Килограмм деревенского сала на московском рынке в сорок шестом году стоил двести рублей.
Двести рублей составляли месячную зарплату каждого десятого столичного рабочего. Горожанин, стоя в очереди и разглядывая бледный шматок на газетке, смотрел на торгующего колхозника со злостью. Спекулянт, мироед, наживается на чужой беде, и никому не приходило в голову, что этот «спекулянт» продаёт последнее, что у него есть, чтобы заплатить налог и не загреметь по этапу.
Деревня кормила город, а город деревню ненавидел...
Летом сорок пятого полковник госбезопасности Семён Филиппович Письменский сел за докладную записку. Письменский служил наркомом ГБ Бурят-Монгольской АССР и был человеком с интересной биографией.
Родился он в семье, о которой позже предпочитал помалкивать (отец и брат воевали за белых, тесть служил полицейским), выучился на тракториста, потом окончил Плановый институт в Саратове и каким-то ветром занесло его в органы.
В апреле сорокового Семён Филиппович получил орден Красного Знамени по указу, в котором стояли фамилии чекистов, отличившихся при расстреле польских офицеров в Катыни (что тогда, понятно, формулировалось скромнее, как «выполнение специальных заданий»).
Так вот, десятого июля сорок пятого Письменский доложил наркому ГБ Меркулову, что в колхозах Бурят-Монголии дела швах. Трудодень обесценился, колхозы «разбазаривают» продукцию, народ ропщет. Меркулов прочёл, почесал затылок и пятнадцатого числа переправил копию секретарю ЦК Маленкову.
А Маленков, читатель, был человек системный. Записку он прочёл по-своему.
Помощи просят? Стало быть, распустились. Раз разбазаривают, стало быть, закрутим гайки. И закрутили.
Но прежде чем рассказать, как именно крутили, надо объяснить, в каком положении находился колхозник к лету Победы.
Положение это коротко описывалось старой присказкой: ни кола ни двора. Карточки на хлеб и промтовары, которые получали горожане, колхознику не полагались, потому что считалось, что он сам себя прокормит. Чем именно, правда, не уточнялось.
В Курской области, по данным за лето сорок пятого, половина колхозов выдала на трудодень меньше трёхсот граммов хлеба. Двести шестнадцать колхозов (а это каждый десятый) не выдали ни грамма. Пшик, пустая палочка в тетрадке учётчика, за которую нельзя было купить даже спичечный коробок.
При этом колхозник обязан был отработать от ста до ста пятидесяти трудодней в год, причём норму ввели ещё в сорок втором и разбили по сезонам, чтобы не схитрили.
Не отработал или прогулял, заболел без справки? Уголовная ответственность.
В сорок пятом по таким статьям осудили пять тысяч семьсот пятьдесят семь председателей колхозов, а в сорок шестом уже девять с половиной тысяч. В иных районах под суд попадал каждый четвёртый председатель.
«Жизнь в колхозе дошла до такого положения, что дальше идти некуда, - говорил на собрании колхозник Аким Иванович Федоров из артели "Ударник" в Кижингинском аймаке. Он стоял перед земляками, не выбирая слов. - Мы находимся на краю гибели, об этом вы сами знаете. Бросайте работу в колхозе, почему же вы работаете даром».
Его арестовали двадцать пятого июня сорок пятого.
А председатель колхоза «Победитель» И.П. Иванов предложил вот что:
«Вот дали бы колхозам самостоятельно вести хозяйство, - рассуждал он, - не вмешивались во внутреннюю их жизнь, не давали бы никаких планов, а обязали сдать государству необходимое количество продукции, и мы бы сдали её. Мы бы стали обрабатывать земли меньше, получше, и тогда сами бы были с хлебом и город завалили бы продуктами».
В докладной Письменского эти слова были квалифицированы как «антигосударственные настроения». Записка чекиста, в сущности, сохранила для нас голоса людей, которых никто слушать не собирался.
Человек описал фермерство и за это можно было сесть.
Вот и судите теперь, читатель: колхозник работал за пустой трудодень, карточек не имел, уехать в город не мог, потому что паспортов колхозникам не выдавали с тридцать второго года, и чтобы выбраться хотя бы на тридцать дней, нужна была справка от председателя.
А за вёдрами, хомутами и лопатами ездил на рынок, потому что в деревенской лавке их просто не было.
Анонимный автор письма Сталину от двадцать четвёртого февраля сорок седьмого года подсчитал всё до копейки.
«Колхоз за один центнер зерна получает четыре-шесть рублей, а покупает в государстве хомут за двести пятьдесят рублей, узду за двадцать-тридцать, вилы за пять-десять».
Молоко колхоз сдавал по двадцать пять копеек за литр, а в магазине оно стоило пять рублей, то есть в двадцать раз дороже. Масло сдавали по четыре с полтиной за килограмм при розничной цене шестьдесят шесть рублей. Вот вам и арифметика. ВКП(б) расшифровывали в народе как «Второе крепостное право (большевиков)».
И в эту-то арифметику государство после Победы решило добавить ещё несколько нулей.
Шестнадцатого октября сорок пятого были отменены все льготы военного времени. Даже вдов погибших фронтовиков с малыми детьми обложили налогами наравне со всеми. Весной сорок шестого сельхозналог и госпоставки выросли вдвое.
А летом ударила засуха, и начался голод...
Голод сорок шестого-сорок седьмого годов унёс около двух миллионов жизней. При этом (и я прошу читателя вдуматься в эту цифру) на государственных складах сгнил миллион тонн зерна. Ещё два с половиной миллиона тонн было отправлено за границу, и Франция получила четыреста девяносто девять тысяч тонн, Польша шестьсот восемь тысяч, Финляндия двести двадцать тысяч.
Зерно гнило и зерно уплывало за рубеж, а деревенские дети ели лебеду.
В одном из сибирских воспоминаний о тех годах женщина писала так.
«Мне было тринадцать лет и всегда хотелось есть, семья у нас была большая, семь детей, тятенька погиб на фронте, а мама получала всего четыреста грамм муки в день. Весной в колхозе начинался падёж скота от голода. Мы ночью с братом ходили за мясом. Отрубим топором несколько кусков и несём домой. Ничего вкуснее этого варёного мяса я больше никогда не ела». Мясо было от дохлой коровы. Тринадцатилетняя девочка ночью рубила топором мёрзлую тушу, и это было счастье.
Хрущёв на пленуме ЦК в марте сорок седьмого изрёк с трибуны:
«Тех, кто нуждается в помощи, много, и мы не можем всех обеспечить».
Зато обеспечить карательными указами оказалось куда проще. Четвёртого июня сорок седьмого года вышел указ «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества», который в деревне быстро окрестили «законом о колосках», по аналогии со сталинским указом тридцать второго года.
За кражу государственного имущества давали от семи до десяти лет исправительно-трудовых лагерей, за колхозное от пяти до восьми, а при повторе или сговоре срок вырастал до двадцати пяти лет.
Кого же ловили по этому указу?
Вот, полюбуйтесь.
Тринадцатилетний Сычев В.И. из Егорьевска Московской области нарвал сто колосьев ржи и получил семь лет лагерей.
Тринадцатилетний Мареев Б.И. из Высокогорского района той же области вырвал у девочки на улице шестьсот граммов хлеба и тут же съел. Шесть лет. Колхозница из артели имени Коминтерна Тимашевского района на Кубани была задержана в три часа ночи, когда серпом нарезала один килограмм девятьсот граммов колосков. Пять лет.
Две колхозницы из Ильского совхоза в Северском районе получили по двадцать лет каждая за хищение зерна.
Четыре члена артели «Зелихан» Шовгеновского района насобирали тридцать килограммов колосков и получили десять лет с конфискацией имущества.
Три человека из колхоза «Мировая революция» Марьянского района унесли восемьдесят килограммов пшеницы и были приговорены к двенадцати годам каждый.
Больше половины осуждённых по этому указу составляли женщины и подростки.
В мае сорок шестого МГБ перехватило тысячу шестьсот шестьдесят пять писем из Пензенской и Рязанской областей с жалобами на налоги. Одна солдатская вдова писала родственникам:
«Как мы можем всё это уплатить? Такую жизнь завоевал папаня, сам голову положил и нас заставил страдать, с нас три шкуры дерут».
Другая жаловалась:
«Замучили налоги, их требуют сейчас, до осени не ждут. Что делать? Взять негде. Придётся идти на базар и продавать что-нибудь последнее. У меня уплачено только двенадцать килограммов мяса, ещё нужно двадцать, а на рынке по двадцать пять рублей кило».
Письма, понятное дело, до адресатов не дошли. Зато легли в сводки.
Но и этого показалось мало. В сорок восьмом году нормы доходности коровы для исчисления налога подняли с довоенных шестисот рублей до трёх с половиной тысяч. Корова-то доилась как прежде, а налог вырос в шесть раз.
Колхозники стали резать скот, и к началу пятидесятых сорок пять процентов колхозных дворов остались бескоровными.
А двадцать первого февраля сорок восьмого (по инициативе, между прочим, Хрущёва, который потом будет разоблачать культ личности) вышел указ о выселении «уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве». Указ не публиковали в печати, но содержание доводили до каждого колхоза.
За пять лет по нему было выслано сорок семь тысяч человек.
К пятьдесят второму году фантазия фискальной машины достигла совершенства. Обложили налогом цыплят, поросят и телят. Ввели налог на фруктовые деревья, причём облагались стволы как таковые, вне зависимости от урожая.
Ставка на плодовые деревья оказалась в семь с половиной раз выше, чем на зерновые культуры. Добавили десятипроцентную надбавку за «прочие доходы», куда записали грибы, ягоды и птицеводство. Колхозники ответили единственным доступным способом и стали рубить сады.
По всей стране валились яблони, вишни и сливы, посаженные ещё дедами. Рубили ночью, торопливо, пока сосед не донёс.
Из Брянской области тогда писали:
«Колхозники ни один не доволен колхозами, они говорят, что если бы не было колхоза, мы бы жили, деревни, сёла и города. Сало с салом ели б».
А деревенские женщины сложили частушку, которую я, читатель, приведу с небольшим изменением, ибо для Дзена она крепковата:
«Я работала в колхозе, заработала пятак, пятаком прикрыла попу, "кое-что" осталось так».
Что же до полковника Письменского, чья докладная записка стала одним из кирпичиков новой крепостной стены, то судьба обошлась с ним по-своему. В декабре сорок шестого его уволили из органов. Кто-то копнул анкету и обнаружил белогвардейское прошлое отца и брата.
Бывший нарком госбезопасности и бывший тракторист дослужился до директора хлебозавода в Ростове-на-Дону и умер в семьдесят восьмом году. На хлебозаводе, надо полагать, он своими глазами увидел, куда девается зерно, о котором когда-то писал докладные.
Паспорта колхозникам начали выдавать двадцать восьмого августа семьдесят четвёртого года. В некоторых деревнях процесс затянулся аж до восемьдесят девятого.
Тридцать семь процентов населения страны, шестьдесят три миллиона человек, полвека прожили без документа, удостоверяющего личность. Со справкой от председателя на тридцать дней, как при барине.
Триста двадцать четыре тысячи письменных ходатайств поступило в секретариат Верховного Совета за один только сорок шестой год.
«Разве мы не завоевали право жить лучше?»- спрашивали авторы. Ответ пришёл в виде налога на яблони.