Знаете, есть поговорка: "Лучший подарок — это подарок, сделанный авторский подарок". А я бы добавила: "Худший подарок — это подарок, сделанный руками свекрови, особенно если она обижена на то, что вы съехали от неё в собственную квартиру".
Но обо всём по порядку.
Мы с Димой ждали этого переезда пять лет. ПЯТЬ ЛЕТ! Жили с его мамой, Тамарой Ивановной, в двушке, где каждый угол был пропитан её мнением, её правилами, её запахом валерьянки и пирожков. Я любила её. Честно. Как умела. Но когда тебе тридцать, а тебя каждый вечер спрашивают: "А ты уверена, что хочешь есть после шести?" — хочется взять билет на Луну без обратного билета.
И вот свершилось! Мы купили свою квартиру. Маленькую, ипотечную, на седьмом этаже, с видом на соседскую стену, но НАШУ. Я прыгала по пустым комнатам, как пятилетняя, Димка улыбался, а Тамара Ивановна... Тамара Ивановна стояла в дверях с таким лицом, будто мы уезжаем не за двадцать километров, а в Австралию навсегда.
—Ну что ж,, сказала она, поджав губы,, живите сами. Я вам мешать не буду. Но на новоселье подарок я всё-таки приготовила. Чтоб помнили мать.
Подарок свекрови на новоселье
Она протянула огромную коробку, перевязанную бантом. Коробка была тяжёлой. Я открыла — и ахнула.
Там стоял сервиз. Фарфоровый, нежно-голубой, с золотым ободком и какими-то вензелями. Шесть чашек, шесть блюдец, заварник, молочник и сахарница. Антиквариат, я такие в музеях видела. Дорогущий, наверное.
— Это ещё моей бабушки, — сказала Тамара Ивановна с лёгким поклоном. — Семейная реликвия. Я берегла для особого случая. Вот, думаю, пора передать молодым. Чай будете пить — меня вспоминать.
У меня аж слёзы прослезились. Неужели она приняла? Неужели всё не зря? Мы обнялись, Тамара Ивановна всхлипнула, Димка прослезился. Идиллия.
Сервиз мы поставили на самое почётное место — в сервант, за стекло. Он смотрелся шикарно. Как в кино про аристократов.
Первая неделя в новой квартире была раем. Мы спали до одиннадцати, ходили голышом по коридору, ели в постели и занимались любовью на кухонном столе. Ну, вы понимаете — эйфория.
А потом начались странности.
Странные совпадения в разговорах
Звонит мне Тамара Ивановна на восьмой день.
—Катенька,, голос такой елейный,, как у вас дела? Не ссоритесь?
— Всё хорошо, Тамара Ивановна, — отвечаю.
— А чего это вы в пятницу вечером так громко разговаривали? — спрашивает она. — Я мимо проходила, слышала будто крики?
Я замерла. В пятницу вечером... мы с Димой действительно поругались. Из-за дурацких штор. Я хотела синие, он — бежевые. Покричали, конечно, но через пять минут помирились. Но откуда она знает? Она живёт в другом конце города!
— Вы... мимо проходили? — переспросила я. — Здесь, у нас?
— Ай, ну да, — замялась она. — Забыла сказать, у меня подруга рядом живёт, я к ней иногда захаживаю. Ну, пока, целую.
Я положила трубку и задумалась. Подруга? Какая подруга? Рядом с нами только хрущёвки и промзона.
Через пару дней новая порция.
—Димочка,, звонит она сыну,, а чего это вы в воскресенье с утра такие весёлые? Соседи жалуются.
Дима потом рассказал мне, краснея до корней волос.
— Она спросила, почему мы "ойкали" всё утро. Сказала, что стены тонкие и соседи всё слышат.
— Какие соседи, Дим?! — зашипела я., У нас справа, бабушка глухая, слева— квартира продаётся уже полгода пустая!
— А снизу?
— Снизу алкаш, он в отключке до вечера!
Мы переглянулись. Стало не по себе.
Дальше — больше. Тамара Ивановна начала комментировать события, о которых никто не мог знать. Я купила новые туфли — она позвонила и сказала: "Катя, ну зачем тебе красные, они же не практичные". Мы решили в выходные поехать за город — она звонит: "Только оденьтесь теплее, там ветер". Мы поссорились из-за денег — она примчалась "поддерживать" через час.
— Мам, откуда ты знаешь? — спросил Дима прямым текстом.
— Так сердце материнское, — ответила она, глядя куда-то в сторону серванта. — Всё чувствую.
И тут я заметила. Её взгляд. Она смотрела НА СЕРВИЗ. На голубые чашечки за стеклом. С каким-то странным, удовлетворённым выражением.
— Тамара Ивановна, чай будете? — спросила я, проследив за её взглядом.
— Нет-нет, — отмахнулась она. — Я свой дома попью. А вы пейте, пейте. Сервиз должен работать.
Работать? Какое странное слово для посуды.
Разбитая чашка и тайна внутри
В тот вечер я решила проверить. Просто так, для очистки совести. Достала одну чашку, покрутила в руках. Обычный фарфор. Красивый. Тяжёлый. Поставила на стол. Ничего подозрительного.
А через два дня случилось то, что перевернуло всё.
Дима мыл посуду.Чашка, та самая, из сервиза, выскользнула из рук и грохнулась на кафельный пол. Звон, осколки, мат.
— Чёрт! — Дима нагнулся собирать. — Мама же убьёт, это ж антиквариат...
Я прибежала на кухню. Мы вместе собирали осколки, и тут Дима замер.
— Кать... — сказал он странным голосом. — Глянь-ка сюда.
Я нагнулась. В его руке лежало донышко чашки. Обычное такое донышко... если не считать, что внутри него была запаяна микросхема. Провода, крошечный чип, и что-то похожее на объектив. Микроскопический, размером со спичечную головку.
— Это что? — прошептала я.
— Это... камера? — Дима побледнел. — И микрофон, наверное.
Мы, как два идиота, уставились на эту микросхему. Потом перевели взгляд на сервант. Там стояли ещё пять чашек, заварник, молочник, сахарница...
— Твою ж мать, — выдохнул Дима.
Я медленно подошла к серванту. Достала другую чашку. Перевернула. Вгляделась в донышко. Там, в слое фарфора, едва просвечивали контуры электронной начинки. Заварник? То же самое. Сахарница? Бинго.
Весь сервиз был нашпигован техникой. Камеры, микрофоны, возможно, даже передатчики. Мы жили в реалити, продюсером которого была моя свекровь.
— Она нас видела? — спросила я, чувствуя, как краснею. — Всё это время?
— И слышала, — добавил Дима мрачно. — Каждое слово.
Мы сели на пол посреди осколков и разложили перед собой "доказательства". Микросхемы, проводки, чипы. Красивая голубая чашка, превратившаяся в улику.
— Что будем делать? — спросила я.
Вариантов было несколько.
Варианты действий:
Пойти к ней и устроить скандал.
Вызвать полицию и заявить о вторжении в частную жизнь.
Выкинуть сервиз к чёртовой матери и забыть.
Молча страдать дальше.
Но Дима, посмотрев на меня, вдруг улыбнулся. Странно так, хитро.
— А давай... подыграем? — предложил он.
— В смысле?
— Она же хочет знать, что у нас происходит? Пусть знает. Только то, что мы ей покажем.
И тут до меня дошло. Гениально. Просто, как всё гениальное.
План мести свекрови
Мы собрали осколки, заклеили разбитую чашку суперклеем (микросхема чудом уцелела) и поставили её обратно в сервант. Сервиз продолжил "работать". А мы начали играть.
Первый акт.
Сидим вечером на кухне, пьём чай из "особенных" чашек. Я говорю громко, отчётливо:
— Дим, ты представляешь, какая Тамара Ивановна замечательная? Такой сервиз подарила! Мы должны её отблагодарить.
—Да,, подхватывает Дима,, надо бы ей путёвку купить. В санаторий. Она же заслужила отдых.
— О, точно! — хлопаю я в ладоши. — Я уже присмотрела один вариант. В Верхоянске. Говорят, замечательный санаторий "Бодрость". С минеральными водами и грязелечением.
Дима давится чаем, но держится.
— А где это?
— В Якутии. Зимой там до минус пятидесяти бывает, но для здоровья очень полезно. Экстремальное закаливание. И недорого, всего 200 тысяч рублей. Мы как раз накопим за полгода.
Мы синхронно смотрим в сторону серванта. Камера, ты слышишь? Записывай, дорогая.
Второй акт. Через неделю.
Сцена: спальня. Мы с Димой лежим в кровати, но не делаем ничего предосудительного. Просто разговариваем. Громко.
— Дима, мне кажется, или твоя мама похудела?
— Да, я тоже заметил. Наверное, переживает за нас.
— Бедная. Надо её чаще навещать. И вообще, давай пригласим её пожить у нас? Ну, хотя бы на месяц?
— Отличная идея! Пусть командует, как раньше. Я так соскучился по её борщу.
Пауза. Я добавляю шёпотом, но так, чтобы микрофон поймал:
— И по её нравоучениям... приятно, когда она говорит, что я неправильно бельё складываю.
Дима давится смехом в подушку.
Третий акт. правды.
Проходит месяц. Мы ведём себя как примерные дети. Обсуждаем при сервизе только хорошее: как мы любим маму, как хотим ей помочь, как мечтаем отправить её в шикарный санаторий (название "Верхоянск" звучит , как планируем сделать ей сюрприз и купить путёвку на полгода.
Звонит Тамара Ивановна. Голос у неё... странный. Как будто она не выспалась.
—Димочка,, говорит она,, а вы там как? Всё хорошо?
— Всё отлично, мам. Мы тут про санаторий думаем. Тебе же нужен отдых?
— Да какой отдых! — встревает она. — Я здорова! Не надо мне никакого санатория! Тем в Якутии!
— Но это же забота, мам. Мы хотим как лучше.
— Лучше — это когда дети рядом, а не в Якутию отправляют! — голос у неё срывается. — Я вообще не понимаю, зачем вы в такую даль собрались меня отправлять?!
— Мы же тебя любим, — мурлычу я в трубку, подмигивая Диме.
— Любите — так дома сидите! — рявкает она и бросает трубку.
Мы с Димой падаем на диван и ржём в голосину. Полчаса. До слёз. До коликов.
Она прокололась. Она не должна была знать про Верхоянск, потому что мы это обсуждали ТОЛЬКО дома. В кругу семьи. Вернее, в кругу сервиза.
Семейный ужин с продолжением
Через неделю мы пригласили Тамару Ивановну в гости. Накрыли стол, достали сервиз (весь, кроме разбитой чашки — её мы поставили сзади, чтоб не светить трещиной). Сидим, пьём чай. Я смотрю на свекровь и едва сдерживаю улыбку.
— Тамара Ивановна, а вы чайку ещё? — спрашиваю ласково.
— Налей, — буркает она.
Я беру заварник, наливаю. И "случайно" роняю на пол салфетку. Нагибаюсь, чтобы поднять, и заодно заглядываю под сервант. Там, за ножкой, я заранее прилепила записку. На ней крупно: "Мы всё знаем про камеры. Спасибо за заботу. Спектакль окончен. Любим тебя. Катя и Дима".
Я выпрямляюсь, сажусь на место. Тамара Ивановна допивает чай, ставит чашку на блюдце. И тут её взгляд падает на пол. Она замирает. Вглядывается. Бледнеет. Краснеет. Снова бледнеет.
— Катя... — начинает она.
— Да, Тамара Ивановна?
Она смотрит на меня, на Диму, на сервиз. Долгая пауза. Потом медленно переводит взгляд на записку под сервантом. И до неё доходит. ВСЁ доходит.
— Вы... вы знали? — шепчет она.
— С того дня, как разбилась чашка, — киваю я. — Но мы решили не скандалить. А просто... поиграть. Понравилось?
— Верхоянск... — выдыхает она. — Это вы специально?
— Ага, — ухмыляется Дима. — Чтобы ты поняла, что подслушивать нехорошо. Особенно когда дети любят друг друга и хотят жить отдельно.
Тамара Ивановна закрывает лицо руками. Я думала, она расплачется или разозлится. Но она... засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом взахлёб.
— Ох, дура старая! — хохочет она. — Думала, умнее всех! А меня же собственные дети переиграли!
Мы сидим и смотрим на неё. Сквозь смех у неё текут слёзы.
—Простите,, говорит она, Я просто... я так боялась вас потерять. Думала, если не буду знать, что у вас происходит, вы от меня совсем отдалитесь. Глупая. Простите.
— Мам, — Дима встаёт, подходит к ней, обнимает. — Мы тебя никуда не денем. Мы же семья. Но семья — это когда доверяют. А не когда подглядывают.
— Я поняла, — кивает она. — Всё поняла. Сервиз этот... выбросьте к чёрту. Я вам новый куплю. Обычный.
— Не надо, — говорю я. — Оставим. Как напоминание. И как... семейная реликвия. Только теперь мы будем знать, что в каждой чашке — немножечко твоей любви. Странной, да. Но любви.
Тамара Ивановна смотрит на меня, и в её глазах я вижу уважение. Впервые за пять лет.
Чем всё закончилось?
Сервиз стоит на том же месте. Мы им не пользуемся, но и не выкидываем. Иногда, когда у нас хорошее настроение, мы подходим к нему и говорим что-нибудь смешное, адресованное свекрови. Типа: "А не отправить ли нам Тамару Ивановну в круиз на Северный полюс?" или "Как думаешь, маме понравятся носки с оленями?"
Она, конечно, больше не подслушивает. Но мы знаем, что она всё ещё хочет хочет знать о нашей жизни. Поэтому теперь мы сами ей рассказываем. Без камер. Просто по телефону. Или в гости ходим.
Что изменилось:
Доверие. Оно появилось. Через скандал, через смех, через идиотскую ситуацию — но появилось.
Границы. Тамара Ивановна поняла, что наша личная жизнь — это наша личная жизнь.
Юмор. Теперь это наша семейная фишка. Мы подкалываем друг друга "жучками" и "камерами".
Сервиз. Он стал символом. Странным, но тёплым.
Мы с Димой. Сплотились. Такое приключение нас сблизило больше, чем пять лет совместной жизни.
На днях Тамара Ивановна пришла в гости с тортом.
— Это вам, — сказала она. — Без жучков. Честное пионерское.
Мы посмеялись и сели пить чай. Из обычных кружек. А сервиз стоял в серванте и поблёскивал голубыми боками. Как памятник нашей семейной дипломатии.
Знаете, иногда лучший способ решить проблему — не орать и не бить посуду. А просто... переиграть. Особенно если у этой посуды есть уши.
Спасибо, что дочитали до конца, мои дорогие шпионы!
Любите своих родных. Даже если они немного того... с камерами. Главное — найти способ донести до них правду так, чтобы никто не пострадал. Ну, кроме самолюбия.