Я работаю лесником двенадцать лет. Участок у меня в Костромской области, сорок квадратных километров леса. Ель, сосна, немного берёзы. Два озера, три ручья, одна грунтовая дорога, которую весной и осенью размывает так, что даже на уазике не проедешь. Ближайшая деревня, Сосновка, в четырнадцати километрах. Там магазин, почта и двадцать шесть жителей.
Работа моя в основном состоит из ходьбы. Я хожу по лесу и смотрю. Звучит просто, но за день набирается пятнадцать-двадцать километров. Я слежу за состоянием деревьев, отмечаю больные и поваленные, проверяю, нет ли незаконных вырубок, слежу за противопожарной обстановкой. Два раза в год делаю обход всех кварталов с подробным отчётом. Квартал, если кто не знает, это такой размеченный участок леса, обычно квадратный, примерно километр на километр.
Всего у меня сорок два квартала. Тридцать семь из них я знаю так хорошо, что могу пройти с закрытыми глазами. Четыре квартала на северо-востоке, это заболоченная низина, туда я хожу реже, только когда подсыхает. А один квартал, тридцать седьмой, долгое время оставался для меня загадкой.
Квартал 37 расположен в самом дальнем углу моего участка, за оврагом и густым ельником. Формально я туда заходил, делал отметки, но всегда по краю, по просеке. Внутрь, вглубь, не углублялся. Не потому что боялся, а просто не было необходимости. Лес там старый, нетронутый, вырубок никогда не было. Туда даже браконьеры не забирались, слишком далеко от дорог.
Но прошлой весной случилось кое-что, из-за чего я наконец зашёл в самую середину тридцать седьмого квартала. И нашёл там то, чего совсем не ожидал.
В апреле мне позвонил начальник лесничества, Виктор Сергеевич. Сказал, что к нам приезжает биолог из Москвы. Какой-то научный проект, что-то связанное с мониторингом лесных экосистем. Просил меня показать участок и помочь, если понадобится.
Биолога звали Нина. Женщина лет тридцати пяти, в очках, с большим рюкзаком и GPS-навигатором, который стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Приехала на арендованном внедорожнике, одна. Я встретил её на кордоне, показал, где можно остановиться.
Она объяснила, что занимается исследованием старовозрастных лесов. Это леса, где деревья растут больше ста пятидесяти-двухсот лет и где не было серьёзного вмешательства человека. В европейской части России таких почти не осталось.
«По спутниковым снимкам, - сказала Нина, - у вас на участке есть область, которая похожа на старовозрастной массив. Вот здесь.» Она показала на карте. Это был квартал 37.
На следующее утро мы пошли туда. Путь неблизкий, часа три в одну сторону. Нина шла хорошо, видно было, что не первый раз в лесу. Рюкзак у неё был тяжёлый, я предложил помочь, но она отказалась.
По дороге она рассказывала про свой проект. Я слушал и постепенно начинал понимать, почему это важно. Старовозрастные леса, оказывается, это не просто старые деревья. Это целые системы, которые формировались столетиями. Там живут виды, которых нет в обычном, более молодом лесу. Грибы, лишайники, насекомые, птицы. Всё связано: определённый мох растёт только на деревьях определённого возраста, определённый жук живёт только в этом мхе, определённая птица питается только этим жуком. Убери одно звено, и цепочка рассыплется.
«В Европе такие леса наперечёт, - говорила Нина. - Их охраняют как памятники. А в России они ещё есть, но никто толком не знает, где именно и сколько их осталось.»
Мы перешли овраг по поваленной ели и зашли в тридцать седьмой квартал. И я сразу почувствовал разницу. Обычно я хожу по лесу и вижу его как набор параметров: порода, возраст, состояние, есть ли повреждения. Профессиональный взгляд. А тут я вдруг увидел что-то другое.
Деревья были огромные. Ели такой толщины, что я не мог обхватить ствол руками. Некоторые стояли, некоторые лежали, и на лежащих росли новые деревья, прямо из трухлявого ствола. Мох покрывал всё: землю, камни, корни, стволы. Свет проходил через кроны зеленоватый, приглушённый. Тишина была особенная, не пустая, а полная, наполненная мелкими звуками: капли, шорохи, где-то далеко дятел.
Нина остановилась, сняла рюкзак и медленно огляделась. Потом присела и потрогала мох на поваленном стволе.
«Вы знаете, что это?» - спросила она.
«Лес», - сказал я, потому что не знал, что ещё сказать.
Она улыбнулась. «Это неоплихея, редкий вид мха. Она растёт только на валежнике, которому больше пятидесяти лет. А вот это», - она показала на бледно-зелёные нити, свисающие с ветвей, - «уснея длиннейшая. Лишайник-индикатор. Он живёт только в лесах с чистым воздухом и стабильным микроклиматом. Если этот лишайник есть, значит, экосистема не нарушена.»
Мы провели в тридцать седьмом квартале весь день. Нина брала образцы, фотографировала, записывала координаты. Я ходил рядом и смотрел. Она показывала мне вещи, мимо которых я ходил двенадцать лет, не замечая. Дупла, в которых живут мохноногие сычи. Грибы на стволах, которые оказались не просто грибами, а редкими видами, занесёнными в региональную Красную книгу. Следы когтей на коре, это куница, и не просто куница, а лесная, которая в этих местах считалась почти исчезнувшей.
Под вечер мы нашли дерево, которое Нина долго измеряла. Ель, ствол в обхвате почти три метра. Она достала специальный бурав, тонкий и длинный, как большая игла, и аккуратно взяла пробу древесины. Вытащила тонкий цилиндрик, посмотрела через лупу и посчитала кольца.
«Этому дереву около трёхсот лет, - сказала она. - Оно начало расти примерно при Петре Первом.»
Я стоял и смотрел на эту ель. Триста лет. Когда оно проклюнулось из семечка, здесь не было ни дороги, ни Сосновки, ни лесничества. Не было даже Костромской губернии. А ель росла. Пережила войны, революции, всё на свете. И никто про неё не знал, кроме сычей и куниц.
Нина приезжала ещё четыре раза за тот сезон. Каждый раз мы ходили в тридцать седьмой квартал, и каждый раз она находила что-то новое. Один раз мы наткнулись на поляну с черемшой, которая, по её словам, была реликтовой, то есть росла здесь тысячи лет, ещё с тех времён, когда климат был другим. В другой раз нашли следы рыси, и Нина поставила фотоловушку. Через месяц на снимках оказалась не только рысь, но и рысёнок.
К концу лета Нина собрала достаточно данных, чтобы написать заключение. Квартал 37 был официально описан как старовозрастной лесной массив с высокой природоохранной ценностью. Она подала документы на присвоение статуса особо защитного участка. Это значит, что здесь нельзя рубить, нельзя строить, нельзя ничего менять. Лес остаётся как есть.
Звучит как победа, и, в общем, так и есть. Но для меня главным было не это.
Главным было то, что я двенадцать лет ходил мимо и не видел. Я знал свой лес как территорию, как участок на карте с номерами кварталов. Я считал деревья, записывал кубометры, отмечал повреждения. Но я не понимал, что именно я охраняю. Не брёвна, не площадь, а живую систему, где всё зацеплено друг за друга, где каждый мох, каждый гриб, каждый жук на своём месте.
Нина прислала мне потом свою статью, напечатанную в научном журнале. Я прочитал её три раза. Половину терминов не понял, но в разделе благодарностей было написано: «Автор выражает признательность леснику Дмитрию Ковалёву за помощь в полевых работах и глубокое знание территории.»
Глубокое знание территории. Мне стало и приятно, и стыдно одновременно. Потому что по-настоящему узнавать свою территорию я начал только в тот год.
С тех пор я хожу в тридцать седьмой квартал регулярно. Купил определитель растений, определитель лишайников и маленький бинокль. Завёл отдельную тетрадь, записываю наблюдения. Фотоловушку Нина оставила мне, и каждый месяц я снимаю с неё снимки и отправляю ей. Рысь приходит регулярно. Рысёнок вырос, теперь ходит отдельно.
Мужики в Сосновке иногда спрашивают, чего я туда зачастил, в тот дальний угол. Я отвечаю: «Работа.» Не вру. Просто теперь моя работа стала немного больше, чем раньше.
А недавно случилась вещь, от которой я не спал целую ночь. Нина написала, что хочет подать заявку на расширение исследования. Обследовать соседние кварталы, тридцать пятый, тридцать шестой и тридцать восьмой, потому что, по её словам, старовозрастной массив может быть значительно больше, чем один квартал.
Если она окажется права, это будет один из крупнейших нетронутых лесов в Костромской области.
А я всё это время ходил по краю и думал, что это просто ёлки.
Следующей весной Нина приедет снова. Я уже прошёлся по тридцать пятому и тридцать шестому кварталам. Деревья там тоже старые. Уснея на ветвях есть. Мох на валежнике есть. Следы куницы видел дважды.
Записал всё в тетрадь. Координаты, описания, фотографии. Теперь жду весну.
Двенадцать лет я охранял этот лес. А оказалось, он всё это время хранил себя сам. Мне просто нужно было это заметить.