Я смотрела, как свекровь расстилает на полке новые простыни — белые, с вышитыми васильками по краю. Купила специально к нашему приезду, наверное. Баня уже протопилась, пар валил из приоткрытой двери, а в предбаннике пахло берёзовым веником и чем-то ещё — может, травяным отваром.
— Ну что, девочки, раздеваемся? — Валентина Сергеевна сбросила халат и осталась в одном купальнике. — Вместе попаримся, по-семейному.
Я замерла с пакетом полотенец в руках.
— Нет, — сказала я тихо. — Купаться с вами в бане я не стану.
Свекровь обернулась так резко, будто я её ударила.
— Что-что?
— Я отдельно, — повторила я, уже громче. — Простите.
Наташа, жена старшего сына, виновато улыбнулась и пожала плечами:
— Да ладно, Лен, чего ты... Мы же все свои.
Вот именно поэтому я и не хотела. Потому что «свои» означало, что через пять минут начнётся разговор о том, что я слишком худая, что надо рожать второго, пока не поздно, что у Наташи после двоих детей фигура — огонь, а я что-то заморилась совсем. И ещё обязательно вспомнят, как я в прошлый раз отказалась от пирога с капустой, потому что не ем дрожжевое на ночь.
— Я просто... привыкла одна, — попыталась объяснить я.
Валентина Сергеевна натянуто улыбнулась:
— Ну-ну. Конечно. Городские привычки.
Она произнесла «городские» так, будто это было ругательство.
Я взяла свои вещи и прошла в соседнюю комнату — маленькую, холодную, где муж обычно переодевался. Закрыла дверь на крючок и прислонилась к стене. Руки дрожали.
За стеной послышался голос Наташи:
— Да не обращай внимания. Молодая ещё, стесняется.
— В двадцать восемь лет стесняться свекрови, — фыркнула Валентина Сергеевна. — Я в её годы троих выкормила и на чужих людей в общей бане не оглядывалась.
Я стояла и слушала, как они переговариваются, плещут водой, смеются над чем-то. Потом хлопнула дверь в парилку, и стало тихо.
Села на лавку. Достала телефон — сети не было, конечно. В окно виднелся край огорода, кусты смородины, покосившийся забор. Красиво, наверное. Если смотреть не слишком пристально.
Через двадцать минут они вышли — распаренные, розовые, довольные. Валентина Сергеевна кинула мне короткий взгляд — мол, ну что, довольна? — и прошла в дом. Наташа задержалась, обмоталась полотенцем.
— Зря ты так, — сказала она негромко. — Обиделась ведь.
— Я никого не хотела обидеть.
— Ну да. — Наташа поправила мокрые волосы. — Только она теперь неделю будет это пережёвывать. Скажет Сергею, Сергей — Максиму, и пойдёт по кругу.
Максим — мой муж. Средний сын. Тот, который всегда пытается всех примирить и в итоге не защищает никого.
— Пусть пережёвывает, — сказала я и пожалела сразу же, потому что прозвучало это грубее, чем я хотела.
Наташа вздохнула и ушла.
Я разделась, быстро сполоснулась из ковша — вода была обжигающе горячая — и завернулась в халат. В парилку не пошла. Просто посидела в тишине, глядя на угли в печи. Они медленно угасали, и с каждым выдохом становилось всё холоднее.
Когда вернулась в дом, все уже сидели за столом. Валентина Сергеевна резала пирог — тот самый, с капустой. Максим поднял на меня глаза и виновато улыбнулся. Я знала этот взгляд: сейчас он попросит меня не раздувать, сделать вид, что ничего не было.
— Ну что, попарилась? — спросил свёкор, Николай Петрович. Он всегда старался сгладить острые углы.
— Нет, — ответила я честно. — Не люблю баню.
Валентина Сергеевна звонко поставила чайник на стол.
— Не любит. Вот и приехала в деревню, где кроме бани и делать-то нечего.
— Мам, — начал Максим.
— Что «мам»? Я что-то не то сказала?
Я взяла кусок пирога, хотя есть совсем не хотелось. Жевала и думала о том, что завтра утром мы уедем. Ещё два часа в машине, ещё несколько дежурных фраз, а потом — тишина нашей квартиры, где никто не спрашивает, почему я не хочу раздеваться при чужих людях.
Даже если эти люди — семья.
— Лена странная какая-то стала, — сказала Наташа, обращаясь к Максиму, будто меня тут не было. — Раньше вроде попроще была.
— Она и сейчас нормальная, — пробурчал Максим, но голос его звучал неуверенно.
Я посмотрела на него. Он отвёл взгляд.
Вечером, когда мы остались вдвоём в комнате на втором этаже, он сел на край кровати и долго молчал. Потом сказал:
— Ну нельзя было как-то помягче?
— Мягче — это как? Раздеться и пойти с ними?
— Ну... объяснить нормально. Ты же видела, мама расстроилась.
— А я не расстроилась, по-твоему?
Он потёр лицо ладонями.
— Лен, это один раз в год. Ну приехали, ну побыли. Зачем создавать проблемы на ровном месте?
— Я не создавала. Я просто сказала «нет».
— Вот именно, — он повысил голос. — Сказала «нет» и всё. Без объяснений. Как будто мы тут враги какие-то.
Я легла на кровать, отвернулась к стене. Слушала, как он ходит по комнате, потом выходит, тихо прикрывая дверь. Спустилась к родителям, наверное. Будет сидеть на кухне, пить чай и кивать, пока мать объясняет ему, какая я неблагодарная.
Утром собирались в тишине. Валентина Сергеевна сунула нам пакет с пирогами и банкой варенья, сказала «приезжайте ещё» так, будто надеялась на обратное. Максим всю дорогу смотрел в окно.
Я думала о том, что, может быть, надо было согласиться. Ну что мне стоило? Час в бане, немного неловкости — и все были бы довольны.
Но потом вспомнила лицо свекрови — то, как она смотрела на меня, когда я отказалась. Не удивлённо. Не обиженно. А торжествующе. Будто я наконец подтвердила то, что она обо мне всегда думала: чужая, гордая, не наша.
И поняла, что даже если бы я пошла в ту баню, ничего бы не изменилось. Потому что дело было не в бане.
Максим молчал до самой Москвы. Когда въехали в город, он наконец сказал:
— В следующий раз, может, сама не поедешь? Если тебе так тяжело.
Я посмотрела на него.
— Может, и не поеду.
Он кивнул, будто я сказала то, что он хотел услышать.
А я подумала: вот и всё. Вот так тихо и буднично что-то ломается. Без скандалов, без хлопка дверью. Просто одна фраза — «может, и не поеду» — и оба понимают, что дальше будет только хуже.
Мы поднялись в квартиру. Максим включил телевизор, я пошла разбирать сумки. На дне оказалась та самая простыня с васильками — свекровь, видимо, подложила. Я долго держала её в руках, потом аккуратно сложила и убрала в шкаф.
Может быть, когда-нибудь пригодится.
А может — нет.