В роддоме Настя лежала и мечтала — о тишине, о том, как вернётся домой и наконец-то выспится. Ну, хотя бы попытается. С младенцем на руках, конечно, но в своей кровати, в своих стенах, где всё знакомо и привычно.
Она не знала, что дома её уже ждёт сюрприз. Причём такой, что младенческие колики покажутся лёгкой разминкой.
— Настенька, солнышко! — Арина Егоровна распахнула дверь. — Ну наконец-то! А я уж заждалась!
Настя замерла на пороге с сумками и спящим Мишуткой. В прихожей на вешалке красовалась чужая дублёнка размером с медведя. А из гостиной доносился голос ведущей "Модного приговора".
— Арина Егоровна? — выдохнула Настя. — Вы... надолго?
— Да что ты, милая! — свекровь уже тащила сумки внутрь. — Ну как же я вас оставлю? Молодые, неопытные... Вот помогу месяцок-другой, пока не освоитесь.
Месяцок-другой. Настя посмотрела на мужа — Серёжа делал вид, что так и надо.
— Серёж...
— Ну мам же хочет помочь, — пробормотал он. — Тебе же будет легче.
Легче. Настя хотела засмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое одновременно.
К вечеру она поняла масштаб катастрофы. Арина Егоровна не просто приехала погостить — она обосновалась. Всерьёз и надолго. В шкафу висели её халаты (три штуки, на все случаи жизни), на полке в ванной выстроились баночки с кремами, а холодильник был забит судочками с её фирменными котлетами.
— Я тут немножко перебрала твои вещи, — сообщила свекровь, накрывая на стол. — Столько старья! Выкинула всё.
— Какое старьё? — Настя замерла.
— Ну эти твои кофточки растянутые, джинсы какие-то линялые... Зачем хранить?
Настя медленно опустила ложку. Её любимая толстовка с Микки-Маусом, которую она носила с университета. Джинсы, которые идеально сидели и были удобны после родов. Всё это полетело в мусоропровод.
— Мам, ты чего, — неуверенно начал Серёжа.
— Да ничего страшного! — отмахнулась Арина Егоровна. — Настя же не обидится. Правда ведь, доченька?
Настя молчала. Она боялась открыть рот — оттуда могло вырваться что-то такое, за что потом было бы стыдно.
Ночью Мишутка проснулся три раза. И каждый раз, когда Настя вставала к нему, в комнату врывалась свекровь — в халате, с растрёпанными волосами и готовностью спасать мир.
— Я сама! — шипела Настя, качая орущего младенца.
— Да ты что, милая! Ты устала, давай я...
— Я справлюсь!
— Ну дай хоть подержу, пока ты бутылочку готовишь!
— Я кормлю сама!
— А-а-а... Ну тогда я рядом посижу, на всякий случай.
На всякий случай превратилось в пытку. Арина Егоровна сидела рядом и комментировала каждое движение: "Не так держишь", "Головку поддержи", "А может, он не голодный?", "А может, ему жарко?", "А может, холодно?".
Утром, когда Серёжа собирался на работу, Настя поймала его в коридоре.
— Серёж, мне надо с тобой поговорить.
— Дорогая, я опаздываю...
— Твоя мать выкинула мои вещи. Переселилась в нашу квартиру. И собирается сидеть здесь месяцами!
Серёжа виновато улыбнулся и поцеловал её в макушку:
— Ну потерпи немножко. Она же от чистого сердца...
И убежал. Просто взял и сбежал, как крыса с тонущего корабля.
Настя стояла в коридоре и думала, что материнство — это, оказывается, не только бессонные ночи и мокрые подгузники. Это ещё и битва за территорию. За своё пространство, своё право быть матерью своему ребёнку.
К обеду произошло следующее.
— Настенька, а давай я Мишеньку искупаю! — Арина Егоровна уже тащила ванночку на кухню.
— Спасибо, я сама.
— Да что ты понимаешь! Я четверых вырастила!
— Арина Егоровна, я сказала — сама.
Свекровь обиженно надула губы и плюхнулась на диван. Пять минут она молчала. Потом начала вздыхать. Тихо, но так выразительно, что Настя чувствовала каждый вздох как укор.
— Вот так всегда, — наконец произнесла свекровь. — Хочешь помочь — не надо. Стараешься — не ценят. А потом приходится расхлёбывать...
— Что расхлёбывать? — не выдержала Настя.
— А помнишь Лидку, мою соседку с третьего этажа? Тоже помощь не принимала. В итоге ребёнка уронила. Сотрясение!
Настя сжала зубы и пошла купать сына. Арина Егоровна топталась рядом и давала советы: "Водичку теплее сделай", "Мыло не то взяла", "Аккуратнее с головкой!".
На третий день Настя поняла: она на грани. Ещё немного — и случится что-то страшное. Например, она возьмёт свекровкины баночки с кремом и отправит их в окно. Или сама выпрыгнет.
Вечером она решилась.
— Арина Егоровна, нам нужно поговорить.
Свекровь насторожилась. Серёжа сделал вид, что его здесь нет — спрятался за телефоном.
— Я очень ценю вашу помощь, — начала Настя, стараясь держатся. — Но мне нужно научиться самой. Понимаете? Это мой ребёнок, и я должна...
— А я что, чужая? — Арина Егоровна злилась. — Я бабушка! Имею полное право!
— Имеете. Но не жить здесь постоянно. У вас своя квартира...
— Так она далеко! Час на метро! Пока доедешь — уже вечер!
— Тогда приезжайте днём. Погуляйте с Мишуткой, помогите...
— То есть ты меня выгоняешь?! — голос свекрови зазвенел так, что в соседней комнате Мишутка недовольно всхлипнул. — Серёжа! Ты слышишь?! Твоя жена меня выгоняет!
Серёжа поднял глаза от телефона. На его лице было написано чистое страдание.
— Дорогая, ну зачем так...
— Я не выгоняю! — Настя почувствовала, как внутри всё закипает. — Я просто хочу жить в своей квартире! Со своим мужем и своим ребёнком! Это ненормально?!
— Вот видишь, Серёжа, — Арина Егоровна всхлипнула. — Я же говорила, что она тебя от семьи отобьёт...
— От какой семьи?! Я и есть его семья!
— А я кто? Так, проходящая?!
Мишутка разорался во весь голос. Серёжа вскочил, не зная, к кому броситься — к матери или к жене. Настя схватила орущего младенца и унеслась в спальню.
Она сидела на кровати, укачивая сына, и думала: господи, как же всё не так. В фильмах новоиспечённые мамы светятся от счастья, обнимают младенцев и улыбаются. А у неё — цирк с конями, свекровь-диктатор и муж, который прячется от ответственности.
Ночью, когда Арина Егоровна наконец заснула, Серёжа прокрался в спальню.
— Настюш...
— Или она, или я, — устало сказала Настя. — Выбирай.
— Это же моя мать...
— А я твоя жена. Мать твоего ребёнка. И мне нужно пространство. Мне нужно, чтобы дома был только ты, я и Мишутка. Понимаешь?
Серёжа молчал. Потом вздохнул:
— Она прикончит меня.
— Я прикончу раньше, — пообещала Настя.
Утром Серёжа всё-таки собрался с духом. За завтраком — Арина Егоровна жарила блины, напевая что-то грустное — он кашлянул:
— Мам, может, правда, домой пора? Мы тут освоились уже...
Свекровь замерла.
— То есть я вам мешаю, — наконец произнесла Арина Егоровна.
— Не мешаешь, мам, но...
— Понятно. Значит, так. — Свекровь решительно отложила половник. — Я соберу вещи. И никогда, слышишь, никогда больше не переступлю порог этого дома!
— Мам, ну что ты...
— Ничего! Воспитывайте своего ребёнка сами! А когда что-то случится — не звоните!
Через час Арина Егоровна, громыхая сумками и обиженно шмыгая носом, покинула квартиру. Серёжа метался между женой и матерью, пытаясь угодить обеим и ужасно страдая.
Настя вздохнула свободно впервые за неделю.
Тишина длилась ровно два дня.
На третий позвонил телефон — Арина Егоровна:
— Серёженька, у меня давление... Совсем плохо мне... Одна я, никому не нужна...
Серёжа примчался к матери. Вернулся бледный:
— У неё правда давление. Врача вызывали.
Настя почувствовала угрызения совести. Но вместе с ними — подозрение: а не театр ли это?
Неделю они жили на нервах. Арина Егоровна названивала каждый вечер — то давление, то сердце, то одиноко ей невыносимо.
— Может, пригласить её на воскресенье? — осторожно предложил Серёжа. — Ну, на обед?
— Приглашай, — устало согласилась Настя.
В воскресенье Арина Егоровна явилась с тремя сумками котлет, пирогов и салатов. Села за стол, взяла внука на руки и расплылась в улыбке:
— Вот и хорошо, что помирились! А то я уж думала — всё, не увижу больше Мишеньку.
Настя посмотрела на свекровь. Та моментально спохватилась:
— Но я, конечно, долго не задержусь! Часика на два, не больше.
— Три, — милостиво разрешила Настя.
И тут свекровь сделала то, чего Настя от неё не ожидала. Улыбнулась.
— Ты молодец, Настенька. Характер показала. А то я уж думала — тряпка растёт, не справится с Серёжей моим.
Серёжа обиженно фыркнул:
— Мам!
— Тихо, мужчины. Это женский разговор, — Арина Егоровна подмигнула Насте. — Значит, так. Я по пятницам буду приезжать — внука повидать, помочь с уборкой. А жить у вас не буду. Разве что если совсем приспичит.
— Договорились, надеюсь, не приспичит.