Ольга лежала на диване в гостиной, плотно зашторив окна. Головная боль пульсировала в висках, словно кто-то размеренно бил молотком по черепу. Вчерашний дедлайн в агентстве сожрал последние силы: три презентации, четыре созвона с клиентом из Екатеринбурга и ночной монтаж ролика до трёх утра. Теперь организм сдавал — давление скакнуло до 150 на 95, тошнота подкатывала волнами.
В замке щёлкнул ключ. Ольга даже не подняла голову.
— Оля, ты опять валяешься? — голос Галины Сергеевны, свекрови, звучал ровно, без эмоций, как всегда.
Она вошла, не снимая сапоги, оставляя мокрые следы на линолеуме. В руках — пакет из «Пятёрочки» и авоська с банками.
— Сергей на объекте до вечера, а ты тут… в темноте. Что на этот раз? Давление?
Ольга слабо кивнула. Говорить было больно.
— Давление, — повторила свекровь, словно пробуя слово на вкус. — В наше время с таким давлением на фабрику ходили. Я в твои годы троих детей поднимала, работала на двух ставках и ещё огород полола. А ты — одна, без детей, на хорошей зарплате — и лежишь.
Она щёлкнула выключателем. Свет резанул по глазам, как нож. Ольга застонала и отвернулась к стене.
— Выключи, пожалуйста… мигрень.
— Мигрень! — Галина Сергеевна фыркнула, но свет всё-таки выключила. — Раньше такого слова не знали. Просто голова болит — выпей цитрамона и вперёд. Болезнь — не оправдание, Оля. Сергей придёт голодный, а у тебя даже супа нет.
— Я заказала доставку… — прошептала Ольга.
— Доставку! — свекровь всплеснула руками. — Деньги на ветер. Я тебе борща привезла, настоящего, с косточкой. Разогрей, пока я картошку почищу.
Ольга попыталась сесть. Комната поплыла. Она снова упала на подушку.
— Не могу… тошнит.
Галина Сергеевна поставила кастрюлю на стол с таким стуком, что у Ольги в голове взорвалась петарда.
— Не можешь? А кто может? Я, что ли, в свои шестьдесят три должна за вас всё тянуть? Ты жена или гостья? Сергей тебя на руках носит, квартиру тебе купил в ипотеку, а ты… лежишь. Слабая ты, Оля. Нервы ни к чёрту.
Слова падали тяжело, как мокрый снег за окном. Ольга чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Она уже пятый год слышала это: «слабая», «раскисла», «в наше время». Сначала было мягче — когда они только поженились, Галина Сергеевна даже пироги пекла. Потом, когда Ольга начала зарабатывать больше мужа, тон изменился. А после того, как она отказалась ехать на дачу в прошлом мае («устала после проекта»), началась настоящая война.
— Я вчера до трёх работала, — тихо сказала Ольга. — Клиент из Москвы…
— А я в твои годы в шесть утра на смену вставала! — перебила свекровь. — И ничего, не ныла. Потому что стыдно было. А ты только и знаешь, что «устала», «мигрень», «давление». Сергей придёт — что ему скажешь? «Мамочка меня пожалела»?
В коридоре хлопнула дверь. Сергей вернулся раньше.
— Мам, ты уже здесь? — устало спросил он, снимая куртку. Запах бензина и мороза ворвался в квартиру. — Оля, ты как?
— Плохо ей, — ответила за жену Галина Сергеевна. — Лежит второй день. Я говорю — встань, соберись. А она…
Сергей подошёл, потрогал Ольгин лоб. Рука была холодная.
— Температуры нет. Может, таблетку выпить?
— Уже пила, — прошептала Ольга. — Лёг, пожалуйста…
Галина Сергеевна поджала губы.
— Лёг он. А кто ужин готовить будет? Я, что ли? Мне ещё на электричку в девять.
Сергей вздохнул.
— Мам, давай я сам разогрею. Оля правда плохо выглядит.
— Конечно, плохо! — свекровь уже надевала шапку. — Потому что привыкла, что всё само сделается. Ты её, Серёжа, слишком жалеешь. В наше время мужчин жалели, а не баб.
Дверь за ней закрылась. В квартире стало тихо. Сергей сел на край дивана.
— Вер, прости. Она просто волнуется.
Ольга повернулась к стене. Слёзы сами текли по щекам.
Ночь была страшной. Давление не спадало, голова гудела. Сергей спал в соседней комнате — «чтобы не мешать». В полчетвёртого Ольга кое-как добралась до кухни за водой. В окно светил фонарь с улицы. Снег падал густо, как в детстве.
Утром в дверь позвонили. Ольга, в халате, еле дошла. На пороге стояла тётя Люба с пятого этажа — маленькая, сухонькая, в старом пуховике.
— Оленька, я вчера слышала, как ваша… гм… свекровь тут командовала. А сегодня смотрю — шторы закрыты, свет не горит. Ты что, совсем плоха?
Ольга кивнула. Голоса не было.
Тётя Люба решительно перешагнула порог.
— А ну марш в кровать. Я сейчас всё сделаю. Где у тебя цитрамон? Или лучше но-шпу с валерьянкой? У меня своя аптечка.
Через десять минут Ольга снова лежала, а на лбу — прохладное полотенце. Тётя Люба принесла чай с малиной и кусочек шоколада «Алёнка».
— Пей маленькими глотками. И слушай меня, доченька. Не смей себя винить. Устала — значит, устала. Организм не железный. А эти «в наше время»… они просто забыли, как сами плакали в подушку. Галина-то твоя — она ведь тоже когда-то молодой была. Но жизнь её перемолола. Теперь она думает, что если не ломать других — то и себя не сломала.
Ольга впервые за два дня заплакала по-настоящему — не от боли, а от облегчения.
— Она говорит, я слабая… что Сергей меня на шее носит…
— А ты и не должна быть сильной двадцать четыре часа в сутки, — тётя Люба погладила её по руке. — Ты человек. Имеешь право болеть, иметь мигрень, иметь плохой день. А те, кто никогда не жалуется, они внутри уже давно мёртвые. Только гордятся этим. Ты не каменей. Тебе ещё детей рожать, жить.
Они проговорили почти час. Тётя Люба рассказала, как в девяностые сама поднимала двоих на одну зарплату и тоже «не ныла», а потом чуть не слегла с инфарктом в сорок два. «С тех пор я себе разрешила быть слабой иногда. И ничего, живу».
Когда соседка ушла, Ольга впервые за долгое время уснула спокойно.
Через три дня она уже сидела на кухне. Голова ещё ныла, но терпимо. Давление нормализовалось. На плите варился борщ — не мамин, а свой, с копчёностями и фасолью.
В дверь снова позвонили. Галина Сергеевна. В руках — пакет с дачными яблоками.
— О, уже встала? — свекровь окинула взглядом чистую кухню. — А я думала, ты ещё неделю валяться будешь. В субботу на дачу едем, снег с крыши счищать. Серёжа сказал, ты поможешь.
Ольга спокойно выключила конфорку. Посмотрела свекрови прямо в глаза.
— Я не поеду, Галина Сергеевна.
Свекровь замерла.
— Это почему?
— Потому что врач сказал — ещё неделю щадящий режим. Давление скачет, мигрень может вернуться. Я не хочу осложнений.
— Врач! — Галина Сергеевна всплеснула руками. — Они только деньги тянут. А яблоки гнить будут? Ты об этом подумала?
Ольга сделала глубокий вдох. Вспомнила слова тёти Любы: «Ставь стену. Не спорь. Просто говори своё».
— Яблоки можно перебрать и без меня. Или вы с Сергеем, или пригласите кого-нибудь из СНТ. Моё здоровье — это только моё дело. Я не поеду. И прошу вас больше не называть меня слабой и не говорить, что болезнь — не оправдание. Я работаю, плачу половину ипотеки, веду дом. Я не дармоедка.
Галина Сергеевна открыла рот, закрыла, снова открыла. Лицо пошло красными пятнами.
— Да как ты смеешь… Я тебя в этот дом пустила…
— Вы нас не пускали. Мы сами купили квартиру в ипотеку, — тихо, но твёрдо ответила Ольга. — И я благодарна вам за помощь. Правда. Но я не позволю больше себя ломать.
В этот момент пришёл Сергей. Услышал последние слова. Постоял в дверях, потом снял ботинки и прошёл на кухню.
— Мам, Оля права.
Галина Сергеевна повернулась к сыну, как ужаленная.
— Ты что, подкаблучник стал?
— Нет, мам. Я просто устал смотреть, как ты её добиваешь. Она не железная. И я тоже не железный. Давай ты теперь будешь приходить в гости, а не на проверку. Хорошо?
Свекровь постояла ещё минуту. Потом молча поставила пакет с яблоками на стол и вышла. Дверь закрылась тихо — впервые без хлопка.
Сергей подошёл к Ольге, обнял сзади.
— Прости, что так долго молчал. Я думал, если не вмешиваться — само рассосётся.
Ольга повернулась, уткнулась лицом ему в свитер. Пахло морозом и родным.
— Я тоже думала, что должна терпеть. А оказалось — нет.
За окном всё ещё шёл снег. Но внутри квартиры стало тепло по-настоящему.
Через неделю Галина Сергеевна позвонила. Голос был сухой, но уже без привычной стали:
— Оля, ты как? Давление померила? Я тут суп сварила… без перца, как ты любишь. Принести?
Ольга улыбнулась в трубку.
— Приносите, Галина Сергеевна. Только без лекций. Договорились?
В трубке помолчали. Потом коротко:
— Договорились.
