В квартире на пятом этаже пахло лекарствами, перекисью водорода и еще чем-то тяжелым. Елена Петровна, женщина тридцати трех лет, которая за последние месяцы научились поднимать тяжести и менять постельное белье, не поднимая больного, стояла у окна и смотрела на серое небо.
Из комнаты доносилось надсадное дыхание. Ее мужа, Павла, сорока лет, бывшего прораба на стройке, мужика, который когда-то голыми руками гнул арматуру и орал на рабочих так, что стекла дрожали, теперь было не узнать. После первого инсульта его перекосило, но он ходил, хоть и волоча ногу. Сам ел, пытался что-то сказать, мычал и злился. А после второго... После второго он стал похож на большого ребенка, запертого в теле слона.
— Лен... — раздалось мычание из комнаты. — Лен, а Лен?
Голос был тихий, плачущий.
Лена отлепилась от окна и пошла на зов. Паша лежал на кровати. Его огромное, рыхлое тело, которое она с таким трудом переворачивала, чтобы не было пролежней, дрожало. Он смотрел на свои руки, растопырив пальцы, и в глазах его стоял такой ужас, что у Лены сжималось сердце.
— Что, Паш? Что случилось? — она подошла и села рядом. Матрас жалобно скрипнул.
Он поднял на нее глаза. Взгляд был пустой, блуждающий. Он смотрел на неё минуту, две, и Лена видела, как в его голове происходит мучительная работа. Наконец, морщины на лбу чуть разгладились, и он выдохнул с облегчением:
— О, это ты... — Он снова уставился на свои ладони. — А это что? Руки? Мои? — Он пошевелил пальцами, и это зрелище, видимо, его напугало еще больше. Он уронил руки и замотал головой. — Убери. Убери это.
— Паша, это твои руки, — устало сказала Лена. — Ты есть хочешь?
— Хочу, — послушно кивнул он.
Лена встала, прошла на кухню, взяла тарелку с гречкой, которую сварила с утра, и ложку. Вернулась в комнату и протянула ему.
Паша взял ложку. Подержал её в руке, как диковинную вещицу, повертел черенком вниз, черенком вверх. Потом ткнул тупым концом в гречку.
— Ты чего? — не поняла Лена.
— А это зачем? — спросил Паша, глядя на ложку с искренним недоумением. — Штука какая-то...
— Ложка это, Паша. Ею едят.
— А-а-а... — протянул он, но в глазах осталось тупое выражение. Он снова ткнул ложкой, теперь уже черпаком вниз, зачерпнул кашу, но, поднося ко рту, перевернул руку, и каша шлепнулась ему на грудь.
Паша посмотрел на кашу, потом на ложку, потом на Лену. И вдруг его лицо исказилось гримасой животного страха. Он отбросил ложку в стену, закрыл голову руками и закричал, как сирена.
— У-у-у-у! Страшно! Не надо! Не надо это! Лена, Лена, где Лена?!
— Я здесь, Паш, я здесь, — она кинулась к нему, обняла, прижала его голову к своей груди. Он мелко трясся и всхлипывал. Она гладила его по жестким, давно немытым волосам (помыть его целиком — это целая операция, на которую нужен был хотя бы ещё один человек). — Тихо, тихо. Это я, Лена. Всё хорошо. Ничего страшного. Просто каша упала.
Он успокаивался долго, минут двадцать. Лена сидела, не шевелясь, чувствуя, как затекает спина и думала: «Как же я устала. Господи, как же я устала».
Дети, двойняшки девяти лет, уже три месяца жили у матери Лены в Саратове. Отправили, чтобы не видели такого отца. Лена думала, что спасает детей от запаха, от страха в глазах отца, от того, что их жизнь уже не станет прежней. Но без детей квартира стала не домом, а больничной палатой.
Вечером пришел Костя.
Костя был другом Паши, еще с тех старых времен, когда Павел был здоров и они вместе ходили в гараж пить пиво и чинить «Ниву». Костя был младше Паши, подтянутый, молчаливый. Когда случилась беда, именно Костя оказался тем человеком, кто не отвернулся. Он приносил пакеты из магазина, помогал тащить Пашу в ванную, усаживал на специальный стул, мыл его. Делал всё без лишних слов, без брезгливости.
В этот раз он пришел с двумя сумками.
— Здорово, Лен. Паштет как? — спросил он с порога, ставя сумки на пол в прихожей.
— Плохо, — коротко бросила Лена. — Ложку забыл. Просто смотрел на неё и не понимал. Потом психанул.
Костя крякнул, прошел в комнату к Паше. Лена слышала, как он бодро заговорил:
— Ну что, бро, как ты? Смотри, чего я тебе принес. Йогурт с вишней. Будешь?
Паша что-то мычал в ответ. Потом раздался звук открываемой баночки. Костя умел его кормить.
Позже, когда Паша заснул, они сидели на кухне. Костя курил в форточку, Лена пила кофе. За окном было темно, в настенных часах тикал маятник.
— Ты как сама-то? — спросил Костя, не оборачиваясь.
— Нормально, — ответила Лена. Слово вылетело рефлекторно.
— Не ври, — Костя обернулся. Глаза у него были темные, усталые. — Вижу же, что плохо. Скелетом скоро станешь. Вон, круги под глазами.
Лена промолчала. Она чувствовала, как внутри неё, глубоко, начинает подниматься что-то горячее. То ли благодарность, то ли отчаяние, то ли ещё что-то, чему она боялась дать имя.
— Кость, спасибо тебе, — сказала она тихо. — Если б не ты... я бы тут одна с ним... с ума сошла бы. Или просто сдохла.
— Брось, — он махнул рукой. — Пашка мне друг. Как я могу бросить?
Они помолчали. Тикали часы. Из комнаты доносился храп Паши с присвистом.
— А ты? — вдруг спросила Лена. — У тебя как?
— А что у меня? Работа — дом, дом — работа. Жена постоянно пилит. Говорит, что я холодный, как рыба. Что с меня ласки не дождешься. — Костя усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
Лена смотрела на его руки, держащие сигарету. Руки мужские, с мозолями, в ссадинах. И вдруг её прорвало.
— Кость, — зашептала она. — Я не могу больше. Я живая... Мне тридцать три. Я хочу, чтобы меня кто-то обнял. Просто обнял, по-человечески.
Костя долго смотрел на неё. Потом, не говоря ни слова, подошел к ней, обнял сзади, положив руки ей на плечи. Она прижалась щекой к его руке и замерла.
— Оставайся сегодня, — вдруг сказала Лена чужим голосом. — А то если что случится... я одна не справлюсь.
Костя молча кивнул.
Первый раз случился через две недели после того разговора. Паша тогда был относительно стабилен, и Костя остался помогать с уборкой. Они вместе переодели Пашу, искупали его в ванной — это была целая эпопея с воплями Паши, потому что он боялся воды. После того как Павла уложили в кровать, где он тут же отрубился, они с Костей вышли в коридор. Лена была в мокрой футболке и взмокшая, как мышь.
— Фух, — выдохнул Костя, вытирая пот со лба. — Тяжелее мешка с цементом.
— Иди в душ, — сказала Лена. — Я полотенце дам.
Костя зашел в ванную. Лена стояла у двери, слышала шум воды. А потом, когда он вышел, в одних джинсах, мокрый, с каплями на плечах, что-то в ней дрогнула. Она смотрела на него и видела не друга мужа, а мужчину. Здорового, сильного, живого мужчину.
— Кость, — выдохнула она.
Он поднял на неё глаза. Взгляд у него был тяжелый, понимающий. Он шагнул назад.
— Не надо, Лен, — тихо сказал он. — Не надо тебе ещё и это.
Но она сама прижалась к нему. Вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. И он не оттолкнул. Так, в коридоре, у двери в ванную, под храп Паши, всё и случилось в первый раз. Быстро, жадно. А потом они, не сговариваясь, перешли в соседнюю комнату, которая когда-то была детской, а теперь стояла пустая с двумя кроватями, накрытыми покрывалами. Там, на одной из этих кроватей, всё повторилось снова.
Потом Костя лежал на спине, глядя в потолок, а Лена водила пальцем по его груди.
— Ты не думай, я ничего такого не жду, — говорила она. — Просто нужно, чтобы кто-то был рядом.
— Я понимаю, — глухо ответил Костя.
Но через неделю он пришел снова и снова остался. Лена не чувствовала себя ни счастливой, ни виноватой. С Костей она переставала быть сиделкой, а была просто женщиной. Ей было нужно это тепло, эти руки, это забытье, пусть на час.
Костя помогал с Пашей по-прежнему, но в его глазах появилась какая-то настороженность. Лена ловила на себе его взгляды, когда он мыл Пашу или кормил его. Смотрел он на неё по-другому. Не как на жену друга.
— Кость, давай заканчивать с этим, — как-то сказала она ему, когда он одевался после очередной такой встречи. — Неправильно это. У тебя жена, Паша в соседней комнате...
— А что Паша? Он не выздоровеет, ты ему уже женой не будешь, в полном смысле этого слова.
— Не буду, — вздохнула она. — Но хоть совесть мучить не будет.
— Совесть, — усмехнулся Костя. — О совести раньше думать надо было, когда накинулась на меня, как кошка.
Он ушел тогда, психанув. Но через два дня вернулся с сумками, с йогуртом для Паши, с этим своим вечным: «Как вы тут?».
Лена поняла, что он приходит уже не из-за Паши. Он приходил ради неё.
В то утро, когда тест показал две полоски, Лена сидела на унитазе минут двадцать, глядя на маленькую пластиковую штуку в руках. Потом аккуратно завернула её в туалетную бумагу и засунула на самое дно мусорного ведра.
— Господи, — прошептала она. — За что?
За дверью замычал Паша. Начался новый день.
Вечером, когда Костя пришел, она была сама не своя. Кормила Пашу, меняла ему памперс, делала всё на автомате, а сама думала только об одном: «Сказать или нет?».
Пашу уложили, вышли на кухню. Костя достал сигарету.
— Ты чего сегодня как в воду опущенная? — спросил он.
Лена стояла к нему спиной, мыла чашку. Чашка ходила ходуном в её руках.
— Кость, — начала она, и голос её дрогнул. — У меня проблемы.
— Какие проблемы? — он сразу напрягся.
— Я беременна, — она резко обернулась.
Костя замер с сигаретой в руке, не донеся её до рта. Секунд десять они смотрели друг на друга. В его глазах мелькнуло что-то быстрое — испуг? Паника? Злость?
— Чего? — переспросил он тупо.
— Беременна я, говорю. — Лена вытерла руки о джинсы. — От тебя.
Костя медленно положил сигарету в пепельницу. Сел на табуретку, обхватил голову руками. Помолчал. Потом поднял на неё глаза. Взгляд был холодный, чужой.
— Ты что, дура? Как так-то? Ты же не девочка, должна понимать!
— Ах я дура?! — вспыхнула Лена. — А ты кто? Ты когда ко мне в кровать лез, о чем думал?
— Я думал, ты предохраняешься! — рявкнул Костя, вскакивая. — Я думал, у бабы в твоем положении голова на плечах есть!
Из комнаты донесся испуганный крик Паши. Шум, видимо, разбудил его или напугал. Он начал подвывать: «Лена! Лена! Где? Страшно!».
— Твою мать, — выдохнула Лена и бросилась в комнату.
Паша трясся, как в лихорадке. Увидев Лену, он потянул к ней руки, как ребенок.
— Ты здесь! Ты здесь! — залепетал он. — Не уходи. Не надо уходить.
— Я здесь, Паш, я здесь, — Лена обняла его, укачивая. — Это телевизор шумел. Спи, родной, спи.
Она гладила его по голове и слышала, как захлопнулась входная дверь. Костя ушел.
Он не появлялся три дня. Лена сходила с ума. Паша стал совсем неуправляемым — то плакал, то затихал, глядя в стену. Она сама чуть не плакала постоянно. В холодильнике заканчивались продукты, а выйти в магазин было проблемой — Пашу одного не оставишь. На четвертый день она позвонила Косте сама.
— Алло, — сухой, чужой голос.
— Кость, это я. Ты придешь? — спросила она, стараясь говорить беспечно. — У нас молока нет, хлеба нет. Паша без йогурта психовать начинает.
— Лен, — сказал он после долгой паузы. — Я не приду.
— В смысле? — не поняла она.
— В прямом. Я тут подумал... Это всё неправильно было с самого начала. Пашка мой друг, а я у него под боком, как кобель... А ты... ты не виновата, конечно, но мне это всё не нужно.
— Кость, ты о чем? — Лена чувствовала, как земля уходит из-под ног. — А ребенок? Я же беременна от тебя!
— Слушай, — голос его стал жестким. — Это твои проблемы. Сама разбирайся. Я женат, ты не забыла? Мне эта канитель знаешь, как надоела? Таскаться сюда, этого идиота мыть, с тобой...
— Как ты сказал? — перебила Лена. — Идиота?
— А кого? — зло усмехнулся Костя. — Он же овощ. Жалкое зрелище. В нем нет ничего от моего друга. Он уже не человек. В общем, живи как знаешь. Не звони мне больше.
— Костя, — закричала она в трубку, — Костя, подожди! Ты не можешь так просто!
Но в трубке уже звучали короткие гудки.
Лена стояла посреди комнаты с телефоном в руке и в голове крутились обрывки мыслей: «Костя бросил... Ребенок... Паша овощ... Что делать...»
Из комнаты снова послышался шорох. Паша, наверное, проснулся. Она заставила себя пойти к нему
Паша посмотрел на неё внимательно, и в глазах его, впервые за долгие месяцы, Лена увидела что-то человеческое, осмысленное.
— Ты... — начал он медленно, с трудом подбирая слова. — Ты... плакала? Кто-то... обидел?
Лена замерла, сердце пропустило удар. Паша мало говорил, а тут целая фраза, да ещё и по делу.
— Паш, ты... ты как? — осторожно спросила она.
— Плохо, — ответил он. — Голова... шумит. — Он помолчал, потом посмотрел на свои руки. — Ты долго... не шла. Я испугался.
Лена подошла и села рядом. Она взяла мужа за руку.
— Паш, — сказала тихо. — Ты меня прости. Прости меня, дуру.
Но муж уже смотрел на неё привычным тупым взглядом.
И Лена, глядя на этого огромного, беспомощного человека, вдруг поняла одну простую вещь. Тут не из чего выбирать. Выбор уже сделал за неё Костя, когда сбежал.
— Знаешь, Паш, — прошептала она. — Я устала, очень устала. Я столько всего натворила... ты даже не представляешь.
Он, конечно, не ответил. Он уже спал.
Лена высвободила руку, встала и подошла к окну. В стекле отражалась её худая фигура, растрепанные волосы, темные круги под глазами.
— А знаешь что? — сказала она своему отражению. — Я не хочу так больше.
Наутро Лена встала, покормила Пашу завтраком, одела его, включила телевизор. Он смотрел мультики, как ребенок, и иногда улыбался. Она собрала сумку, положила туда документы, вещи, заначку, которую откладывала на черный день.
Подошла к Паше, склонилась над ним.
— Паш, — сказала она твердо. — Слушай меня. Мне надо уехать.
Паша оторвал взгляд от телевизора. В его глазах снова появился страх.
— Не уходи, — попросил он.
— Надо, — сказала Лена. — Я скоро вернусь. А ты пока побудешь один. Ты сможешь?
— Я... не знаю, — прошептал он.
Лена вздохнула. Она подошла к телефону, нашла номер соцработника, который иногда заходил проверять лежачих больных. Набрала.
— Алло, Людмила Ивановна? Здравствуйте, это Лена, жена Павла Соколова. Да, того самого. Людмила Ивановна, у меня к вам просьба огромная. Мне нужно отлучиться на пару часов, срочно. Вы не могли бы зайти к Паше, посидеть с ним? Я заплачу, сколько скажете. Да? Правда? Спасибо вам огромное, спасибо!
Через час пришла соседка с первого этажа, которую Лена попросила присмотреть за Пашей до прихода соцработника. Соседка, баба Марфа, кряхтя, уселась в кресло напротив Паши.
Лена поцеловала Пашу в лоб.
— Я скоро, — наврала она и вышла.
На лестничной площадке она остановилась. Сердце колотилось по бешенному. Она спускалась по ступенькам, и каждый шаг давался с трудом. Во дворе она села в старенькую «Ладу», которая давно не видела мойки, и завела мотор. Машину эту когда-то купил Паша, здоровый и сильный.
Лена выехала со двора и, не глядя в зеркало заднего вида, где в окне пятого этажа маячила фигурка бабы Марфы, нажала на газ. Она ехала не к врачу, а на вокзал. У неё был билет до Саратова. К детям. К матери.
Она везла им новость: мама приехала за ними. Они вернутся домой вместе, но сначала...
Сначала она избавится от беременности и от Паши.
В её сумке, в боковом кармане, лежала визитка пансионата для лежачих больных за городом. Дороговато, но Лена готова платить. А она... она будет навещать его по выходным. Привозить йогурт с вишней.
Когда поезд тронулся, Лена смотрела в окно на серые многоэтажки, которые медленно уплывали назад. Она думала о Паше. Он, скорее всего, ищет её глазами, зовёт... Сердце сжалось, но она заставила себя не плакать.
— Прости, Паш, — прошептала она одними губами. — Я не железная. Я жить хочу.
Поезд набирал ход. За окном замелькали деревья, поля, дачные участки. Лена откинулась на спинку и впервые за много месяцев закрыла глаза, не боясь, что сейчас раздастся надрывный крик: «Лена-а-а!».
Паша теперь был не её проблемой. Он был просто человеком из прошлой жизни, от которого у неё болели руки и ныла душа.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Лена нажала на зеленую кнопку.
— Алло?
— Елена Петровна? — сухой женский голос. — Это из пансионата «Забота» звонят. Вы оставляли заявку на размещение вашего супруга?
Лена глубоко вздохнула.
— Да, оставляла. Скажите, у вас есть свободные места?
— Есть, одноместная палата. Но нужен полный пакет документов и предоплата за три месяца.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я привезу его на днях.
Она отключилась и спрятала телефон. За окном уже стемнело. В отражении стекла она увидела своё лицо. Худое, усталое, но с глазами, в которых больше не было той мертвой пустоты, что раньше. Теперь в них горел решительный огонь.
Поезд мчался в ночь, увозя её от мужа, от любо.вника, от той клетки, в которой она сама себя заперла.