Я зашла к соседке Клавдии Ивановне за застала такое, что ноги сами остановились в дверях.
Внук её, Костя, стоял посреди кухни — двадцатидвухлетний, в кроссовках за три тысячи и рваных джинсах — и кричал. Не говорил, не просил, а именно кричал, и голос у него срывался:
— Давай пятьдесят тысяч! Мне надо сегодня! Ты слышишь — сегодня!
Клавдия Ивановна стояла у плиты и тряслась. Руки её сцепились на переднике, и она мяла этот передник, мяла, не замечая. Глаза были мокрые, но она не плакала — просто стояла и смотрела на внука, и в этом взгляде было что-то такое, от чего мне стало не по себе.
— Костенька, — говорила она, — да где ж я тебе такие деньги возьму, у меня пенсия...
— Пенсия у неё! — он перебил её, не дав договорить. — Ты целый год копишь на похороны свои, вот и отдай! Не помрёшь же прямо сейчас!
Я не выдержала.
— Добрый день, — сказала я громко.
Костя обернулся. Увидел меня, чуть сбавил тон, но взгляд остался тем же — дёрганым, злым.
— Здрасте, — бросил он и снова повернулся к бабке. — Ба, я жду.
— Клавдия Ивановна, — сказала я, — вы просили соль одолжить, я принесла.
Это была ложь. Она ничего не просила. Но Клавдия Ивановна посмотрела на меня и в глазах у неё мелькнуло что-то — не то облегчение, не то просьба.
— Спасибо, Тань, — сказала она тихо. — Заходи.
Я зашла, поставила солонку на стол. Костя смотрел на меня с плохо скрытым раздражением.
— Ба, потом поговорим, — сказал он, явно намекая, что я лишняя.
— Ничего, Кость, я не тороплюсь, — ответила я и села на табуретку.
Он ещё потоптался, потом взял со стола телефон и вышел в комнату. Хлопнул дверью — не сильно, но обозначил.
Клавдия Ивановна медленно опустилась на стул. Я видела, как у неё дрожат руки.
— Что случилось? — спросила я тихо.
— Да долг у него, — сказала она и махнула рукой. — Наигрался.
— Во что наигрался?
Она помолчала, потом вздохнула.
— Ставки эти. Спортивные. Он мне месяц назад говорил, что выиграл много. Я ещё порадовалась, дура старая. А теперь, выходит, проиграл. И должен кому-то.
— Кому должен?
— Не говорит. Говорит, что серьёзные люди, что если не отдаст сегодня — беда будет.
Я смотрела на неё. Клавдия Ивановна жила одна уже восемь лет — муж умер, дочь в другом городе. Костя был сыном этой дочери, приехал к бабушке два года назад учиться, да так и застрял — из института отчислили, работать не шёл, жил у неё на всём готовом.
— Сколько у вас есть на книжке? — спросила я.
— Шестьдесят три, — сказала она. — Это за восемь лет откладывала. По чуть-чуть.
— На похороны, как он сказал.
— На похороны, — кивнула она без обиды. — Не хочу, чтоб дочке в долги лезть потом. Она и так одна детей поднимает.
Из комнаты снова вышел Костя. Встал у дверей.
— Ба, тётя Таня сейчас уйдёт, и мы договорим.
— Я не собираюсь уходить, — сказала я.
Он посмотрел на меня с откровенной неприязнью.
— Это семейный разговор.
— Я слышу.
— Ну и чего вы слышите? Вам-то что?
— Мне то, что твоя бабушка трясётся, а ты на неё кричишь.
— Я не кричу.
— Костя, я только что зашла и слышала, как ты кричишь. Давай не будем.
Он прислонился к дверному косяку, скрестил руки. Сделал вид, что ему всё равно, но желваки на скулах ходили.
— Ба, мне реально сегодня надо. Ты понимаешь? Сегодня. Они сказали — до восьми вечера.
— Кто они? — спросила я.
— Не ваше дело.
— Твои кредиторы?
Он промолчал.
— Из какой конторы? Из официальной или так, частники?
— Я сказал — не ваше.
— Костя, — сказала я, — если это серьёзные люди, как ты говоришь, то пятьдесят тысяч их не удовлетворят. Это так не работает.
Что-то в его лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть.
— Первый взнос, — буркнул он. — Чтобы неделю дали.
— А потом ещё пятьдесят? И ещё?
Он не ответил.
Клавдия Ивановна сидела и смотрела на внука. Я не понимала, как она держится. На её месте я бы уже давно или заплакала, или выставила его. А она сидела и смотрела.
— Сколько ты им должен всего? — спросила она.
— Ба, не важно.
— Сколько, Костя?
Пауза.
— Двести, — сказал он тихо.
Клавдия Ивановна закрыла глаза. Потом открыла.
— Откуда двести?
— Играл. Думал отыграться. Не вышло.
— Долго играл?
— Полгода.
Она кивнула — медленно, как будто каждое его слово было камнем, который она складывала в стопку.
— А работать не пробовал? — спросила я.
Костя зыркнул на меня.
— Тут все против меня, да?
— Я против тебя не настроена, — ответила я. — Я против того, что ты делаешь.
— А что я делаю? Прошу у бабушки в долг!
— Ты кричишь на пожилого человека и требуешь деньги, которые она копила годами. Это не просьба.
Он замолчал. Посмотрел на бабку, потом в окно, потом снова на меня.
— Тётя Таня, я верну. Честно. Я найду работу, всё верну.
— Ты это и раньше говорил, — сказала Клавдия Ивановна тихо.
Он опустил голову.
— Ба, ну я же внук твой. Неужели бросишь?
— Я тебя не бросаю. Я говорю, что у меня нет таких денег.
— Есть. Ты сама сказала — шестьдесят три на книжке.
— Откуда ты знаешь, что она сказала? — спросила я. — Ты в комнате был.
Он промолчал. И в этом молчании стало ясно — он слышал. Стоял под дверью и слышал.
Клавдия Ивановна тоже это поняла. Она не сказала ничего, только посмотрела на внука иначе — и в этом взгляде что-то изменилось.
— Костя, — сказала она, — ты у меня с детства любимый был. Больше всех.
— Ба, я знаю.
— Помолчи. Дай скажу. Ты маленький был — сладу нет, шустрый такой, всё время что-нибудь придумывал. Дед тебя обожал. Говорил: этот далеко пойдёт. — Она помолчала. — Далеко пошёл.
— Ба, не надо.
— Я не плачу, не бойся. Я говорю тебе — я тебя люблю. Но денег этих я тебе не дам.
Костя выпрямился.
— Почему?
— Потому что не деньги тебе нужны. Ты думаешь — дам я тебе, отдашь ты долг, и всё закончится. Не закончится. Ты через месяц снова сядешь играть.
— Не сяду.
— Сядешь. Я не со зла говорю — ты сам остановиться не можешь, я вижу. Ты пришёл — глаза бегают, руки не на месте. Ты не из-за долга такой. Ты потому что тебя тянет обратно, а ты сам боишься.
В кухне стало тихо. Костя смотрел на бабушку.
— Не тянет, — сказал он, но неуверенно.
— Тянет, Костенька. Я жизнь прожила, я не слепая.
Я сидела и молчала. Это был уже не мой разговор — что-то происходило между ними, и встревать было нельзя.
— Мне страшно, — сказал он вдруг.
Голос у него изменился. Стал другим — тем, который я у него сегодня ещё не слышала.
— Они реально придут, ба. Я не выдумываю.
— Кто именно придёт?
— Коллекторы. Я в одну контору влез. Там проценты бешеные. Думал — быстро, на неделю. Растянулось.
— Контора официальная?
— Да.
— Значит, по голове бить не будут, — сказала я. — Пугать — будут. Звонить — будут. Это неприятно, но не смертельно.
Он посмотрел на меня.
— Откуда вы знаете?
— Работаю в банке, Кость. Уже двадцать лет.
Он помолчал.
— И что делать?
— С коллекторами — есть способы. Есть закон о коллекторской деятельности. Они не могут звонить после двадцати двух, не могут угрожать. Можно написать заявление, чтобы общались только письменно. Это ненадолго останавливает.
— Долг-то никуда не денется.
— Долг не денется. Но время появится.
Клавдия Ивановна встала, подошла к плите, поставила чайник. Руки у неё уже не дрожали.
— Садись, — сказала она Косте.
Он помедлил, потом сел. Первый раз за всё время сел — до этого стоял, как на пружинах.
— Маме звонил? — спросила Клавдия Ивановна.
— Нет.
— Почему?
— Она скажет "сам виноват" и трубку бросит.
— Не бросит.
— Ба, ты маму не знаешь.
— Это ты свою маму не знаешь, — сказала она спокойно. — Она строгая, да. Но это ты у неё один.
Он отвернулся к окну. За стеклом был ноябрь — серый, безрадостный, с мокрым снегом на карнизе.
— Я облажался, — сказал он в окно.
— Облажался, — согласилась бабушка. — Бывает.
— Не бывает так.
— Бывает всяко. Главное — что дальше.
Она разлила чай, поставила перед ним кружку. Он взял, подержал в руках.
— Ба, прости, что орал.
— Уже простила.
— Нет, ты скажи — простила?
— Костя, я сказала.
Он кивнул. Потом посмотрел на меня.
— Тётя Таня, вы правда в банке работаете?
— Правда.
— А можете объяснить, как с этой конторой говорить?
— Могу. Принеси договор, посмотрим.
— Он у меня в телефоне, я скачал.
— Давай.
Он протянул телефон. Я нашла документ, прочитала. Контора была мелкая, полулегальная, проценты — грабительские, но в пределах того, что закон к тому времени ещё позволял.
— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Первое: не отвечай на звонки с незнакомых номеров. Второе: напиши им письменное заявление — от руки или в электронном виде — что отказываешься от устного общения и просишь взаимодействовать только через почту. Образец я тебе найду. Третье: выясни точную сумму долга с процентами на сегодняшний день — пусть пришлют официальный расчёт.
— А потом?
— Потом устроишься на работу и будешь гасить. Медленно, но будешь.
— Они не согласятся на медленно.
— Они юридически обязаны принять любую оплату. Пятьсот рублей в месяц — и то обязаны принять.
Он смотрел на меня.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Это невыгодно для них, поэтому они давят. Давление — это их инструмент. Не работа судебных приставов, не полиция, а просто давление. Ты понял?
— Понял, — сказал он медленно.
Клавдия Ивановна сидела и слушала. Вид у неё был другой — не тот, с которым я вошла. Не испуганный.
— Костя, — сказала она, — ты завтра маме позвони.
— Ба.
— Позвони. Сам всё расскажи. Не жди, пока она узнает от меня.
— Она меня убьёт.
— Не убьёт. Побранит — да. Но это её право.
Он помолчал, катая кружку между ладонями.
— Ладно, — сказал он наконец. — Позвоню.
— Вот и хорошо.
Я засобиралась уходить. Встала, взяла солонку.
— Тётя Таня, — позвал Костя, — а образец этого заявления вы можете прямо сейчас дать?
— Могу. Дай бумагу и ручку.
Клавдия Ивановна достала из ящика тетрадный листок. Я написала образец, объяснила, что куда. Костя слушал внимательно — совсем другой, чем тот, который кричал час назад.
Уходя, я столкнулась с Клавдией Ивановной в коридоре. Она шла меня проводить.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что.
— Нет, правда. Если бы вы не зашли — я бы, наверное, дала ему. Не смогла бы устоять.
— Он не плохой, — сказала я.
— Знаю, что не плохой. Оттого и страшнее. Плохого прогнать легко, а своего — как прогонишь.
Я вышла на лестницу. Дверь за мной закрылась.
Стояла и думала о том, что услышала через эту дверь — уже другое. Не крик, не требование. Просто голоса — её и его — негромко, как разговаривают люди, которым надо договориться.
Через три дня я встретила Клавдию Ивановну у почтовых ящиков.
— Костя маме позвонил? — спросила я.
— Позвонил, — кивнула она. — Она сюда едет. В эти выходные.
— Ругаться?
— Разбираться. — Клавдия Ивановна чуть улыбнулась. — Это разные вещи.
— Разные, — согласилась я.
— Работу нашёл. Склад, грузчиком. Говорит — временно. Ну, временно так временно.
— Это хорошо.
— Хорошо, — сказала она и помолчала. — Таня, а ведь я чуть не отдала ему те деньги. Вот стояла и думала — ну и что, ну и проживу без похорон. Люди и без этого обходились.
— Вы правильно не отдали.
— Он смотрел на меня, и у него глаза такие... Он же мой, Таня. Как не дать.
Я смотрела на неё. Маленькая, в стёганом жилете, с авоськой в руке. Восемь лет одна. Восемь лет по чуть-чуть откладывала, чтобы дочери не было лишних забот. А внук пришёл и потребовал — и она стояла и тряслась, и всё равно думала, как бы ему помочь.
— Клавдия Ивановна, — сказала я, — вы не чуть не отдали. Вы не отдали. Это разные вещи.
Она посмотрела на меня, подумала.
— Разные, — согласилась она. — Ты права.
И пошла к лифту с авоськой.