История колонизации великих евразийских пространств полна белых пятен, засыпанных пеплом сгоревших кочевий и архивной пылью. Век XVIII, эпоха императрицы Анны Иоанновны, представлял собой время, когда молодая, только что выкованная Петром I Российская империя начала методично, с холодной государственной логикой переваривать свои восточные окраины. Это был суровый фронтир, дикий восток, где законы писались сталью, а дипломатия опиралась на пушки пограничных фортов. И именно на этом изломе эпох и цивилизаций возникла фигура, чья биография больше напоминает сценарий авантюрного триллера, нежели сухую историческую хронику. Человек без имени, без точного прошлого, известный нам лишь по прозвищу Карасакал — Чернобородый. Он умудрился стать знаменем масштабного башкирского восстания, водить за нос петербургских губернаторов, играть на нервах джунгарских правителей и стать легендой для казахских ханов.
Чтобы осознать феномен этого человека, необходимо погрузиться в сложнейший клубок противоречий, который представлял собой Урало-Поволжский регион к началу тридцатых годов XVIII столетия. Без понимания почвы, на которой выросло это восстание, Карасакал покажется лишь случайным разбойником, коим он, безусловно, не являлся.
Железные объятия империи и тающие леса
Отношения башкирского народа с Российским государством имели давнюю и весьма прагматичную историю. Башкиры, тюркские кочевники и полукочевники, контролировали колоссальные территории от Камы и Волги до Тобола и Иртыша. В середине XVI века, после того как Иван Грозный сокрушил Казанское ханство, башкирские племена оказались перед сложным геополитическим выбором. С юга и востока их постоянно тревожили безжалостные набеги ногайцев и казахов. В этих условиях принятие московского подданства в 1557 году выглядело как акт элементарного политического выживания.
Москва на тот момент поступила исключительно мудро. Башкирам была выдана грамота на вечное владение их землями, а Иван Грозный лично гарантировал невмешательство во внутренние дела и свободу вероисповедания. Башкиры обязались платить ясак — налог мехами и мёдом, а часть из них, получившая статус тарханов, несла военную службу, защищая рубежи расширяющегося государства. Казалось бы, идеальный симбиоз. По просьбе самих башкир, нуждавшихся в защите и удобных пунктах для сдачи ясака, русские воеводы начали возводить крепости: Уфу в 1586 году, Самару, позже Мензелинск и Челябинск.
Но логика развития любой империи неумолима. Там, где появляются деревянные остроги, вскоре возникают посады. Башкирские земли, бывшие до этого относительной периферией, начали стремительно заселяться. Сюда бежали от крепостного гнета русские крестьяне, укрывались поволжские татары и черемисы, искавшие спасения от царской администрации. Эти переселенцы брали земли в аренду, создавая плотный демографический котел. Правительство, следуя древнему принципу разделения властей, административно дробило регион, селя в стратегических точках иностранных военнопленных, например поляков, чтобы не дать коренному населению консолидироваться.
Настоящий тектонический сдвиг произошел на рубеже XVII и XVIII веков. Модернизация, запущенная Петром Великим, требовала металла. Урал оказался неисчерпаемой кладовой руды. На границах башкирских кочевий начали расти как грибы после дождя демидовские и казенные заводы — Невьянский, Уктусский, Каменский. Промышленная революция на фронтире выглядела сурово: тысячи мастеровых, дымящие трубы, плотины на реках. Но главное — заводы требовали колоссального количества древесины для печей. Леса, которые башкиры считали своими охотничьими угодьями, начали разделять на заповедные зоны, куда коренным жителям вход был строго воспрещен. Земля, гарантированная Иваном Грозным, начала уходить из-под ног.
Серия восстаний сотрясала край на протяжении всего XVII века. Бунты 1662 и 1681 годов заливали степь кровью. Башкирская знать пыталась найти союзников то среди калмыков, то умоляла о протекторате Османскую империю. В 1705 году вспыхнуло новое масштабное восстание, вызванное введением новых налогов и требованием поставлять лошадей для драгунских полков Петра I. Тогда восстание удалось погасить лишь путем сложных дипломатических маневров и частичных уступок со стороны увязшего в Северной войне правительства.
Архитектура контроля и рождение Оренбурга
Решающий акт драмы начал разворачиваться в 1734 году. Сподвижник Петра Великого, картограф и блестящий администратор Иван Кириллов представил императрице Анне Иоанновне проект, который должен был раз и навсегда закрыть вопрос о контроле над регионом. Идея заключалась в строительстве мощного форпоста на реке Орь, в месте её впадения в Урал. Этот город-крепость, будущий Оренбург, должен был стать не просто военным гарнизоном.
Замысел Кириллова отличался геополитическим размахом. Крепость задумывалась как якорь, который намертво привяжет край к империи, станет плацдармом для русской колонизации и откроет прямые торговые пути в Бухару, Бадахшан и Индию. Более того, новый административный центр должен был вбить клин между башкирами и их беспокойными соседями — казахами Младшего жуза, чей хан Абульхаир как раз попросил российского подданства, спасаясь от давления джунгар.
Для башкир строительство Оренбургской линии означало окончательную потерю автономии. Кольцо укреплений должно было взять их кочевья в стальные тиски. И весной 1735 года регион взорвался. Восстание, возглавляемое крупными местными феодалами Кильмяк-Абызом и Акаем Кусюмовым, охватило огромные территории. Именно в этот момент хаоса, когда горели заводы и осаждались крепости, на исторической сцене появился человек, ставший злым гением российской администрации.
Человек с перебитым носом: явление Султан-Гирея
Он возник ниоткуда. Никто не знал его возраста, хотя на вид ему давали около тридцати пяти лет — солидный срок для жителя степи. Высокий, широкоплечий, с очень смуглым лицом. Его внешность была далека от канонов дворцовой красоты: нос перебит в давних схватках, на руке не хватало мизинца, а лицо окаймляла густая черная борода. Именно за нее он и получил свое казахское прозвище — Карасакал.
Его происхождение — абсолютная загадка. Российские следователи, допрашивавшие сотни пленных, пришли к выводу, что под этим именем скрывается беглый башкир Минлигул Юлаев из Юрматынской волости. Однако эта версия, активно распространяемая властями через специальные универсалы для дискредитации лидера, трещит по швам при детальном анализе. Карасакал демонстрировал навыки, нехарактерные для простого кочевника. Он свободно изъяснялся на арабском и нескольких тюркских языках, цитировал Коран наизусть, прекрасно знал географию и политическое устройство всей Средней Азии. Более того, он утверждал, что совершил хадж в Мекку и Медину. Он обладал даром целителя, что в глазах простого народа придавало ему сакральный статус.
Но главным политическим капиталом Чернобородого стала его легенда. Он объявил себя Шуной — сыном джунгарского хана Цэвана Рабдана. Согласно этой мастерски выстроенной истории, Карасакал был законным наследником трона Джунгарского ханства — могущественного ойратского государства, наводившего ужас на всю Центральную Азию. Его сводный брат Галдан-Цэрэн узурпировал власть, убил мачеху и начал охоту на кровных родственников. Шуна якобы бежал, долгие годы скитался по Кубани и Северному Кавказу под чужими именами, скрываясь от наемных убийц брата, и теперь явился, чтобы вернуть себе престол.
В этой легенде кроется потрясающий исторический парадокс. Джунгары были убежденными буддистами. Карасакал же позиционировал себя как истовый, фанатичный мусульманин, борющийся за чистоту ислама. Как буддийский принц мог стать лидером мусульманского джихада? Карасакал объяснял это просто: он обещал в случае своего возвращения на джунгарский престол обратить весь свой народ в веру пророка Мухаммеда.
Для восставших башкир юридические тонкости его биографии не имели значения. Они видели перед собой невероятно харизматичного лидера, блестящего оратора и бесстрашного воина, чьи кавалерийские рейды отличались тактической гениальностью. Феодалы, затеявшие бунт, с радостью поддержали самозванца — фигура «принца» придавала их локальному мятежу международный, геополитический масштаб. В 1739 году башкиры официально провозгласили его своим ханом, дав ему имя Султан-Гирей. Отныне бунт превратился в «восстание Карасакала».
Имперский каток и партизанская геометрия
Российская империя ответила на вызов всей мощью своей военной машины. Усмирять край были направлены регулярные войска. Губернатор Мусин-Пушкин не справился с мобильной конницей восставших. Ему на смену прибыл генерал Александр Румянцев, отец будущего екатерининского фельдмаршала. Несмотря на то, что Россия в это время вела тяжелую войну с Турцией, Петербург нашел ресурсы для наведения порядка в своем тылу.
Методы подавления были продиктованы суровыми реалиями XVIII века. Власти применяли жесткие протоколы усмирения, используя тактику выжженной земли. Кочевья разорялись, скот угонялся, непокорные аулы уничтожались. Правительство также использовало политические рычаги: верным Москве нерусским народам, таким как мещеряки, передавались земли бунтовщиков, а зависимые сословия освобождались от уплаты оброка своим башкирским господам. Это вбивало клин в ряды восставших, заставляя их сражаться не только с регулярной армией, но и с лоялистами.
Однако Карасакал оказался блестящим стратегом партизанской войны. Он понимал, что в открытом бою с регулярной пехотой и артиллерией его легковооруженная конница обречена. Поэтому он избрал тактику изматывания. Его летучие отряды наносили точечные удары по коммуникациям. Особой мишенью стал строящийся Оренбург. Крепость находилась в пяти сотнях верст от основной линии снабжения. Карасакал методично перерезал эти артерии, уничтожая продовольственные и пороховые обозы. Он лишил гарнизон подвоза, создав вокруг форпоста зону отчуждения. Регулярные части, бросавшиеся в погоню, находили лишь примятый ковыль — отряды Чернобородого растворялись в степи, чтобы ударить в другом месте.
За голову Султан-Гирея была назначена баснословная премия в тысячу рублей золотом. Но никто из его окружения не польстился на эти деньги. Это свидетельствует не только о фанатичной преданности его нукеров, но и о том, что Карасакал выстроил великолепную службу собственной безопасности, исключавшую возможность предательства изнутри.
Сменивший Румянцева генерал Василий Урусов действовал еще более решительно. Карательные колонны методично прочесывали регион. Восстание было потоплено в крови с устрашающей эффективностью. Статистика тех лет фиксирует демографическую катастрофу: было уничтожено около семисот деревень, потери восставших убитыми превысили шестнадцать тысяч человек, тысячи были отправлены в ссылку. К самым непримиримым применяли экзекуции с отсечением носов и ушей. Экономическая база сопротивления была сломлена полной конфискацией лошадей и верблюдов. К 1740 году сопротивление в самой Башкирии было подавлено.
Истекающий кровью, потерявший армию, но не сломленный Карасакал с горсткой из полусотни преданных воинов сумел прорваться сквозь заслоны и уйти за Яик, в бесконечные просторы казахских степей.
Большая игра в ковыльных океанах
Здесь начинается самая поразительная глава в жизни безымянного самозванца. Беглец без армии и без государства умудрился стать ключевой фигурой в сложнейшей дипломатической игре между Российской империей, Джунгарским ханством и казахскими жузами.
Добравшись до ставки хана Младшего жуза Абульхаира, Карасакал потребовал убежища. Ситуация была парадоксальной. Абульхаир совсем недавно принял российское подданство и клялся в верности Петербургу. Более того, он сам участвовал в грабительских рейдах на башкирские земли. Казалось бы, выдать государственного преступника генералу Урусову — самый логичный шаг для лояльного вассала. Но Восток — дело тонкое. Когда русский отряд Дмитрия Павлуцкого приблизился к аулам Абульхаира с требованием выдать Султан-Гирея, казахский правитель развел руками. Он заявил, что его уважение к Белому царю безгранично, но древний закон степного гостеприимства не позволяет ему выдать гостя, тем более особу королевской крови — джунгарского принца Шуну.
Вряд ли прагматичный Абульхаир внезапно стал сентиментальным защитником традиций. Просто Карасакал оказался слишком ценным геополитическим активом. Наличие у себя «законного наследника» джунгарского престола давало казахам мощный козырь в их постоянном и тяжелом противостоянии с джунгарским правителем Галдан-Цэрэном. Карасакал стал политическим фантомом, которым можно было пугать могущественного восточного соседа.
В казахских степях Чернобородый пережил ренессанс. Аристократия степи приняла его как равного. Очарованные его храбростью и харизмой, султаны пожаловали ему управление найманскими родами. Он вновь сказочно разбогател, обзавелся тысячными табунами и начал формировать армию для вторжения в Джунгарию. Его покровителями стали влиятельнейшие люди Степи: Казбек-бий, Кабанбай-батыр и султаны Среднего жуза Барак и Батыр.
Весной 1741 года Карасакал перешел от слов к делу и нанес несколько ударов по джунгарским приграничным территориям. Однако Галдан-Цэрэн не был неопытным юнцом. Джунгарская военная машина, оснащенная фитильными ружьями и артиллерией, сработала безупречно. Навстречу самозванцу вышло тридцатитысячное войско под командованием опытного полководца Сарыманжи. Армия Карасакала была разбита, а джунгары, развивая успех, вторглись глубоко в казахские земли, заняли Туркестан и Ташкент, дойдя почти до самого Оренбурга. В плен попал даже один из виднейших казахских султанов Аблай.
Галдан-Цэрэн выставил ультиматум: мир в обмен на голову Карасакала. И здесь степная дипломатия вновь дала сбой. Казахи, несмотря на тяжелейшие военные поражения, отказались выдавать Чернобородого. Даже плененный Аблай отверг предложение получить свободу ценой жизни самозванца. Фигура Карасакала стала для кочевников символом сопротивления и независимости.
Шахматная партия губернатора Неплюева
Пока Карасакал играл в кошки-мышки с джунгарами, в Оренбурге сменилась власть. Вместо прямолинейных рубак край возглавил Иван Иванович Неплюев — человек блестящего ума, выпускник венецианской навигацкой школы, бывший посол в Константинополе. Неплюев предпочитал действовать не саблей, а пером, подкупом и интригой.
Он понимал, что гоняться за Карасакалом по степи бессмысленно. Нужно было лишить его кислорода — поддержки казахских султанов. И Неплюев начал виртуозную дипломатическую партию. Он сделал ставку на султана Барака, амбициозного и тщеславного правителя, у которого Карасакал находился под покровительством.
Российский администратор начал осыпать Барака знаками внимания. Осенью 1742 года через своего посланника Неплюев организовал присягу Барака на верность короне. Султану льстило внимание огромной империи. Когда посланник Барака вернулся из Петербурга, где присутствовал на торжествах при дворе, он привез султану именную золотую саблю и богатые дары от императрицы. Зависть других степных правителей была безграничной.
Эта дипломатическая ласка дала свои плоды. Отношения между обласканным империей Бараком и беглым бунтарем начали стремительно портиться. Карасакал, чувствуя изменение политического ветра, откочевал со своими верными людьми в верховья Ишима. Его армия таяла. Уставшие от многолетних лишений, голода и постоянной смертельной опасности башкирские соратники начали пользоваться объявленной амнистией и возвращаться на родину. Карасакал оставался в изоляции.
Параллельно в 1743 году Галдан-Цэрэн, осознав, что силой самозванца не достать, изменил тактику. Он с почестями отпустил из плена султана Аблая, пообещал вернуть захваченные города, но повторил свое условие — выдать Карасакала. Петля вокруг шеи Чернобородого затягивалась. Барак, которому Галдан-Цэрэн предложил обменять на Карасакала его собственного сына, находившегося в заложниках у джунгар, окончательно принял решение сдать своего бывшего подопечного.
Барак попытался заманить Карасакала в ловушку, предложив ему в жены свою сестру. Но тертый жизнью вожак разгадал замысел. Он спешно покинул земли Барака и укрылся у своих последних верных друзей — Кабанбай-батыра и Казбек-бия. В отчаянии эта троица даже совершала карательные рейды против тех каракалпаков, которые, поддавшись на уговоры Барака, хотели принять российское подданство. Карасакал до конца оставался непримиримым противником имперской гравитации.
В 1745 году Карасакал совершил последнюю политическую попытку легализоваться. Он написал два письма императрице Елизавете Петровне, подписываясь Шуной-батыром и уверяя в своей лояльности. Неплюев сухо ответил, что для принятия подданства необходимо лично явиться в Орскую крепость. Это было равносильно предложению добровольно положить голову на плаху. Разумеется, Чернобородый в крепость не поехал. Ходили слухи, что он вел переписку и в совершенно ином тоне, требуя от России почтения к себе как к правителю трех народов, но эти документы затерялись в архивах.
Тень, растворившаяся в вечности
Конец пути этого человека так же туманен, как и его начало. После смерти джунгарского правителя Галдан-Цэрэна осенью 1745 года геополитическое напряжение вокруг фигуры Карасакала несколько спало. Говорят, что он даже временно помирился с султаном Бараком и приезжал к нему в гости. Но искренность в степной политике — понятие эфемерное.
Сведения о Карасакале обрываются в мае 1749 года. Согласно донесениям агентуры, непобедимый бунтарь скончался в возрасте пятидесяти восьми лет при крайне туманных обстоятельствах. Степная молва упорно приписывала его смерть отравлению, организованному все тем же султаном Бараком, который решил окончательно устранить неудобную фигуру со своей шахматной доски. К слову, сам Барак пережил свою жертву всего на два года и тоже закончил жизнь от яда, подсыпанного ему на очередном пиру.
Удивительно, но спустя несколько десятилетий имя Карасакала полностью исчезло из фольклора казахов, джунгар и калмыков. В их преданиях остался жить лишь принц Шуна. Раскрыли ли настоящие братья Шуны, приезжавшие в степь в 1742 году, тайну самозванца, или же сочли выгодным поддержать его игру? А может быть, он действительно был тем, кем себя называл? Этот секрет Чернобородый унес с собой.
Только в памяти башкирского народа этот человек навсегда остался легендой. Для имперских чиновников он был опаснейшим государственным преступником, «подлым самозванцем», чьи действия тормозили освоение края. Для кочевников он стал символом абсолютной, яростной свободы и сопротивления надвигающемуся государственному порядку. Карасакал не оставил после себя ни каменных городов, ни династий, ни записанных сводов законов. Он оставил лишь образ человека, который, не имея за душой ничего, кроме собственной дерзости и сабли, сумел заставить считаться с собой три великие державы Азии.