка Соколова. Мы изучим все материалы. Заседание откладывается до получения дополнительных экспертиз.
Катя вышла из здания суда и глубоко вдохнула морозный воздух. Сергей ждал её на улице, курил, пряча руки в карманы.
— Ну как?
— Отложили, — Катя пожала плечами. — Экспертизы нужны.
— Долго ещё?
— Кто знает. Но я не отступлю.
Сергей обнял её, и они пошли к машине.
В феврале умер Альберт. Сердце не выдержало. После травмы позвоночника у него начались осложнения, тромб оторвался, скорая не успела. Кате позвонил следователь и сообщил эту новость.
— Вам, наверное, всё равно, — сказал он. — Но для полноты картины сообщаю.
Катя положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Альберт был врагом. Он organised нападение на Сергея, он шантажировал отца, он хотел отнять квартиру. Но он был человеком. И он умер. Молодым ещё, сорока пяти лет.
Она позвонила Лене.
— Слышала?
— Про Альберта? Слышала. Кать, мне его не жалко.
— Мне тоже, — честно сказала Катя. — Но странно как-то. Вроде враг, а всё равно человек.
— Он не человек был, Кать. Он зверь. Туда ему и дорога.
Катя не стала спорить. Может, Лена и права.
Через неделю после смерти Альберта Кате позвонила Тамара. Голос у неё был странный, взволнованный.
— Катерина Васильевна, вы меня извините, что беспокою. Но я тут вещи свои забирала из той квартиры, где с Василием Петровичем сидела. Ну, где он лежал сначала, до больницы. Я ж у них дома пару дней дежурила, пока его не увезли. Вещи кое-какие оставались.
— Да, Тамара Ивановна, я помню. И что?
— А то. Я под матрасом, где он лежал, конверт нашла. Старый такой, пожелтевший. А на нём написано: «Кате, моей дочери». И ещё бумаги какие-то. Я не вскрывала, сразу вам звоню.
У Кати перехватило дыхание.
— Где вы? Я приеду.
— Да я дома. Вы записывайте адрес.
Катя записала и через час уже стояла на пороге маленькой квартирки Тамары в хрущёвке на окраине. Тамара встретила её, провела на кухню, достала конверт.
Конверт был старый, мятый, с пятнами. Надпись отцовским почерком: «Кате, моей дочери. Вскрыть лично».
Катя взяла конверт, руки дрожали.
— Спасибо вам, Тамара Ивановна. Вы даже не представляете, как это важно.
— Да ладно, — Тамара махнула рукой. — Я ж понимаю. Садитесь, чайку попейте. А я пока выйду, не буду мешать.
Она ушла в комнату, прикрыв дверь. Катя осталась одна на кухне. Разорвала конверт.
Внутри лежало несколько листов, исписанных отцовским почерком, и ещё одно свидетельство о рождении. Катя развернула первое письмо.
«Доченька Катя.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Или я совсем плох и не могу сказать сам. Я долго думал, писать или нет. Боялся, что сделаю тебе больно. Но не написать — ещё хуже. Ты должна знать правду. Всю правду.
Про Нину я тебе на видео рассказал. Про то, что она твоя мать, ты уже знаешь, наверное. Если нет — в конверте свидетельство. Она от тебя отказалась, когда ты родилась. Я тебя удочерил и никогда не жалел. Ты моя дочь, и точка.
Но есть ещё одна тайна. Самая страшная. Я носил её в себе тридцать лет и уношу с собой.
Нина не просто бросила тебя. Она хотела тебя убить.
Когда ты родилась, она была в роддоме одна. Я приехать не мог, работал в рейсе. Она родила и сразу сказала врачам: заберите, я не буду забирать. А через день пришла ко мне и сказала: «Ребёнок мёртвый родился. Не выжил. Похоронили». Я чуть с ума не сошёл. А через месяц мне звонок из детдома: приезжайте, оформляйте опеку над девочкой, от которой мать отказалась. Я приехал, увидел тебя и всё понял. Она врала. Ты была жива.
Я пошёл к Нине. Она сначала отпиралась, потом призналась. Сказала, что испугалась, что одна с ребёнком не справится, что лучше тебе в детдоме, чем с ней. А я закричал: как ты могла? И она тогда сказала страшное: «А если б я тебе правду сказала, ты б меня бросил и с ней остался. А я так хотела, чтобы ты мой был. Только мой».
Я тогда хотел в милицию заявить. А она пригрозила, что скажет всем, будто это я тебя изнасиловал, что она, мол, докажет. Времена были такие, что могли и поверить. Я испугался. За себя, за тебя. И смолчал.
Мы поженились. Я думал, так будет лучше для всех. Она клялась, что будет любить тебя как родную. Не любила. Всю жизнь ненавидела. А я терпел, потому что боялся, что если уйду, она тебя всё-таки убьёт или в детдом сдаст. У неё связи были, деньги.
Прости меня, дочка. Я слабак. Я не защитил тебя тогда. Не дал тебе настоящей матери. Но я любил тебя. Всегда любил. Ты моя кровь, хоть и не по рождению. Ты моя душа.
Если когда-нибудь будешь судиться с Ниной, покажи это письмо. Оно, может, поможет. Хотя кому я вру. Ничего оно не поможет. Но ты знай: ты не отказница. Ты желанная. Ты нужная. Ты моя.
Прощай, доченька. Живи долго и счастливо. И не поминай лихом.
Твой папа».
Катя дочитала письмо и сидела не двигаясь. Слёзы текли по щекам, капали на бумагу, расплывая чернила. Она не замечала.
Вошла Тамара, увидела её, всплеснула руками.
— Ой, батюшки! Катерина Васильевна, да что с вами? Воды дать?
Катя покачала головой, вытерла слёзы рукавом.
— Ничего. Всё хорошо. Просто папа... папа письмо написал.
— Царствие ему небесное, — перекрестилась Тамара. — Хороший человек был.
— Хороший, — кивнула Катя. — Самый хороший.
Она сложила письмо обратно в конверт, спрятала в сумку. Встала.
— Спасибо вам, Тамара Ивановна. Вы мне не просто помогли. Вы мне жизнь, можно сказать, спасли.
— Да что вы, что вы, — замахала руками Тамара. — Я ж ничего такого. Просто конверт нашла.
— Это самое главное. Я ваш должник навеки.
Катя обняла её и ушла.
На улице мороз щипал щёки, но Катя не чувствовала холода. Она шла по заснеженной улице и думала об отце. О том, сколько он вынес. О том, как любил её, как боялся за неё, как терпел эту женщину тридцать лет, только чтобы спасти дочь.
И о Нине. О женщине, которая родила её и хотела убить. Которая врала, изворачивалась, шантажировала. Которая сейчас сидит в СИЗО и, наверное, ненавидит весь мир.
Чувства не было. Ни злости, ни жалости, ни ненависти. Только усталость и пустота.
Через месяц суд признал дарственную недействительной. Квартира отца отошла Кате и Лене в равных долях, как наследство по закону. Суд учёл показания, видео, письмо и медицинские экспертизы, подтвердившие, что в момент подписания дарственной Василий Петрович находился под психологическим давлением.
Дело Нины Павловны выделили в отдельное производство. Ей грозило до десяти лет лишения свободы за организацию нападения, шантаж и угрозу убийством. Катю вызывали на процесс, но она отказалась. Сказала следователю: «Мне больше нечего ей сказать. Пусть суд решает».
В марте Нину Павловну приговорили к семи годам колонии общего режима. Катя узнала об этом из новостей. Сидела на кухне, пила чай, и смотрела, как по телевизору мелькают кадры зала суда. Нина в клетке, постаревшая, сгорбленная, в казённой одежде. Смотрит в пол.
Катя выключила телевизор и подошла к окну. Там, за окном, таял снег, звенела капель, солнце светило по-весеннему ярко.
— Пап, — сказала она тихо. — Мы победили. Справедливость восторжествовала. Ты слышишь?
В комнату вошёл Сергей, обнял её со спины.
— С кем разговариваешь?
— С папой. Рассказываю, что у нас новости.
— А, — Сергей поцеловал её в макушку. — Правильно. Пусть знает.
Они стояли у окна и смотрели на весну. Впереди была жизнь. Долгая, разная, иногда трудная, но своя. Честная. Без лжи, без шантажа, без страха.
Катя достала телефон, набрала Лену.
— Лен, привет. Ты новости видела?
— Видела, — голос Лены был усталый. — Семь лет дали.
— Да. Слушай, я тут подумала. Давай в воскресенье к папе съездим? Весна началась, уберёмся на могилке.
— Давай, — Лена всхлипнула. — Кать, я по нему так скучаю...
— Я знаю, Лен. Я тоже. Но он теперь с нами. Всегда. Письмо вот написал. Я тебе потом дам почитать.
— Написал? Какое письмо?
— При встрече расскажу. Всё, давай. В воскресенье встретимся.
Катя отключилась и посмотрела на Сергея.
— Спасибо тебе, — сказала она. — Что ты всё это время был со мной.
— Глупая, — Сергей улыбнулся. — А с кем же мне ещё быть?
Она прижалась к нему и закрыла глаза. Впервые за долгие месяцы ей стало спокойно.
В воскресенье они втроём — Катя, Лена и Сергей — приехали на кладбище. Снег почти сошёл, земля была мокрая, но уже пробивалась первая травка. Убрали прошлогодние листья, поправили оградку, поставили свежие цветы.
Катя достала из сумки письмо, перечитала про себя. Потом положила руку на холодный камень памятника.
— Пап, спасибо тебе. За всё. За жизнь. За любовь. За правду. Мы теперь будем жить дальше. За тебя в том числе. Ты нас прости, если что не так. Мы старались.
Лена плакала, стоя в стороне. Сергей обнял Катю за плечи.
Они постояли ещё немного и пошли к выходу. У ворот Катя обернулась. Солнце пробивалось сквозь голые ветки деревьев, и казалось, что там, среди могил, кто-то стоит и смотрит им вслед. Тёплый, родной, любимый.
— Прощай, папа, — прошептала Катя. — Спи спокойно.
И они ушли в новую жизнь. Без обид, без ненависти, без прошлого. Только с памятью о том, кто был для них всем.