В это воскресенье мне стукнуло тридцать. Не круглая дата, конечно, но Ромка решил сделать из этого события праздник. Собрал всех: моих родителей, свою мать, Ларису, сестру с мужем, ну и пару друзей.
Я с утра носилась по квартире, как угорелая. Хотелось, чтобы всё было идеально. Эта двушка в центре была моей гордостью. Мы ее год назад купили, я каждый уголок обустраивала, каждую табуретку выбирала. Своими руками, можно сказать, гнездо вила.
Лен, ну чего ты дергаешься? Рома вышел из душа, полотенце на бедрах, капли воды на плечах. Красивый. До сих пор сердце замирает, как в институте, когда мы познакомились. Сядь, выдохни. Я же сказал, главный подарок будет вечером.
Ой, Ром, не интригуй, отмахнулась я, поправляя салфетки. Ты мне и так каждые выходные цветы таскаешь, зажралась я уже.
А это не цветы, загадочно улыбнулся он и чмокнул меня в макушку. Только, Лен, ты это... ну, как бы помягче с моими сегодня.
Я насторожилась.
В смысле?
Да мать опять с утра звонила, инструктировала, как ей правильно за столом сидеть, поморщился Рома. Ты же знаешь, она любит командовать. Ты просто пропускай мимо ушей, ладно? Не ссорься с ней. Ради меня.
Я вздохнула. Инна Васильевна была отдельным видом искусства. Искусством портить жизнь.
Хорошо, Ром. Ради тебя. Но если она опять начнет про то, что я тебя не тем кормлю и не так стираю, я не молчу.
Договорились, улыбнулся он и ушел в комнату одеваться.
Первыми приперлись, конечно, его родственнички. Прямо к двум, как штык. Инна Васильевна, с видом ревизора, окинула взглядом стол. На ней было дорогое бордовое платье, волосы уложены в высокую прическу. Рядом топтался ее муж, дядя Миша, молчаливый и грузный, с букетом гвоздик, которые он сунул мне почти не глядя.
Ой, Леночка, а салатик оливье зачем? сейчас же не Новый год, протянула свекровь, поджав губы. И селедка под шубой? Это же тяжесть сплошная. Надо было лёгких закусок наделать, рулетиков там всяких с рыбой.
Я стиснула зубы. Рома выглянул из комнаты.
Мам, привет. Ну чего ты сразу с критикой? Лена старалась.
Ромочка, я не критикую, я по-родственному советую, всплеснула руками Инна Васильевна. А ты что такой бледный? ел сегодня вообще? А то жена твоя вечно на диетах, а мужик голодный ходит. Лена, ты за мужем должна следить в первую очередь.
Я молча поставила на стол тарелку с нарезкой. Рома чокнулся с зятем и ушел на балкон курить. Зять, Сережа, был мужиком простым, работал в автосервисе, и от него всегда пахло бензином, даже когда он был в костюме. Он тут же налил себе стопку, выпил и захрустел огурцом.
Здорóво живем, крякнул он.
Не закусывай так громко, Сережа, цыкнула на него Лариса, сестра Ромы. Она была копией матери: та же цепкость в глазах, те же манеры. Дорогое платье, маникюр с дизайном, но на лице написано, что ей всё здесь не так. Лена, скажи, а шторы ты где брала? Что-то они какие-то дешевенькие смотрятся. Сейчас в моду вошли с ламбрекенами.
Лариса, нам нравится, спокойно ответила я, хотя внутри уже всё кипело. Я эти шторы два месяца выбирала, из итальянской коллекции, между прочим.
Мам, ну чего ты начинаешь? снова вступилась Лариса, но как-то лениво, для порядку. Лена старалась, вон какой стол накрыла.
Я и не спорю, свекровь плюхнулась на диван, закинув ногу на ногу. Стараться надо. Только, Лен, квартиру вы, конечно, хорошую взяли, но район... Рядом с вами эти новостройки напихали, пробки теперь дикие. Рома наш, бедный, на работу по часу едет. Вот если бы вы в Южном взяли, там и воздух чище, и люди приличнее.
Я промолчала. В Южном микрорайоне жила сама Инна Васильевна, в старой хрущевке. Мы это проходили.
Подошли мои родители. Мама с папой приехали из области, привезли банку своего варенья и огромный торт, который мама сама испекла. Они люди простые, рабочих специальностей. Папа всю жизнь на заводе проработал, мама — в детском саду нянечкой. Они всегда стеснялись в этой квартире, ходили на цыпочках, боялись что-то испортить.
Здравствуйте, родственнички, папа поскромнел в дверях, снимая ботинки. Мама прошла на кухню, поставила торт на стул, боясь придвинуть его к столу, где сидела свекровь.
О, варенье принесли, оживился Рома, заходя с балкона. Люблю твое, теть Люб! Он всегда был ласков с моими родителями, за это я его и любила.
Свекровь скривилась, глядя на трехэтажный торт в руках моей мамы. Тот был украшен кремовыми розами, которые мама выводила кондитерским шприцем полдня.
Люба, ну зачем вы с такой стряпней возитесь? лениво протянула Инна Васильевна. В Северянке заказали бы, как люди. С кремом там всяким, с розочками профессиональными. А это ж тяжесть одна, сахар, да и вид какой-то... деревенский.
Мама моя покраснела, поставила торт на тумбочку в прихожей, подальше от глаз.
Так домашнее же, Инна, полезнее... тихо сказала она.
Полезнее, полезнее, передразнила Лариса, но скорее для поддержания разговора. Ладно, давайте к столу! Ленка, подарки давай! Интрига же! Ромка, ты где конверт спрятал?
Я накрывала на стол, расставляла тарелки, а краем глаза видела, как отец помогает маме снять пальто, как они шепчутся. Мама, наверное, расстроилась из-за торта. У меня защипало в носу. Зачем я вообще это всё затеяла? Но Рома подошел, обнял меня за талию, шепнул на ухо: Не обращай внимания, они скоро уйдут. Вечером мы одни. Я улыбнулась ему.
Все расселись. Мои родители сели с краю, ближе к выходу, как будто готовые в любой момент сбежать. Его — во главе стола. Рома сел рядом со мной, с одной стороны, с другой стороны пристроилась Лариса, чтобы лучше видеть.
Гости налегали на салаты. Зять Сережа уже набрался и начал травить анекдоты про тещу. Инна Васильевна поджимала губы, но молчала, потому что анекдот был не про нее.
Ну что, именинница? Роман встал, поднял бокал с шампанским. Все замолчали. Дорогая! Хочу сказать тост. Ты у меня самая лучшая жена. Красивая, хозяйственная...
Он запнулся, глянул на мать. Та едва заметно кивнула, одобряя.
...ну и всё такое, продолжил он как-то скомканно. Я приготовил тебе сюрприз. Один мой друг, Колька, посоветовал. Говорит, сделай прикол, чтобы запомнилось.
Он вышел в коридор и вернулся с огромным конвертом из крафтовой бумаги, перевязанным бечевкой. Конверт был размером с альбомный лист, плотный, внушительный. На конверте крупными буквами, от руки, было выведено: РАЗВОД.
По комнате прокатился смех. Сережа заржал так, что ложка упала.
О, Ромка юморист! заорал он. Ну дает! Креативщик!
Ромочка, не пугай так жену! засмеялась свекровь, но в глазах ее мелькнуло что-то странное, какое-то довольство. Она довольно поглядывала на мою маму, которая сидела с побелевшим лицом.
Лена, открывай! крикнула Лариса. Там путевка, что ли? Или чего покруче?
Я улыбнулась, хотя внутри что-то кольнуло. Шутка показалась глуповатой. Ну зачем писать такое? Развязала бечевку. В конверте лежал лист бумаги, свернутый в трубочку, и красивый буклет туристической компании. Путевка в Турцию, пятизвездочный отель, на две недели.
Ой, Рома! Спасибо! я кинулась ему на шею. Море! Я так мечтала!
Погоди, он отстранил меня. Ты бумагу-то прочитай. Там главный подарок.
Я развернула лист. Это был не сертификат. Это был брачный договор. Но не тот, что заключают до свадьбы, а соглашение о расторжении брака. С подписью нотариуса и гербовой печатью. И дата стояла сегодняшняя, мое тридцатилетие.
Ром... что это? голос мой сел. Я перечитала первую строчку. Соглашение о расторжении брака между супругами Романом и Еленой... дальше шли паспортные данные. Наши данные.
В комнате стало тихо. Даже Сережа перестал жевать.
Ром... что это? голос мой сел. Я перечитала первую строчку. Соглашение о расторжении брака между супругами Романом и Еленой... дальше шли паспортные данные. Наши данные. Дата составления — сегодняшнее число.
В комнате стало тихо. Даже Сережа перестал жевать и замер с вилкой в руке.
Ром, это шутка такая? я подняла на него глаза. В груди неприятно заныло.
Ну да, шутка, Роман развел руками, но улыбка у него вышла натянутая, глаза бегали. Я же говорю, подарок — развод! Символически. Мол, старую жизнь разводим, в новую уходим. А вот и путевка, чтобы новую жизнь начать. Прикольно, да?
Ты идиот? выдохнула я. Совсем идиот? Ты даришь жене на день рождения бумагу о разводе?
Лен, ну чего ты сразу скандалишь? вмешалась свекровь. Голос у нее был сладкий, но глаза уже впились в бумагу в моих руках. Молодой, креативный, шутит. Все нормальные люди с юмором, одна ты у нас недотрога. Ромочка, а ну покажи, что там за бумажка? А то она у нас недоверчивая, еще подумает чего не того.
Она встала из-за стола и, не спрашивая, выхватила у меня лист. Я сидела, как оплеванная. Мои родители переглянулись. Отец нахмурился, мама побледнела еще сильнее, чем когда свекровь критиковала ее торт.
Инна Васильевна, дайте сюда, попросил отец, приподнимаясь. Нечего там без Ленки читать.
Да ладно, паспорт же не настоящий, махнула рукой Лариса, но в ее глазах зажегся нездоровый интерес. Она тоже подалась вперед, пытаясь заглянуть матери через плечо.
Рома, я повернулась к мужу. Голос мой дрожал, но я старалась держаться. Ты понимаешь, что это документ? Настоящий? С печатью? Зачем ты это сделал?
Да шутка же! он уже начинал раздражаться, говорил громче, чем нужно. Ты чего, чувства юмора совсем нет? У всех нормальная реакция, а ты сразу в бутылку. Колька сказал, будет прикольно. Все девушки так делают.
Какие все девушки? тихо спросила я. У тебя их много было, которые так делали?
Лен, хорош, зло бросил он. При гостях позоришь.
А ну-ка дай сюда, свекровь нацепила очки для чтения, которые носила на цепочке, и впилась в текст. Читала она долго. Все молчали, только слышно было, как Сережа дышит перегаром. Лицо Инны Васильевны менялось. Сначала было самодовольное — мол, сын пошутил, все дела. Потом удивленное. Потом... я не поверила своим глазам, но на ее губах мелькнуло что-то похожее на хищную усмешку.
Рома... а что это за пункт про квартиру? спросила она вкрадчиво, не отрываясь от бумаги.
Какой пункт? Роман побледнел. Побледнел резко, на глазах. Только что стоял румяный, довольный собой, а тут стал серый, как стена.
Вот тут, свекровь ткнула пальцем в середину листа. В случае расторжения брака по инициативе жены или вследствие ее недостойного поведения, а именно супружеской измены, жилое помещение по адресу... она назвала наш адрес, улицу, дом, квартиру, переходит в единоличную собственность супруга.
Чего? я вскочила со стула так резко, что он опрокинулся бы, если бы я не успела его подхватить. Какая измена? Рома, ты с ума сошел?
Это типовая форма, заблеял Роман. Он смотрел на мать, и во взгляде его был ужас. Честное слово, типовая. Юрист сказал, для шутки, для образца...
Какой юрист, идиот? заорал зять Сережа, отставляя рюмку. Он был пьян, но, кажется, единственный из всей родни Романа понял, что происходит. Ты что, нотариально заверенную бумагу, на которую деньги заплатил, в шутку подсунул? Ты охренел совсем?
Да тихо вы! шикнула на него Лариса. Мам, дай посмотреть.
Свекровь не отдавала. Она продолжала читать дальше, шевеля губами.
И пункт второй, продолжила она с каким-то даже удовольствием в голосе. В случае расторжения брака по инициативе мужа в связи с недостойным поведением жены, которое выражается в... Господи, Рома, ты тут чего понаписал? В систематическом неисполнении супружеских обязанностей, ведении аморального образа жизни, злоупотреблении спиртными напитками...
Я не пью! выкрикнула я. Ты сам пьешь! Ты вчера с Колькой пол-литра выжрал!
Лена, успокойся, подала голос моя мама. Она встала и подошла ко мне, обняла за плечи. Доченька, не кричи.
Я вырвалась и выхватила у свекрови лист. Теперь я читала сама. Мои глаза бегали по строчкам. Договор был составлен грамотно. Очень грамотно. Квартира, купленная в браке, по документам оформлена на Романа. Я не спорила, когда оформляли, доверяла. Я же люблю, какая разница, на кого записано, мы же семья. Но теперь я читала эти строки и холодела.
Если я подам на развод, если он докажет, что я ему изменила (а там было определение измены — любые контакты с лицами мужского пола, расцененные супругом как интимные, это вообще юридически бред, но звучало страшно), я вылетаю из этой квартиры. Вообще вылетаю. Без права на долю. И машина его, та самая Тойота, которую мы вместе выбирали, тоже ему. И дача, которую его мать считает своей, хотя мы вложили туда кучу денег.
Рома, я подняла на него глаза. Ты что, серьезно это составил? Ты думал, я подпишу? Ты думал, я такая дура, что не читая подпишу себе приговор?
Он молчал. Он смотрел на свою мать. А мать смотрела на меня с плохо скрываемым злорадством. И тут до меня дошло. Она знала. Она знала про этот договор.
Ну, видишь, Лена, сладко протянула свекровь, усаживаясь обратно на свой стул и поправляя платье. Ромочка просто предусмотрительный. Он бизнесмен, у него имущество, машина, счета. Вы, женщины, сейчас такие... непостоянные. Чуть что не так — сразу в суд бежать, квартиры отсуживать. А тут сразу видно — если что, квартира наша, семейная останется. Справедливость.
Наша? переспросила я. Ваша? Это моя квартира тоже! Мы вместе ипотеку платим! Я каждый месяц половину зарплаты в этот дом вкладываю!
Ипотеку платит Рома, отрезала свекровь. Ты со своей медсестринской зарплатой только на булавки и тратишь. Что там можно вложить? Тысяч двадцать? Смех один.
Двадцать пять! выкрикнула я. Двадцать пять тысяч каждый месяц! И ремонт я делала! Я полы клала! Я обои клеила! Где вы были, когда я шпаклевку месила?
Лен, ну чего ты разоралась? вмешалась Лариса. Мы ж не спорим, что ты старалась. Но справедливость должна быть. Мужик — добытчик, значит, и имущество его.
Да как вы смеете? вскочила моя мама. Голос у нее дрожал, но она вышла вперед и встала рядом со мной. Лена в эту квартиру каждую копейку вложила! Она ночами не спала, ремонт делала, пока ваш Рома с друзьями пиво пил! Я своими глазами видела, как она плитку на кухне клала, а он в это время на диване валялся!
Мама, мама, тихо, я попыталась ее остановить, но она уже не могла.
А ты, Инна, мать моя повернулась к свекрови, ты вообще молчала бы. Ты за все годы ни разу не приехала, не помогла, только нос воротила. А сейчас права качаешь? Чужое добро делишь?
Сидеть! рявкнул дядя Миша, Ромин отец, который до этого молчал как рыба. Он был человеком жестким, с рынка пришел, где мясом торговал, там голос ставить умеют. Разбираться будем. Ромка, ты чего натворил, я спрашиваю? Ты нам скажи, ты эту бумагу подписал уже у нотариуса или так, фигня? Там подпись твоя есть?
Роман молчал. Он стоял, вцепившись в спинку стула, и молчал. И тут я заметила, как дрожит его рука. Мелко-мелко дрожит.
Есть, выдавил он наконец. Я подписал. Неделю назад. Но это же просто страховка! Я не собирался ее показывать! Это Колька придумал с конвертом, я и положил, думал, посмеемся и все.
Ты идиот, громко сказал Сережа и налил себе еще. Его жена Лариса злобно зыркнула на него, но он уже ничего не боялся. Ты, Рома, не мужик, а тряпка. Маменькин сынок. Жену хочешь на улицу выставить, а сам дрожишь.
Ты идиот, громко сказал Сережа и налил себе еще. Его жена Лариса злобно зыркнула на него, но он уже ничего не боялся. Ты, Рома, не мужик, а тряпка. Маменькин сынок. Жену хочешь на улицу выставить, а сам дрожишь.
Заткнись, Сережа! рявкнула Лариса. Сиди и не лезь, когда старшие разговаривают.
А чего я лезу? усмехнулся зять, но все же заткнулся и уткнулся в тарелку.
Роман стоял бледный, держась за стул. Я смотрела на него и не узнавала. Где тот уверенный мужчина, который два года назад клялся мне в любви, который говорил, что мы всё преодолеем? Сейчас передо мной стоял перепуганный мальчик, который боялся поднять глаза на мать.
Инна Васильевна, я повернулась к свекрови. Голос мой звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. Вы знали про этот договор?
Она повела плечом, поправила браслет на руке.
Ну, допустим, Рома советовался. Мать все-таки. А что такого? Я ему сказала: сынок, жить надо с умом. Любовь любовью, а квартира квартирой. Вы, молодые, сейчас такие ветреные, раз-раз — и разбежались. А он старался, квартиру эту выбивал, деньги зарабатывал.
Какие деньги? выкрикнула я. Вы что, забыли, как мы первый взнос собирали? Я свою однушку продала! Бабушкину! Четыреста тысяч! Куда они делись, по-вашему?
Инна Васильевна поморщилась, будто я сказала что-то неприличное.
Леночка, ну что ты заладила: однашка, однашка. Продала и продала. Это ты Роме в семью принесла, на общее благо. А Рома, между прочим, восемьсот тысяч внес. Которые сам заработал, шабашил, ночами не спал. Тут арифметика простая: кто больше вложил, тот и хозяин.
Я не хозяин, я жена! закричала я. Мы муж и жена! У нас все общее!
Нет, дорогая, усмехнулась свекровь. Вот именно что не общее. Пока общее, а как до развода дойдет — так сразу видно становится, кто есть кто. Хорошо, Ромочка вовремя оформил документы.
Оформил? я перевела взгляд на мужа. Ты оформил? Ты специально это сделал? Еще неделю назад?
Рома молчал. Он смотрел в пол, и по его щеке дергалась мышца.
Рома, ответь мне, сказала я тихо. Ты специально пошел к нотариусу и подписал бумагу, по которой я остаюсь на улице, если ты меня выгонишь?
Лен, это не так работает, пробормотал он. Это просто страховка.
От кого страховка? От меня? От жены, которая тебе борщи варит, рубашки гладит, ипотеку с тобой платит? От кого ты страхуешься?
Он поднял на меня глаза. В них было что-то жалкое, просящее.
Мать сказала, что так надо. Что все мужики так делают.
Ах мать сказала! я рассмеялась, но смех вышел истеричным. Ты вообще своим умом живешь, Рома? Тебе мать сказала, ты и побежал? А спросить у жены не захотел? Поговорить со мной по-человечески?
А чего с тобой говорить? влезла Лариса. Ты сразу в истерику. Вот видишь, даже сейчас орешь на всю квартиру. Не мужик, а тряпка, как Сережа сказал. Рома просто себя обезопасил. Это нормально.
Нормально? Моя мать встала со стула, лицо у нее было красное. Это вы называете нормально? Свекровь учит сына, как жену кинуть? Это вы нормальными называете?
Мама, не надо, я попыталась ее остановить, но она отмахнулась.
Нет, Лена, надо. Я двадцать лет молчала, когда твой отец, царство ему небесное, меня не ценил, когда свекровь моя мне кости мыла. Я думала, ты по-другому проживешь. А ты в ту же яму попала. Только у твоего еще и мать гадюка, и сестра туда же.
Теть Люб, вы полегче, поджала губы Лариса.
А ты не тетькай! осадила ее мама. Я тебе не тетя, я тебе мать той самой дуры, которую ваш братец обмануть хотел. Сидите тут, жрете наш салат, и еще же правыми себя считаете?
Мама, мама, тихо, я обняла ее. Она дрожала всем телом. Папа сидел молча, сжимая кулаки, и я видела, что он еле сдерживается, чтобы не врезать кому-нибудь.
Ладно, Инна Васильевна встала, одернула платье. Нам, наверное, пора. Вечер испорчен, спасибо вашей истеричке. Рома, ты идешь?
Роман перевел взгляд с матери на меня. Он колебался.
Рома, не смей, тихо сказала я. Если ты сейчас уйдешь с ними, между нами все кончено.
Лен, ну что ты начинаешь? он шагнул ко мне, протянул руку. Давай поговорим спокойно.
Спокойно? я отшатнулась. Ты при всех меня опозорил. Ты подложил мне свинью. Твоя мать сидела и улыбалась, пока ты меня за дуру держал. И после этого я должна говорить спокойно?
Мать встала, Лариса встала, Сережа, кряхтя, поднялся из-за стола, допил на посошок.
Пошли, Ром, бросил дядя Миша. Разбирайся потом. Видишь, бабы разорались, толку не будет.
Роман стоял на месте. Он смотрел на меня, на мать, снова на меня. И вдруг я увидела, как лицо его покрывается испариной. Он схватился за сердце.
Рома! взвизгнула свекровь. Ромочка, что с тобой?!
Он побледнел так, что даже губы стали белыми, синеватыми какими-то. Сел на стул, потом резко встал и, пошатываясь, пошел в коридор.
Воздуха... прохрипел он. Мне плохо.
Я, забыв про обиду, кинулась за ним. Инстинкт медсестры сработал быстрее, чем обида. Рома, дыши глубже! Сердце? Давление есть? Ты таблетки пил сегодня?
Он оперся о стену, дыхание было частым, поверхностным. Я нащупала пульс. Пульс был частый, нитевидный, слабый. Паническая атака, подумала я. Или предынфарктное. Надо скорую.
Лена, не надо скорую, прошептал он, хватая меня за руку. Не надо. Я сам. Я просто испугался.
Чего ты испугался? спросила я жестко. Того, что я правду узнала?
Того, что ты уйдешь, выдохнул он, прижимаясь лбом к стене. Лена, я дурак. Я не хотел. Это мать... это она заставила. Она сказала, что ты охотишься за квартирой. Что ты выйдешь замуж, отсудишь все и уйдешь. Что у нас, у мужиков, должна быть подушка безопасности. Я не верил, но она каждый день пилила. Каждый день! Ты не представляешь, как она меня достала.
И ты подписал, констатировала я. Ты взял и подписал. Не поговорив со мной.
Я подписал, чтобы она отстала, прошептал он. Думал, бумажка просто полежит, никому не нужная. А сегодня Колька сказал про конверт с разводом, ну, прикол такой, я и подумал: положу этот договор, посмеемся, а потом сожгу. Я не думал, что ты читать будешь, честно. Думал, увидишь надпись "развод", посмеешься, и все.
То есть ты принес настоящий документ, заверенный нотариусом, заплатил за него деньги, положил в конверт с надписью развод и подарил мне на день рождения, медленно проговорила я. И это называется шутка.
Ну да, он даже улыбнулся, но улыбка вышла жалкой, кривой. Прикол такой. Колька ржал, когда я ему рассказывал.
Где твой Колька сейчас? спросила я. Почему он не пришел на эту твою шутку посмотреть?
Роман промолчал.
В гостиной было тихо. Свекровь стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала за нами. Лариса выглядывала из-за ее плеча. Мои родители сидели за столом, не зная, что делать.
Ром, позвала свекровь. Пойдем. Пусть она остынет. Завтра поговорите.
Нет, вдруг твердо сказал Роман. Он отлепился от стены, выпрямился, хотя его все еще покачивало. Мам, вы идите. А я останусь. Нам поговорить надо.
Инна Васильевна вытаращила глаза.
Ты с ума сошел? После того, что она тут устроила? Ты с ней останешься?
Останусь, отрезал Роман. Мам, я уже большой. Сам разберусь.
Свекровь посмотрела на него, потом на меня. В ее взгляде была такая ненависть, что мне стало не по себе.
Смотри, Рома, бросила она. Пожалеешь. Она тебя съест и косточки не выплюнет. А мы придем тебя хоронить.
Лариса дернула мать за рукав.
Мам, пойдем. Поздно уже. Сережа, иди, такси вызывай.
Зять, который уже успел набраться, полез за телефоном. Дядя Миша молча надел куртку и вышел, даже не попрощавшись. Свекровь задержалась в дверях.
Лена, сказала она на прощание. Ты это запомни. Квартира эта — Ромина. И ты в ней никто. Пока мы живы, мы за сына горой. Так что думай, как дальше жить будешь.
Дверь за ними захлопнулась. В коридоре стало тихо. Только слышно было, как на лестничной клетке громко разговаривает свекровь, видимо, обсуждая нас с соседями.
Мы остались втроем: я, Рома и мои родители.
Дверь за ними захлопнулась. В коридоре стало тихо. Только слышно было, как на лестничной клетке громко разговаривает свекровь, видимо, обсуждая нас с соседями. Потом и этот звук стих — лифт уехал.
Мы остались втроем: я, Рома и мои родители. Мама стояла у входа в гостиную и смотрела на меня. Папа сидел за столом, сжимая в руках салфетку так, будто хотел ее порвать. Роман прислонился к стене в коридоре, тяжело дыша.
Лена, тихо позвала мама. Доченька, может, мы останемся? Я чай поставлю. Или ты хочешь, чтобы мы уехали?
Я посмотрела на нее и вдруг поняла, как она устала. Как они оба устали. Приехали из области, торт пекли, варенье везли, терпели эти насмешки от Инны Васильевны, а теперь еще и это.
Мама, пап, вы езжайте, сказала я. Поздно уже. Электрички скоро перестанут ходить. Я вам завтра позвоню.
А ты как? спросил папа, поднимаясь из-за стола. Он посмотрел на Романа, и в этом взгляде было столько презрения, что мне стало не по себе. Тут оставаться будешь? С ним?
Пап, я разберусь, твердо сказала я. Честно. Вы не переживайте.
Мама подошла ко мне, обняла крепко, как в детстве, когда я боялась грозы.
Леночка, если что — сразу звони. Мы в любую минуту приедем. Хоть ночью. Хоть на такси. Только скажи.
Я кивнула, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Папа надел куртку, взял маму за руку. В дверях он остановился и обернулся к Роману.
Слушай сюда, парень, сказал он тихо, но так, что у меня мурашки по спине побежали. Если ты мою дочь хоть пальцем тронешь, если она мне пожалуется хоть раз — я тебя, несмотря на все твои бумажки, из этой квартиры своими руками выкину. Понял?
Роман молча кивнул. Он все еще стоял, прижавшись к стене, и, кажется, боялся даже дышать.
Дверь закрылась. Щелкнул замок. Мы остались вдвоем.
Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. Я прошла в гостиную, села на диван. В руках у меня все еще был этот проклятый договор. Я смотрела на него и не верила, что это происходит со мной.
Роман вошел следом. Остановился в дверях, переминаясь с ноги на ногу.
Лен, можно я сяду? спросил он тихо.
Садись, кивнула я. Все равно разговаривать надо.
Он сел на краешек кресла, напротив меня. Таким я его еще не видела: сникшим, растерянным, жалким. Даже красивый стал какой-то обычный, серый.
Лена, прости меня, начал он. Я дурак. Я идиот. Я не хотел...
Ты уже говорил, перебила я. Давай по делу. Рассказывай, что это за бумага. Подробно. Кто составлял, где подписывали, зачем.
Он вздохнул, потер лицо ладонями.
Это Колькин юрист. Ну, помнишь, Колька Сазонов, друг мой. У него своя фирма небольшая, он там с юристами работает. Я ему сказал, что мать просит договор составить, чтобы имущество закрепить. Он дал контакт.
И ты пошел, кивнула я. А что ты юристу сказал? Что хочешь жену кинуть?
Ничего я не хотел кинуть! Он почти выкрикнул это, но сразу осекся. Лен, ну послушай. Мать каждый день звонила. Ты не представляешь, как она меня пилила. Говорила, что ты из простых, что тебе только квартира нужна, что ты, как только квартиру получишь, сразу найдешь кого получше и уйдешь. Я отбивался, отбивался, а потом...
А потом устал отбиваться, закончила я. И решил подстраховаться. На всякий случай.
На всякий случай, повторил он эхом. Я думал, бумажка просто полежит. Никому не нужная. А если вдруг... ну, мало ли... то я буду защищен.
Защищен от кого? От меня? спросила я. Рома, я тебе два года каждый день доказывала, что я не за квартирой пришла. Я на тебя смотрела, как на бога. Я мать свою родную меньше любила, чем тебя. И ты это знаешь.
Знаю, прошептал он. Потому и подписал, что знаю. Потому что боялся.
Чего бояться, если знаешь?
Боялся, что это неправда, что ты такая же, как все, вырвалось у него. Что рано или поздно поймешь, что я не олигарх, что денег особых нет, и уйдешь к кому-то, кто больше зарабатывает. Мать постоянно это твердила. Я и поверил.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня поднимается волна холода. Не злости даже, а какого-то ледяного спокойствия.
Хорошо, сказала я. Допустим, я поверила, что ты просто испугался. А теперь давай посмотрим, что ты набоялся. Я развернула договор и начала читать вслух.
Пункт третий. В случае расторжения брака по инициативе супруги или вследствие ее недостойного поведения, включая, но не ограничиваясь: супружеская измена, злоупотребление алкоголем, жестокое обращение с супругом, неисполнение обязанностей по ведению домашнего хозяйства, имущество, нажитое в браке, а именно квартира по адресу... далее по тексту... переходит в единоличную собственность супруга. Ты это читал?
Читал, кивнул он.
Ты понимаешь, что тут написано? Я переспросила. Если я, не дай бог, заболею, не смогу готовить, или если ты скажешь, что я пью (а я вообще не пью, ты знаешь), или если ты просто захочешь избавиться от меня и обвинишь в измене — я остаюсь на улице? Без квартиры, без ничего?
Там доказывать надо, пробормотал он.
Кому доказывать? Суду? А кто судью убедит? Ты, с твоими деньгами и связями, или я, медсестра из поликлиники? Ты представляешь, сколько стоит адвокат? У меня таких денег нет. Я просто не смогу защищаться.
Он молчал. Я продолжила читать.
Пункт пятый. Автомобиль марки Тойота, приобретенный в браке, также переходит в единоличную собственность супруга в вышеуказанных случаях. Пункт шестой. Дачный участок с домом, приобретенный в браке, переходит в единоличную собственность супруга. Рома, дача твоей матери, которую мы восстанавливали два года, которая почти разваливалась, куда мы деньги вбухали на ремонт — тоже тебе? А твоя мать говорила, что дача ее.
Дача ее, согласился он. Но юридически она оформлена на меня. Мать просто пользуется.
Ах, вот оно что, усмехнулась я. То есть ты и от матери подстраховался? Или она просто не знает, что дача твоя, а не ее?
Знает, вздохнул он. Но мы договорились, что она там хозяйка. Пока жива.
Я покачала головой. Закрыла договор и положила его на журнальный столик.
Рома, скажи мне честно. Только честно, без мам, без Коли, без отмазок. Ты хотел, чтобы в случае развода я осталась ни с чем? Ты об этом думал, когда подписывал?
Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы. Честное слово, слезы.
Я не знаю, что я думал, прошептал он. Я просто делал, что мать сказала. Она сказала — надо, я сделал. А теперь я сижу и понимаю, что чуть не потерял тебя. Навсегда.
Поздно ты понял, сказала я. Договор-то уже подписан.
Но он же не действует! Оживился он. Ты же не подписывала! Он же без твоей подписи ничего не значит!
Ты уверен? спросила я. Ты вообще у юриста спрашивал, как это работает?
Спрашивал. Он сказал, что если обе стороны подпишут, тогда в силу вступает. А если одна — то это просто бумажка.
Я смотрела на него и думала. Юрист, конечно, прав. Но юрист, который составлял такой договор, явно не на моей стороне играл. Если бы я была невнимательной, если бы доверяла мужу, как раньше, я бы могла подмахнуть, не глядя. А потом бы очнулась в пустой квартире.
Ты понимаешь, что если бы я была другой, если бы я тебе слепо доверяла и подписала, не читая, я бы сейчас была в ловушке? спросила я.
Он побледнел еще сильнее.
Но ты же не подписала.
Но могла. А ты на это и рассчитывал, да? Что я дура, что подмахну, не глядя, как примерная жена?
Нет! Он вскочил с кресла. Лена, нет! Я думал, ты вообще конверт не откроешь, посмеешься и забудешь! Клянусь!
Садись, сказала я. Не мельтеши.
Он сел. Я молчала, собираясь с мыслями. Нужно было решать, что делать дальше. Уйти к родителям? Остаться? Бороться? Простить?
Лен, давай завтра сходим к нотариусу и аннулируем этот договор, предложил он. Официально. Чтоб даже бумажки не осталось.
Поздно, ответила я. Договор уже существует. Даже если мы его аннулируем, факт его составления останется. Ты пошел к нотариусу и подписал бумагу, по которой твоя жена в случае развода остается нищей. Это уже не исправить.
Как не исправить? Исправить! Мы новый составим, справедливый. Где все пополам.
Рома, я устало посмотрела на него. Дело не в квартире. Дело в доверии. Я тебе верила. Полностью. А ты...
Я дурак, перебил он. Я идиот. Я сто раз пожалел.
Поздно жалеть, сказала я. Ладно. Поздно уже. Завтра решим. Иди спать. На диване.
Он хотел что-то сказать, но я подняла руку.
Не надо. Просто иди.
Он встал, прошел в гостиную, взял плед с кресла. Потом обернулся.
Лена, а ты... ты простишь?
Я не ответила. Я сидела и смотрела на договор, лежащий на столике. Он вздохнул и ушел в гостиную. Я слышала, как он возится там, устраиваясь на диване.
Я осталась одна. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. Я посмотрела на праздничный стол, на недоеденные салаты, на торт моей мамы, так и оставшийся в прихожей на тумбочке. И вдруг почувствовала такую тошноту, что пришлось бежать в ванную.
Меня рвало. Сильно, долго, пока не свело желудок. Я сидела на полу, обхватив унитаз, и не могла понять, что со мной. Отравление? Нервы?
А потом вспомнила.
Тест. Я купила тест неделю назад, но боялась сделать. Все ждала подходящего момента. Думала, скажу Роме вечером, после подарков, когда гости уйдут. Хотела сказать: Рома, у нас будет малыш.
Я встала, на дрожащих ногах дошла до аптечки, достала коробочку. Руки тряслись так, что я едва распечатала. Сделала все, как надо. Поставила тест на полочку и стала ждать.
Минута тянулась бесконечно. Я смотрела на эту маленькую полоску и думала о том, что сейчас узнаю. Если нет — ну и ладно, значит, просто нервы. Если да...
Я закрыла глаза, потом открыла.
Две полоски. Четкие, яркие.
Я беременна.
Я сидела на полу в ванной и смотрела на две полоски. Руки дрожали, тест выпал и упал на кафель. Я подняла его, снова посмотрела. Полоски никуда не делись. Четкие, яркие, две.
Беременна.
Этой новостью я хотела огорошить его сегодня вечером. После подарков. Когда гости уйдут, мы останемся вдвоем, зажжем свечи, я скажу: Рома, у нас будет малыш. Он бы обрадовался, я знаю. Он хотел детей, мы говорили об этом. Через год, через два, когда ипотеку немного выплатим.
А теперь?
Я сидела на полу и не знала, плакать мне или смеяться. Голова кружилась, в ушах шумело. За стеной было тихо. Роман, наверное, уже улегся на диван. Или не спит, смотрит в потолок и думает, как жить дальше.
Я встала, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Красавица, ничего не скажешь. Тридцать лет, муж подарил развод, а в животе у меня ребенок.
Спрятать тест. Надо спрятать. Я завернула его в бумажную салфетку, сунула в самый дальний угол аптечки, за коробки с бинтами и пластырями. Потом подумала и переложила в карман своего халата, который висел на двери. Так надежнее.
Выключила свет в ванной, вышла в коридор. В гостиной горел торшер, я видела полоску света под дверью. Роман не спал.
Лена, позвал он тихо. Ты там как?
Нормально, ответила я. Спи.
Лена, зайди, пожалуйста. На минуту.
Я постояла, раздумывая. Идти не хотелось. Но и стоять в коридоре, как дура, тоже надоело. Я толкнула дверь.
Он сидел на диване, свесив ноги, в руках мял край пледа. Торшер светил ему в лицо, и я видела, как он постарел за этот вечер. Лет на десять.
Что? спросила я, останавливаясь в дверях.
Сядь, пожалуйста.
Я села в кресло, напротив. Между нами стоял журнальный столик, на котором все еще лежал этот проклятый договор. Я взяла его в руки, повертела.
Лен, давай его порвем, предложил Роман. Прямо сейчас. Вместе.
Поздно, сказала я. Поздно рвать. Его уже не порвешь.
В смысле? Он насторожился. Ты же говорила, без твоей подписи он недействителен.
Юридически — да, кивнула я. А по жизни? Ты его составил. Ты к нотариусу ходил. Ты подписал. И это останется между нами навсегда. Я теперь всегда буду знать, что ты готов был меня выкинуть на улицу.
Он закрыл лицо руками.
Что мне сделать, чтобы ты забыла?
Ничего, честно ответила я. Такое не забывается. Но можно попробовать жить дальше. Если ты готов.
Он поднял голову.
Я готов на все.
Тогда слушай, сказала я твердо. Первое. Завтра же ты идешь к этому своему юристу и составляешь новый договор. Где все, абсолютно все, что у нас есть, делится пополам. Квартира, машина, дача, счета. Все пополам. Без вариантов.
Хорошо, кивнул он.
Второе. Ты запрешь свою мать. Навсегда. Чтобы я ее не видела и не слышала. Если она еще раз появится в этой квартире без моего приглашения, я уйду. Сразу. Без разговоров.
Роман поморщился, но кивнул.
Она же моя мать, Лен.
А я твоя жена, ответила я. Выбирай.
Он молчал долго. Потом кивнул еще раз.
Третье, продолжила я. Ты идешь к психологу. Один. Или мы вместе. Но ты разберешься со своими тараканами. Потому что так жить нельзя. Ты боишься маму, боишься меня, боишься всего на свете. Я не хочу жить с человеком, который трясется от каждого звонка.
Хорошо, сказал он тихо. Я все сделаю.
Я посмотрела на него. Он сидел, ссутулившись, и был похож на побитую собаку. И вдруг во мне что-то дрогнуло. То ли жалость, то ли любовь, которая никуда не делась, несмотря на все.
Иди сюда, сказала я.
Он встал, подошел, опустился на колени перед креслом, уткнулся лицом мне в колени. Я гладила его по голове, а он плакал. Взрослый мужик, тридцать пять лет, а плакал, как ребенок.
Прости меня, бормотал он. Прости, дурака. Я больше никогда. Никогда.
Я молчала. Что тут скажешь? Простить можно. Забыть — нет.
Так мы и сидели долго. Потом он поднял голову, вытер лицо рукавом.
Лен, а ты меня еще любишь?
Я посмотрела на него. Вспомнила две полоски в тесте, спрятанные в кармане халата.
Люблю, сказала я честно. Но теперь по-другому. С оглядкой. С этим придется жить.
Я понимаю, кивнул он. Я заслужу. Обещаю.
Иди спать, сказала я. Поздно уже. Завтра тяжелый день.
Он ушел в гостиную, я слышала, как он лег, как затих. Я осталась в кресле, глядя на свет торшера. Рука сама собой легла на живот. Там, внутри, размером с фасолинку, жил наш ребенок. Ребенок, которому я должна буду объяснить, почему его отец когда-то чуть не выкинул его мать на улицу.
Я просидела так до утра. Когда за окном начало светать, я встала, раздернула шторы. Серый рассвет залил комнату. Где-то за стеной загудел лифт, залаяла собака на улице. Жизнь продолжалась.
Я пошла на кухню, поставила чайник. Достала телефон. Надо было написать маме, что все в порядке. Что я жива. Что я разберусь.
И вдруг я услышала звук открывающейся двери. Входной. Ключ повернулся в замке. Я замерла с чайником в руке.
Кто это мог быть? У Ромы ключи были, но он спал в гостиной. Мои родители уехали.
Дверь открылась, и в коридор вплыла Инна Васильевна. Свекровь. Собственной персоной. В том же бордовом платье, только помятом, с сумкой в руках, из которой торчали какие-то пакеты.
Я так и застыла с чайником. А она, увидев меня, улыбнулась своей хищной улыбкой.
А вот и я, Леночка. Доброе утро. Я подумала, вам тут без меня не разобраться. Приехала помочь. И заодно вещи свои забрать, которые у вас тут оставались.
Я поставила чайник на плиту. Медленно, очень медленно, чтобы не выдать дрожи в руках.
Инна Васильевна, вы как сюда вошли?
Ключи у меня есть, милая, усмехнулась она. Рома дал на всякий случай. Для хозяйства. Я же мать.
Из гостиной вышел Роман. Заспанный, взлохмаченный, в мятых джинсах. Увидел мать и замер.
Мам, ты что здесь делаешь?
Как что? Я пришла порядок наводить, объявила она, проходя на кухню и окидывая взглядом грязную посуду. Ну и бардак у вас. Не высыпались? Я смотрю, вы тут не ссорились, раз вместе ночевали? Ну и правильно, милые бранятся, только тешатся.
Она открыла холодильник, заглянула внутрь.
Ромочка, а есть что поесть? Я с утра не завтракала, думала, у вас тут нормальная семья, а у вас, я смотрю, шаром покати.
Я стояла и смотрела на это. Наглая, бесцеремонная, уверенная в своей безнаказанности. Она вошла в мой дом, как к себе домой. И Рома стоял и молчал.
Роман, тихо сказала я. Ты помнишь, о чем мы говорили ночью?
Он перевел взгляд с меня на мать. На лице его отражалась мучительная борьба.
Мам, тебе лучше уйти, сказал он наконец.
Инна Васильевна выпрямилась, закрыла холодильник.
Что-о? Ты гонишь родную мать? Из-за нее? Она руками в меня ткнула. Ты с ума сошел, Рома? Я тебя родила, я тебя вырастила, а она тебе кто? Так, приблуда. А теперь она тебе командует?
Мам, уходи, тверже сказал Роман. Пожалуйста.
Не уйду, уперлась свекровь. Пока свои вещи не заберу. У меня тут шуба в шкафу висит, зимняя. И сервиз мой, который я вам на свадьбу дарила. Нечего ей моим добром пользоваться.
Она двинулась в спальню. Я загородила ей дорогу.
Инна Васильевна, вы ничего отсюда не заберете, сказала я спокойно. Потому что это не ваше. Шубу вам Рома покупал, на мои в том числе деньги. А сервиз вы нам дарили, значит, это наш сервиз. Так что идите отсюда.
Ты на кого руку подняла? взвизгнула она. Рома, ты видишь? Она на мать твою руку поднимает!
Она не поднимает, она тебя не пускает, устало сказал Роман. Мам, правда, иди. Мы сами разберемся.
Не разберетесь! закричала свекровь. Я знаю, она тебя окрутила, она тебе мозги запудрила! Ты посмотри на нее, она же тебя использует! Квартиру отсудит, машину отсудит, а тебя вышвырнет! А ты, дурак, веришь!
Хватит! рявкнула я так, что она замолчала. Хватит, Инна Васильевна. Слушайте меня внимательно. Я сейчас позвоню в полицию и скажу, что в мою квартиру ворвались. У вас нет ключей, вы их украли. У вас нет прав здесь находиться. И если вы сейчас же не уйдете, я вызову наряд. И пусть ваш сыночек потом вас из обезьянника забирает.
Она побледнела.
Ты не посмеешь.
Посмею, усмехнулась я. Еще как посмею. У меня сегодня был очень плохой день рождения. Очень плохой. И мне терять нечего. Так что выбирайте: или вы уходите сами, или вас увезут.
Она смотрела на меня, и в глазах ее была ненависть. Чистая, лютая ненависть. Потом перевела взгляд на сына.
Рома, ты позволишь ей так с матерью?
Роман молчал. Он стоял, опустив голову, и молчал.
Предатель, выплюнула она. Тряпка. Маменькин сынок, а теперь женин. Сдохнешь под каблуком.
Она развернулась и вылетела в коридор. Хлопнула дверь так, что штукатурка посыпалась.
Мы остались одни. Роман подошел ко мне, хотел обнять, но я отстранилась.
Ты молчал, сказала я. Она орала на меня, а ты молчал.
Я не знал, что делать, прошептал он.
Зато я знаю, ответила я. Иди собирай вещи.
Что? Он побелел.
Иди собирай вещи, Рома. Поживи у мамы. Подумай о своем поведении. Когда поймешь, что ты мужик или кто, тогда приходи. А пока мне надо побыть одной.
Лена, не надо...
Надо, перебила я. Иди. Я сказала.
Он стоял, смотрел на меня. Потом медленно пошел в спальню. Я слышала, как он собирает рюкзак, как ходит по комнате. Через десять минут он вышел, с рюкзаком за плечами.
Я позвоню, сказал он.
Звони, ответила я. Когда решишь, что готов быть мужем, а не мальчиком.
Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой квартире.
Подошла к окну, посмотрела во двор. Через минуту он вышел из подъезда, сел в свою Тойоту и уехал.
Я прижалась лбом к холодному стеклу. В кармане халата лежал тест с двумя полосками. Завтра начнется новая жизнь. А сегодня... сегодня я буду пить чай и смотреть на рассвет.
Одна. Но свободная.
Три дня я прожила одна. Три дня тишины, пустой квартиры и бесконечных мыслей. С работы я отпросилась, сказала, что плохо себя чувствую. Начальница в поликлинике, тетя Зина, только вздохнула в трубку: отдыхай, Лена, видно же, что у тебя что-то случилось.
Я не рассказывала никому. Даже маме. Звонила ей каждый день, говорила, что все нормально, что мы разбираемся, что не надо приезжать. Она не верила, я слышала это по голосу, но не настаивала.
Тест с двумя полосками я перепрятала в шкатулку с украшениями. Доставала каждый вечер, смотрела, снова прятала. Глупо, конечно, но я боялась, что Рома вернется и найдет. А я еще не была готова ему говорить.
На третий день, вечером, в дверь позвонили. Я подошла к глазку. На площадке стоял Роман. Один. Без цветов, без подарков, просто стоял и смотрел в пол.
Я открыла.
Заходи, сказала я.
Он вошел, остановился в прихожей. За три дня он осунулся еще сильнее, под глазами черные круги, щетина небритая. Рюкзак свой поставил у двери.
Лена, я поговорил с матерью, сказал он тихо. Серьезно поговорил. Она обещала больше не лезть.
Обещала? переспросила я. Твоя мать? Которая вчера вломилась в мою квартиру с ключами? И ты ей веришь?
Я не верю, вздохнул он. Я поставил условие. Если она еще раз появится без звонка, я перестану с ней общаться. Совсем.
Я смотрела на него. Он говорил это твердо, без обычных своих запинок.
А ключи? спросила я.
Вот, он протянул связку. Ее ключи. Я забрал. И свои вторые тоже. Теперь только у нас с тобой.
Я взяла ключи, повертела в руках. Положила в карман.
Проходи на кухню, сказала я. Чай будешь?
Буду, кивнул он.
Мы сели за кухонный стол, как чужие. Роман сжимал кружку в руках, грел ладони. Молчал.
Я у юриста был, начал он. Составил новый договор. Все пополам. Квартира, машина, дача, счета. Даже то, что еще не нажили, тоже пополам. Вот.
Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги. Положил на стол. Я развернула, прочитала. Грамотно составлено. Без подвохов.
И что теперь? спросила я. Подписывать?
Если хочешь, тихо сказал он. А если не хочешь — не надо. Я просто хочу, чтобы ты знала: я больше не боюсь. Ни мать, ни тебя потерять. Я понял, что дурак.
Я отодвинула бумагу в сторону. Смотрела на него, на его усталое лицо, на руки, которые все еще дрожали.
Рома, ты знаешь, почему я тебя выгнала? спросила я.
Потому что я тряпка, ответил он сразу. Потому что мать командовала, а я молчал. Потому что договор этот идиотский подписал.
Нет, покачала я головой. Не поэтому. Я выгнала тебя, потому что ты дал ей возможность войти в мой дом. Не в нашу квартиру, не в наше пространство, а в мое личное. Я здесь хозяйка, а она пришла и начала командовать. И ты позволил. Не слова не сказал, пока я сама не начала орать.
Я понял, кивнул он. Поздно, но понял.
Поздно или нет — покажет время, сказала я. Но есть еще кое-что.
Он насторожился.
Что?
Я встала, подошла к шкатулке в спальне, достала тест. Вернулась на кухню, положила перед ним на стол.
Вот.
Он смотрел на две полоски, и лицо его менялось. Сначала непонимание, потом удивление, потом какой-то странный, болезненный восторг.
Лена... это... это что? прошептал он.
Это тест на беременность, Рома, сказала я спокойно. Положительный. Я беременна. Три недели, примерно.
Он вскочил так резко, что стул едва не упал. Подбежал ко мне, схватил за руки.
Лена! Лена, это правда? Мы... у нас будет ребенок?
Я смотрела на него. В глазах его стояли слезы. Настоящие, живые слезы.
Да, Рома. У нас будет ребенок.
Он рухнул на колени прямо на кухонный пол. Обхватил мои ноги руками, уткнулся лицом в живот. И заплакал. Навзрыд, как маленький.
Я не брошу вас, бормотал он. Никогда. Я все сделаю. Я буду лучшим отцом. Я клянусь, Лена. Клянусь.
Я гладила его по голове и молчала. Что тут скажешь? Прошлого не изменить. Но будущее можно попробовать построить заново.
Вставай, сказала я тихо. Пол холодный. Простудишься.
Он поднялся, вытер лицо рукавом. Смотрел на меня с такой надеждой, что у меня сердце сжалось.
Лена, а ты... ты рада? спросил он робко.
Я посмотрела на свой живот. Потом на него.
Не знаю, честно ответила я. Я боюсь. Боюсь, что опять все испортится. Боюсь, что мать твоя опять влезет. Боюсь, что ты не выдержишь.
Выдержу, твердо сказал он. Я сейчас все выдержу. Я ради этого ребенка горы сверну.
Я села обратно на стул. Он сел напротив. Мы молчали. За окном темнело, на кухне зажглась люстра.
Что будем делать? спросила я.
Для начала — жить, улыбнулся он. Жить и радоваться. А там разберемся.
Я посмотрела на договор, лежащий на столе.
Это подписывать надо, сказала я. Чтобы официально все было.
Если хочешь, согласился он. Но можно и без договора. Я тебе и так верю.
Нет, покачала я головой. Пусть будет. Для спокойствия. И для твоей мамы, чтобы знала, что ничего ей не обломится.
Он кивнул. Достал ручку, протянул мне. Я расписалась на обоих экземплярах. Он расписался следом.
Один экземпляр я спрятала в шкатулку, рядом с тестом. Второй он убрал в свой рюкзак.
Ром, я устала, сказала я. Очень устала. Я хочу спать.
Иди, кивнул он. А я тут уберу со стола. Посуды полно накопилось.
Я пошла в спальню. Легла, укрылась одеялом. Слышала, как он гремит на кухне, моет тарелки, ставит их в сушилку. Потом шаги, скрип двери в гостиную. Он лег на диван.
Я закрыла глаза. В животе было тепло и спокойно. Там, внутри, росла новая жизнь. И, кажется, впервые за три дня, я почувствовала, что все будет хорошо.
Утром меня разбудил запах. Я открыла глаза и прислушалась. На кухне что-то шипело. Я встала, накинула халат, пошла на запах.
Роман стоял у плиты. В фартуке, смешном, с цыплятами, который я когда-то купила на распродаже. На сковородке жарились блины.
Проснулась? обернулся он. Садись завтракать. Я тут блины нашел в холодильнике, те, что твоя мама привезла. Разогрел. И кофе сварил. Тебе с молоком, да?
Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку с блинами, кружку кофе. Сам сел напротив.
Спасибо, сказала я.
На здоровье, улыбнулся он. Лена, я тут подумал... Нам надо к твоим родителям съездить. Извиниться. За все. И за торт тот, и за поведение мое, и вообще.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время.
Надо, согласилась я. Сегодня и съездим.
А вечером, продолжил он, я хочу тебя в ресторан пригласить. Без мам, без родственников, только вдвоем. Отметим... ну, все сразу.
Что отмечать будем? спросила я.
Все хорошее, ответил он серьезно. Что мы вместе. Что ты есть. Что ребенок будет. Что я дурак, но исправляюсь.
Я посмотрела на него. Он был другой. Не тот испуганный мальчик, который трясся перед матерью. Другой. Взрослый.
Хорошо, сказала я. Поехали.
Он просиял. Вскочил, начал собирать тарелки.
Я сидела и смотрела на него. На блины, на кофе, на утреннее солнце за окном. И думала о том, что жизнь — странная штука. Еще три дня назад я была готова все бросить и уйти. А сегодня сижу на кухне, и муж готовит мне завтрак.
За окном загудела машина, потом стихла. Соседи сверху застучали каблуками. Обычное утро обычного дня.
Ром, позвала я.
А?
Я люблю тебя, дурака, сказала я. Но если еще раз...
Не будет, перебил он. Никогда. Обещаю.
Я верила. Наверное, потому что очень хотела верить. И потому что в животе у меня росла наша общая жизнь, которая не должна знать этих взрослых разборок.
Я встала, подошла к окну. Раздвинула шторы. Солнце залило кухню.
Поехали к маме, сказала я. А вечером в ресторан.
Он подошел, обнял сзади, положил подбородок мне на плечо.
Хорошо, прошептал он. Все будет хорошо.
Я закрыла глаза. Вдыхала запах блинов, кофе, его одеколона. И чувствовала, как внутри меня разливается тепло.
Мы справимся, подумала я. Мы же семья. А семья — это когда и в горе, и в радости. И даже когда муж дарит на день рождения развод.
Я улыбнулась своим мыслям. Повернулась к нему.
Пошли собираться, сказала я. А то до вечера не управимся.
Он поцеловал меня в лоб и пошел в душ. А я осталась стоять у окна, глядя на просыпающийся город.
Внизу во дворе бабушка выгуливала таксу. Мальчишки гоняли мяч. Жизнь шла своим чередом.
Моя рука легла на живот. Там, внутри, спал наш ребенок. И я обещала ему, что у него будет самая лучшая семья. Несмотря ни на что.
Я улыбнулась и пошла собираться к маме.