Молоденький парень разбирал старый сервант в гостиной, в котором мама давно просила все перебрать. Там, в куче фотографий, пожелтевших открыток и сломанных очков для чтения, лежала плотная гербовая бумага, сложенная в несколько раз.
Он развернул её, пробежал глазами по казенным фразам, и вокруг словно выключили звук. Телек перестал бубнить, а холодильник на кухне гудеть. Осталось только гулкое «бух-бух-бух» в висках.
Решение суда об усыновлении. Его, Павла Викторовича Соболева, двадцати двух лет от роду, усыновили в возрасте полутора лет. Виктор Соболев, его отец, и Анастасия Соболева, мама, не были ему никем!
Первые полчаса Павел просто сидел на полу, разглядывая бумагу, как будто надеясь, что буквы сложатся в другую фразу. Потом накатила злость.
Вечером он дождался, когда отец вернется с работы, а мама накроет на стол. Ужин проходил в обычной, спокойной атмосфере. Отец, грузный мужчина с натруженными руками, жевал котлету. Мама подкладывала Паше овощей.
Павел, решившись, резко отодвинул тарелку.
— Надо поговорить! — сказал вызывающе.
Настя подняла глаза, сразу насторожившись и почувствовав неладное от тона сына.
— Что случилось, Паш? Ты чего такой?
Вместо ответа он вытащил из кармана ту самую гербовую бумагу и бросил её на стол, попав в тарелку. Бумага немного намокла от подливки, но было уже не до того.
Виктор перестал жевать. Настя побледнела так резко, что веснушки на её лице стали похожи на россыпь темных пятен.
— Это что? — тихо спросил отец, хотя прекрасно видел, что это.
— Ты мне скажи, батя, — Павел впился взглядом в отца. — Что это за хрень? Я вам кто?
— Паша, сынок, давай спокойно… — начала Настя дрожащим голосом, вставая и протягивая к нему руки.
— Не сынок я тебе! — рявкнул Павел так, что мать отшатнулась. — Хватит! Двадцать два года вы мне втирали про семью, а сами… Вы взяли меня из детдома? Вы зачем мне врали?
— Мы не врали, — глухо сказал Виктор, откладывая вилку. — Мы тебя берегли.
— Берегли? — Павел засмеялся, смех вышел злым. — От чего? Вы решили, что я не узнаю? Что до самой смерти буду почитать вас, как родных?
Настя всхлипнула, прижимая ладони к лицу.
— Мы и есть твои родные… — попытался вставить отец.
— Какие вы мне родные? — перебил Павел. — Вы меня подобрали! И почему молчали? Почему я сам должен был это найти? Вы бы вообще никогда не сказали?
— Мы ждали подходящего момента, — голос Насти был едва слышен.
— Момента? — Павел вскочил, отшвырнув стул. — Когда бы он наступил? Когда б я на ваших похоронах стоял? Спасибо вам, мамочка и папочка, что родили и воспитали? А они, оказывается, и не рожали вовсе! Вы предатели!
Виктор тоже встал, лицо у него было каменным, только желваки ходили под кожей.
— Кончай базар, Пашка. Сели и успокоились. Мы сделали так, как считали нужным. Для твоего блага.
— Для моего блага? — Павел плюнул бы, если б мог. — А теперь скажи мне, батя. У меня есть братья, сестры? Кто моя настоящая мать? Где живет? Вы знаете?
— Нет, — жестко ответил Виктор. — И знать не хотим, и тебе не советуем.
— Это не вам решать! — парень ударил кулаком по столу, тарелки подпрыгнули. — Это моя жизнь! Может, у меня где-то братья, сестры есть! Может, мама сама меня искала все эти годы!
— Искала бы — нашла, — отрезал отец. — Забудь. Ты наш сын, и точка.
— Точка? — Павел снова засмеялся. — Нет, дядя, не точка. Это только начало. Я найду её, хотите вы того или нет.
Он вылетел из кухни, задев плечом висевшую на стене фотографию в рамке — их общую, на море, десять лет назад. Стекло разбилось вдребезги.
Настя сидела за столом, уронив голову на руки, и плечи её тряслись. Витя подошел, положил тяжелую ладонь на спину жене, но сказать было нечего.
Следующие две недели превратили квартиру в зону боевых действий. Павел жил там, но будто бы в гостинице. Отвечал односложно, или вообще не реагировал, из своей комнаты выходил только поесть и сразу уходил обратно, закрываясь.
Настя ходила за сыном, как тень. Ловила каждый его взгляд, пыталась заговорить, заглядывала в глаза, как провинившаяся собака. Это бесило Пашу ещё больше.
Однажды вечером он застал её на кухне. Она сидела и смотрела в одну точку на стене. Услышав его шаги, вздрогнула и попыталась улыбнуться.
— Паш… сынок… может, поужинаешь? Я твои любимые отбивные сделала.
— Не называй меня так, — отрезал он, открывая холодильник и доставая кефир. — Сколько раз говорить?
— А как мне тебя называть? — голос её дрогнул.
— По имени.
— Ты для меня сынок, — она встала, подошла ближе. — Я тебя с года и двух месяцев растила. Я ночами не спала, когда у тебя температура была. Я с тобой уроки делала. Я…
— Ты мне не мать, — оборвал он, не поворачиваясь. — Ты меня родила? Нет. Может, настоящая мама все эти годы по мне убивалась, а я тут с вами… с чужими людьми.
— Чужими? — Настя схватилась за сердце, лицо её исказилось от боли. — Пашенька, мы тебе чужие?
— А кто? — он резко обернулся, в глазах горел холодный огонь. — Скажи мне, кто? Вон в той бумаге, — он ткнул пальцем в сторону гостиной, — там написано: усыновление. Вы приемные родители.
Настя закусила губу, пытаясь сдержать слезы, но они всё равно потекли по щекам.
— А та… которая родила… — прошептала она. — Которая от тебя в роддоме отказалась, потому что у тебя губа была раздвоена, как у зайчонка… Она тебе кто? Она тебя выбросила, как мусор! А мы тебя по врачам таскали, мы операцию сделали, от заячьей губы избавили. Мы! Мы деньги собирали, мы очереди выстаивали, мы ночами молились, чтобы всё прошло хорошо! А ты сейчас… ты сейчас мне говоришь, что я чужая?
— Сделали операцию, — усмехнулся Павел, хотя внутри у него всё сжалось. — Благодетели! А про то, откуда я, сказать забыли? А когда я сам узнал правду, сразу стал предателем. Нет, мама, — он выделил это слово с такой интонацией, что оно прозвучало как пощёчина. — Предатели — вы.
Он вышел, оставив её одну на кухне. Отбивные так и остались нетронутыми.
Виктор пытался говорить с ним по-мужски. В субботу он зашел к нему в комнату без стука — замок, как ни странно, не был заперт. Павел сидел за компьютером, глядя на монитор.
— Присяду? — спросил Виктор, закрывая за собой дверь.
Павел пожал плечами, не оборачиваясь.
— Ты на мать зря так наезжаешь, — начал Виктор, усаживаясь на край кровати. — Она же не железная. Она тебя любит, больше жизни любит.
— С чего ты это взял? — Павел повернулся на стуле. — Любовь — это когда правду говорят. Даже горькую. А вы мне конфетку в рот засунули.
— А что бы ты делал в полтора года с этой правдой? — резонно возразил отец. — В три года? В семь? В десять? А вдруг над тобой бы во дворе смеялись: «приёмыш»? Мы тебя от этого уберечь хотели!
— А в восемнадцать? — Павел подался вперед. — В двадцать? Когда я уже взрослый был? Что вы молчали?
— Думали, не надо, — вздохнул Виктор. — Мы давно привыкли, что мы твои родители, и всё. Зачем ворошить прошлое? Оно же не всегда хорошее.
— Не вам решать, что мне ворошить, а что нет! — вскипел Павел. — Это моё прошлое! Моя мать!
— Мать твоя, — жестко сказал Виктор, — от тебя отказалась. Увидела уродство и отказалась. Написала бумажку и забыла. У неё, может, своя семья давно, дети другие.
— А если она меня искала? — упрямо возразил Павел. — Если она жалела?
— Не искала, — отрезал Виктор. — Мы, когда тебя брали, узнавали. Она не приходила, не звонила, не интересовалась. Ей было плевать и сейчас плевать. Ты для неё ошибка молодости, которую она исправила, сдав в детдом.
— Врёшь ты всё! — Павел вскочил. — Наговариваешь, чтобы я не искал! Чтобы при вас остался, как комнатная собачка!
— Да ищи, ради Бога! — не выдержал и Виктор, вставая. — Ищи! Только мать не мучай! Она и так места себе не находит! Ты на неё посмотри — она за две недели на десять лет постарела! А ты только о себе думаешь! А мама, которая тебя двадцать два года кормила, поила, лечила, — она, значит, не в счёт?
— Да, вы не в счёт, — тихо, но твердо сказал Павел. — Вы чужие люди, которые сделали доброе дело. Спасибо вам за это. Я, может, и благодарен. Но жить я хочу своей жизнью и знать хочу своих.
Виктор посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, махнул рукой и вышел, не сказав больше ни слова.
Павел начал поиски. Это оказалось сложнее, чем он думал. Он знал только дату своего рождения — пятнадцатое мая — и город, где родился, тот же самый, где они сейчас жили. В архивах роддома ему дали отписку: информация закрыта, доступ только по запросу органов опеки или через суд. В органах опеки почти что покрутили пальцем у виска: «Молодой человек, вам двадцать два года, вы совершеннолетний, зачем вам это? Усыновители — ваши родители, живите и радуйтесь».
Но он не сдавался. Он нанял частного детектива. Угрюмый мужик по фамилии Львов, взял задаток и пообещал «пробить по своим каналам».
Месяц ожидания. Обстановка дома была накалена. Настя перестала с ним заговаривать первой, только смотрела затравленно и иногда, когда думала, что он не видит, гладила его куртку в прихожей или поправляла подушку на его кровати. Павел делал вид, что не замечает. Виктор вообще ушел в работу, пропадал с утра до ночи, а если и был дома, то сидел в своей комнате с газетой или смотрел телевизор.
И вот однажды вечером раздался звонок. Львов.
— Есть информация, — сказал он в трубку прокуренным голосом. — Нашел я вашу родительницу.
Павел замер, сердце ухнуло куда-то вниз.
— Говорите.
— Фамилия её теперь — Коломийцева. В девичестве была — Ковальчук. Зовут Валентина Петровна. Пятьдесят три года. Живет в соседней области, в городе Зареченске. Замужем, есть сын двадцати лет и дочь шестнадцати. Муж работает на заводе, она — продавцом в магазине. Адрес запишите.
Павел дрожащей рукой записал адрес на первом попавшемся клочке бумаги. Валентина Петровна Коломийцева. Его мать. Живет в соседней области. У неё есть сын и дочь. Его брат и сестра. Родня кровь!
— Спасибо, — выдохнул он в трубку.
— Рад стараться, — хмыкнул Львов. — На карту скиньте остаток, как договаривались.
Павел положил трубку и долго сидел, глядя на листок с адресом. В голове шумело. Он представил себе женщину, похожую на него. У неё, наверное, такие же светлые глаза, как у него. Брат. Сестра. Надо ехать. Немедленно.
Он вылетел в коридор, на ходу натягивая куртку. Из кухни вышла Настя, увидела его решительное лицо и побледнела ещё сильнее обычного.
— Паша… ты куда?
— Дела, — бросил он, не глядя.
— Плохо выглядишь, — голос её сорвался в шепот. — Ты нашел её?
Павел остановился, рука уже лежала на ручке двери. Он обернулся. Настя стояла в проеме кухни, маленькая, сжавшаяся, с мокрыми глазами. И вдруг в нем что-то кольнуло. Какая-то дурацкая, непрошеная жалость. Но он тут же задавил её.
— Нашел, — сказал он жестко. — И сейчас поеду к ней, к настоящей матери.
— Пашенька, не надо, — женщина шагнула к нему. — Ну пожалуйста, не езди. Зачем тебе это? Она же чужая! Она же тебя бросила!
— А вы подобрали, — усмехнулся он. — Герои. Но она моя кровь, а вы нет. И никогда не были.
— Как ты можешь? — Настя схватилась за сердце, дыхание её сбилось. — Как ты можешь так говорить? Я тебя люблю! А ты… ты сейчас пойдешь к какой-то… которая даже не помнит твоего лица?
— Может, и не помнит, — пожал плечами Павел. — Но я хочу ей в глаза посмотреть. Хочу спросить, почему. Хочу брата увидеть, сестру. Имею право.
— А мы не имеем права? Мы твоя семья, Паша. Мы!
— Семья не врет, — отрезал он и вышел, хлопнув дверью.
В Зареченск он ехал на автобусе два часа. Всю дорогу смотрел в окно на серые поля, голые деревья, какие-то заброшенные фермы. В голове прокручивал диалоги. Что он скажет? Как она встретит? Бросится на шею? Заплачет? Или испугается?
Он нашел нужный дом. Это была обычная пятиэтажка, обшарпанная, с облупившейся краской на стенах, с запахом кошек в подъезде. Квартира тридцать семь.
Паша позвонил. Долго никто не открывал. Он позвонил ещё раз, сильнее, почти вдавливая кнопку в стену.
Дверь открыла женщина. Полная, крашеная блондинка, с помятым лицом и ярко накрашенными губами. На ней был застиранный халат и тапки на босу ногу. Она смотрела на него непонимающе.
— Вам кого?
— Вы — Валентина Петровна Коломийцева? — спросил Павел, чувствуя, как пересохло в горле.
— Ну, я, — она прищурилась, вглядываясь в него. — А вы кто?
— Я Павел, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Павел Соболев. Я родился пятнадцатого мая двадцать два года назад в роддоме этого региона. У меня была расщелина губы. Вы от меня отказались в роддоме.
Она смотрела на него несколько секунд, и на лице её отражалась целая гамма чувств: непонимание, испуг, и, наконец, полное отторжение. Она шагнула назад, попыталась захлопнуть дверь, но Павел выставил ногу.
— Стоять! — рявкнул он. — Я не для того два часа ехал, чтобы вы дверь перед носом захлопнули! Поговорить надо!
— Не о чем нам говорить! — зашипела женщина, пытаясь выдавить его ногу. — Уходи, парень! Не знаю я никакого Павла! Ошибся ты!
Из глубины квартиры донесся мужской голос: «Валя, кого там черти принесли?». Послышались тяжелые шаги, и в прихожей появился мужчина — крупный, лысоватый, в майке-алкоголичке и тренировочных штанах. Он с подозрением уставился на Павла.
— Ты кто, парень? Чего надо?
— Я сын вашей жены, — спокойно сказал Павел, хотя внутри всё кипело. — Она от меня отказалась двадцать два года назад.
Мужчина перевел взгляд на Валентину. Та стояла, вцепившись в дверной косяк, побелевшими пальцами.
— Чего он мелет, Валя? — спросил он. — Это правда?
— Дим, не слушай его, — затараторила она. — Брешет он! Мало ли шарлатанов ходит! Денег, небось, пришел просить!
— Не нужны мне твои деньги, — Павел скривился, будто от зубной боли. — Мне нужно знать, почему ты меня бросила. У меня есть брат и сестра?
— Нет у тебя здесь никого! — выкрикнула Валентина. — Уходи! Слышишь? Дим, выгони его!
Но мужчина, Дмитрий, стоял и молчал, глядя то на жену, то на Павла. Он пытался сообразить, и соображал не в пользу жены.
— Ты не врешь? — спросил он у Павла.
— Нет, — Павел достал паспорт и ту самую гербовую бумагу. — Вот документы. Это решение суда об усыновлении. Я нашел это случайно и нанял детектива, который нашел её.
Дмитрий взял бумагу, повертел в руках, прочитал. Потом посмотрел на жену. Взгляд его стал тяжелым.
— Валя, это что за хер.ня? Ты мне говорила, что у тебя никого не было до меня!
— Так и было! — закричала она. — Дим, не верь! Это провокация!
— Какая, на фиг, провокация? — завопил Павел. — Ты посмотри на меня! У тебя глаза такие же и подбородок.
Дмитрий присмотрелся. И правда, в этом высоком парне с жестким взглядом было что-то от его жены, особенно когда она молодая была, на старых фотографиях. Та же линия скул, тот же разрез глаз.
— Валя, — сказал он тихо, но так, что у неё подкосились колени. — Ты мне двадцать лет врала?
— Дима, я… — она попятилась. — Это было так давно… Я хотела забыть… Я думала, он умер… или…
— Или что? — Павел шагнул в прихожую, оттесняя биологическую мать. — Родила и забыла? В приёмной семье мне двадцать два года врали, что я родной! А ты тут жила, семью завела, а про меня и не вспоминала?
Из комнаты выглянула девушка-подросток, испуганная, с большими глазами.
— Мам, что случилось? — спросила она. — Кто это?
— Никто! — рявкнула Валентина. — Иди в комнату, Наташка!
Но Павел уже смотрел на девушку. Сестра. Шестнадцать лет. Такие же глаза, как у него.
— Я твой брат, — сказал он ей. — Меня мать твоя сразу после рождения в детдом сдала.
Девушка ахнула и скрылась в комнате. Из кухни вышел парень, постарше, с наушниками на шее. Хмурый, похожий на Дмитрия.
— Чего за шум? — спросил он.
— Это твой брат, — сказал ему Дмитрий, кивая на Павла. — По матери. Она у насс, оказывается, кукушка.
Парень уставился на Павла с недоумением.
— Ни хре.на себе у нас семейка, — только и сказал он.
Валентина стояла, вжавшись в стену, и по лицу её текли слезы. Но были ли они настоящими, Павел не понимал. Может, от стыда. Но скорее всего от того, что её благополучная жизнь рушилась на глазах.
— Зачем ты пришел? — спросила она тихо. — Чего ты хочешь? Денег? Я дам, сколько есть. Только уйди, не ломай нам жизнь.
— А мне ты жизнь не сломала? — отрезал Павел. — Мне ничего от тебя не надо. Я хотел просто посмотреть на ту, которая меня родила и выбросила. Спасибо, посмотрел. Приятно было познакомиться.
Он развернулся и пошел вниз по лестнице, слыша, как за спиной Дмитрий говорит жене: «Ты у меня ответишь, су.ка, за двадцать лет вранья». И её причитания.
На обратном пути в автобусе Паша не смотрел в окно. Он сидел, уставившись в одну точку. Он ожидал чего угодно: слез, раскаяния, попыток объясниться. Но не ожидал этой животной защиты своей территории, этого «уходи, не ломай нам жизнь». Она его даже не обняла, даже не попыталась. Она испугалась за себя, за свою семью, за свой покой. А он был для неё врагом, пришедшим всё разрушить.
Он вспомнил лицо мамы Насти. Её мокрые глаза, дрожащие руки, её «мы тебя берегли». Вспомнил, как она смотрела на него, когда он уходил, — с такой болью, будто он вырвал у неё сердце и унес с собой. Но теперь это не вызывало в нем ничего, кроме холодной усмешки. Приёмная мать... Чужая женщина, которая решила, что имеет право на его жизнь. Которая врала ему каждый день, каждый час, каждую минуту.
Павлу стало всё равно.
Домой он пришел поздно, за полночь. В окнах горел свет. Он вошел тихо, разулся. В зале горел торшер, на диване сидела Настя, одетая. Увидев Пашу, она вскочила. Глаза у неё были красные, заплаканные.
— Паш… — прошептала она. — Ты вернулся…
Он остановился посреди комнаты. Смотрел на неё и видел не мать, а чужую тетку, которая боится, что он сейчас снова уйдет. Ему было всё равно.
— Вернулся, — коротко сказал он.
— Как… как съездил? — она боялась спросить прямо.
— Хре.ново, — ответил он. — Она меня прогнала. Сказала, чтобы я не ломал ей жизнь.
Настя замерла, потом шагнула к нему.
— Пашенька… — она протянула руки, но не посмела коснуться.
— Мам, — вдруг сказал он. И это слово вырвалось само, но теперь оно было механическим. Она вздрогнула, как от удара током.
— Мам, я дурак. Прости меня.
Настя разрыдалась в голос, бросилась к нему, обхватила за шею, прижалась, трясясь всем телом. Павел стоял, как каменный, и даже не поднял рук, чтобы обнять её в ответ. Он смотрел поверх её головы в пустоту. Чувствовал, как пахнет от неё чем-то домашним, знакомым. Но ему было все равно...
Из спальни вышел Виктор, в пижаме, взлохмаченный. Увидел их, остановился. Павел поднял на него глаза.
— Бать, — сказал он. — Прости и ты. Наговорил вам… сам не знаю чего.
Виктор подошел, положил тяжелую руку на плечо сыну.
— Ладно, — сказал он хрипловато. — Бывает. Главное, что понял.
Настя оторвалась от Павла, вытирая слезы ладонями.
— Ты есть хочешь? — спросила она с той же интонацией, с которой спрашивала все двадцать два года. — Я пюре разогрею.
— Хочу, мам, — сказал Павел, и губы его сложились в улыбку. Тёплую, благодарную, почти настоящую. Почти...
Она убежала на кухню, загремела посудой. Виктор присел на диван, кивнул Павлу рядом.
— Рассказывай, как съездил, — сказал он.
Павел сел, помялся, но рассказал всё. И про дверь, которую чуть не захлопнули, и про то, как она орала, чтобы он уходил и не ломал им жизнь. Виктор слушал молча, только желваки играли.
— Зря ты это затеял, сын, — сказал он, когда Павел закончил. — Но теперь сам всё увидел. Кровь — это не главное. Главное — кто тебя растил, кто тебя любит.
— Я понял, бать, — кивнул Павел. — Понял.
Настя позвала ужинать. Они сидели на кухне втроем, как раньше, ели котлеты с пюре. Говорили о работе, о погоде, о пустяках. Павел улыбался, кивал, даже пошутил пару раз. Настя светилась от счастья, Виктор довольно хмыкал.
А Паша сидел и смотрел на них, на этих чужих людей, которые его кормили, одевали, лечили, врали. Пусть думают, что победили. Что он их понял и принял. Что он сдался.