Тамара жила по инерции. Утро начиналось с чайника, потом экран ноутбука, столбцы цифр для двух индивидуальных предпринимателей, которые даже имени её толком не помнили. К обеду она разогревала суп из кастрюли, сваренной на три дня. К вечеру наступала тишина, плотная, ватная, от которой звенело в ушах.
Квартира была приватизирована, и Тамара считала это единственной своей удачей за последние годы. Завод, где она проработала бухгалтером без малого двадцать лет, закрылся. Муж ушёл давно, так давно, что лицо его в памяти уже стёрлось. Сын жил в Петербурге, звонил раз в месяц, разговор умещался в несколько фраз: «Как дела? Нормально. У тебя? Тоже. Ну, давай». И гудки.
Тамара сутулилась — привычка, выработанная годами сидения за столом. Ходила тихо, одевалась неприметно, разговаривала мало. Соседи по подъезду кивали ей на лестнице, но вряд ли вспомнили бы её имя, если бы их спросили.
Единственной живой точкой в её сутках была музыка.
Каждый вечер, ровно в семь, из квартиры этажом ниже поднималась соната Шуберта. Звук проходил сквозь бетонные перекрытия приглушённо, но отчётливо, как будто кто-то разговаривал с тобой через стену, негромко и настойчиво. Играла Анна — соседка, пожилая грузинка, маленькая, прямая, с тяжёлым узлом седых волос на затылке.
Тамара знала её четыре года, но близко они никогда не общались: «здравствуйте» на лестнице, «спасибо» за придержанную дверь подъезда.
Тамара садилась на кухне у стены, за которой начиналась чужая квартира, и слушала. Иногда закрывала глаза. Соната длилась минут двадцать, и эти двадцать минут были единственным временем, когда тишина отступала не от телевизора, не от радио, а от чего-то живого.
Дом стоял на краю квартала — панельная пятиэтажка с тополями под окнами. Из восьми квартир в подъезде жилых оставалось пять. Лампочка на площадке между вторым и третьим этажом перегорела ещё весной и с тех пор не менялась. Почтовые ящики внизу — половина без дверец, с торчащими рекламными листовками. В подъезде пахло сыростью, а осенью ещё и прелой листвой, которую заносило ветром через щели в двери.
Дом тихо пустел. Тамара это чувствовала, как чувствуют сквозняк: не видишь, но знаешь, что он есть.
В тот вечер она села на привычное место и стала ждать.
Семь часов. Пять минут восьмого. Десять.
Тишина.
Тамара глянула на часы, потом на стену. Сняла очки, протёрла стёкла краем домашней кофты — долго, тщательно, хотя стёкла были чистые. Надела обратно. Стрелки не сдвинулись.
Она встала, постояла у двери, потом вышла на площадку и спустилась на этаж ниже. Лампочка не горела, и она шла, держась рукой за перила, нащупывая ступени подошвами тапок.
У двери Анны она помедлила. Потом постучала — негромко, костяшками пальцев, как стучат, когда не уверены, что хотят быть услышанными.
Открыл молодой мужчина чуть за тридцать, в расстёгнутой куртке, с пакетом из магазина — из него торчали макароны и пачка чая. Максим, внук Анны. Тамара видела его раньше: он приходил раз в неделю, иногда реже.
— Добрый вечер, — сказала Тамара. — Я сверху. Просто хотела узнать, всё ли в порядке.
Максим стоял в дверном проёме так, что войти было невозможно. За его спиной, в глубине коридора, Тамара разглядела край кухонного стола и Анну: та сидела, низко наклонив голову над какими-то бумагами. Пальцы лежали на листах неподвижно, как будто у неё не хватало сил перевернуть страницу.
— Всё в порядке, — сказал Максим негромко. — Мы разбираемся.
И закрыл дверь. Не хлопнул, а аккуратно довёл до щелчка замка, что было хуже любого хлопка.
Тамара осталась на площадке. В тёмном подъезде было слышно всё: где-то наверху капала вода, внизу скреблась кошка у входной двери. И сквозь дверь Анны — голос Максима, приглушённый, но различимый:
— Бабуль, я же говорю, подпиши, и всё решится. Тебя переведут в хорошее место. Тут трубы гнилые, зимой опять потоп будет.
И голос Анны — тихий, но с особенной твёрдостью, которая бывает у людей, привыкших говорить негромко:
— Я никуда не поеду. Здесь мы с Гией прожили всю жизнь.
— Гии давно нет. А долг есть.
Тамара поднялась к себе. Заперла дверь. Прошла на кухню, не включая свет, и села на табуретку у стены.
В ту ночь она лежала в темноте с открытыми глазами. Иногда поворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка, потом откидывала его. Мысли кружились, не складываясь ни во что определённое.
Утром на стене подъезда, рядом с почтовыми ящиками, висело объявление от управляющей компании. Тамара прочитала его дважды. Нанимателям муниципальных квартир с задолженностью предлагалось явиться для рассмотрения вопроса о расторжении договора найма.
Буквы были мелкие, казённые, но за ними стояло то, что Тамара, как бухгалтер, понимала сразу: квартира Анны не была приватизирована. По закону, при долге больше полугода нанимателя могли выселить через суд.
Она не полезла.
Тамара привыкла не лезть — это было что-то вроде второй натуры, выращенной годами жизни среди людей, которые решали свои дела сами. Не моё, говорила она себе. У Анны есть внук. Где-то дочь. Разберутся.
Два дня она жила как обычно: чайник, ноутбук, цифры, суп, тишина. Но вечером, когда снизу начинала звучать соната, что-то было не так. Анна сбивалась. Начинала заново, играла до середины, останавливалась, и наступала пауза — длинная, неловкая, как будто руки повисли над клавишами и не знали, куда опуститься. Потом снова — и снова обрыв.
Тамара сидела у стены, ладони плашмя на коленях, и слушала. Пальцы непроизвольно сжимались, мяли ткань домашних брюк. Она ловила себя на том, что наклоняется вперёд, как будто могла подсказать — доиграй, ну что же ты. И понимала, что злится, хотя не могла бы объяснить, на кого.
На третий день она спустилась вниз.
Выбрала время, когда Максима точно не было: он приходил по средам и субботам, это Тамара знала по шагам на лестнице. Был четверг.
Предлог нашёлся сам — банка компота. Тамара закрывала его каждое лето по привычке, оставшейся от прежней жизни, когда в доме было кому пить. Банки стояли в кладовке, и каждую осень она выбрасывала часть прошлогодних, потому что столько не выпить в одиночку.
Анна открыла сразу, будто стояла у двери.
— Вот, — сказала Тамара, протягивая банку. — Вишнёвый. Своих девать некуда.
Анна приняла банку двумя руками, и Тамара заметила, какие у неё маленькие, сухие ладони — в коричневых пятнах, с набухшими венами, но пальцы тонкие, подвижные.
— Заходите, — сказала Анна, чуть отступив от двери.
Квартира была полупустая. Не бедная — именно пустая, как будто из неё вынимали вещи по частям, оставляя только необходимое. На светлых стенах остались прямоугольные пятна от снятых фотографий или картин. На кухне стояли стол и два стула, в углу — шкаф с посудой. В комнате она разглядела кровать, тумбочку и кресло.
И пианино.
Оно стояло у стены, старое, тёмного дерева, с потёртыми клавишами и пожелтевшими нотами на пюпитре. Единственная вещь в квартире, которая выглядела не просто нужной, а необходимой.
Они сели на кухне. Анна заварила чай в чашках — чайника, судя по всему, не было. Разговор шёл осторожно, кругами: о погоде, которая испортилась, о том, что в подъезде опять выбили стекло на первом этаже, о том, что отопление дали позже обычного.
Тамара разглядывала кухню, не поворачивая головы — глаза привыкли подмечать, это профессиональное. На столе лежала стопка квитанций за коммунальные услуги, все с красными пометками. Тамара видела суммы, и что-то внутри неё подобралось — так подбирается собака, когда слышит незнакомый звук.
— Максим платит, — сказала вдруг Анна, перехватив её взгляд. — Но что-то не уменьшается. Я не понимаю в этих цифрах.
Она произнесла это просто, без жалобы, как констатацию факта. Но руки, обхватившие чашку, держали её слишком крепко, и пальцы побелели на сгибах.
Тамара выждала. Потом сказала:
— Давайте я посмотрю ваши квитанции. Просто проверю. Я бухгалтер, мне нетрудно.
Анна подняла на неё глаза — тёмные, глубоко посаженные, с сеткой морщин вокруг. Долгий, оценивающий взгляд.
— Хорошо, — сказала она наконец.
Тамара унесла квитанции за последние месяцы и выписку, которую Максим оставил на столе в прошлый визит. Разложила всё на своём кухонном столе, включила настольную лампу, достала калькулятор.
Привычная работа. Столбцы, суммы, даты. Руки сами нашли ритм: взять квитанцию, сверить начисление с оплатой, записать разницу. Почерк у неё был ровный, бухгалтерский — мелкий, но разборчивый.
Через час картина сложилась. Тамара потёрла переносицу, где очки оставили красные вмятины.
Максим получал пенсию Анны по доверенности. Но на коммуналку перечислял меньше, чем следовало, — не намного, не бросалось в глаза, но каждый месяц набегала разница. За несколько месяцев она превратилась в сумму, от которой у Тамары свело скулы. Долг не сокращался. Он рос.
Тамара посидела ещё, глядя на свои записи. Потом аккуратно сложила квитанции в стопку, выровняла края и положила в пакет.
Ей хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. Но цифры стояли перед глазами, даже когда она легла спать. Цифры — они всегда точные. Они не обманывают.
Кран на кухне подтекал уже неделю, и Тамара позвонила в управляющую компанию. Пришёл Костя — сантехник, худой, жилистый, с красными от холода руками и привычкой разуваться в прихожей, даже если зашёл на минуту.
— Не надо, — сказала Тамара, как говорила каждый раз.
Костя молча стянул ботинки, поставил их ровно у порога, выпрямился и прошёл на кухню в одних носках.
Пока он лежал под раковиной, Тамара стояла рядом, прислонившись к дверному косяку. Она подбирала слова. Потом спросила прямо, как привыкла:
— Костя, Лашков кого-то ещё из дома выселяет?
Костя замер на секунду, потом заработал ключом снова.
— Троих, — сказал он, не вылезая. — Муниципальные все. Долг больше полугода. Суды на январь.
— И Анна в списке?
— И она.
Тамара выждала.
— А он имеет право?
Костя выбрался из-под раковины, вытер руки тряпкой.
— Муниципальные — имеет. По закону.
Они помолчали. Потом Тамара сказала:
— У тебя зарплату задерживают, я знаю. Сколько, три месяца?
Костя кивнул, потирая шею ладонью.
— Я могу составить жалобу в трудовую инспекцию. Грамотно, как надо. Я такие бумаги умею писать.
Костя глядел на неё, соображая. Тамара не отводила глаз.
— А мне что делать? — спросил он.
— Ничего особенного. Если мне вдруг понадобится заглянуть в подвал, к общедомовым счётчикам, ты пустишь. И ещё: если я спрошу что-то по дому — ответишь.
— Это могу, — сказал Костя.
Они пожали друг другу руки. Рука у Кости была жёсткая, мозолистая, и жал он коротко, по-деловому.
К Лашкову Тамара пошла в пятницу. Надела пальто поприличнее, причесалась, взяла с собой копии квитанций в папке. Управляющая компания располагалась в двухэтажном здании через дорогу от рынка. В коридоре лежал вытертый линолеум, на стенах висели стенды с расписанием приёма, а из-за закрытых дверей доносился стук клавиатуры.
Лашков, начальник отдела, принял её сразу — кабинет был пуст, посетителей в пятницу после обеда не бывало. Плотный мужчина лет под пятьдесят, в хорошо выглаженной рубашке, он говорил ровным голосом, ни разу не повысив тон за весь разговор.
— Тамара Ильинична, — сказал он, заглянув в какой-то список на экране, — вы-то собственник, вам беспокоиться не о чем.
— Я пришла не по своему вопросу. Анна, моя соседка снизу, — у неё задолженность.
Лашков кивнул, сложил руки на столе.
— Анна — наниматель. Долг подтверждён, родственник в курсе, суд разберётся. Это стандартная процедура.
Он называл всех по имени-отчеству, и от этой вежливости Тамаре стало зябко.
— Но она не виновата в том, что копится долг, — сказала Тамара. Голос прозвучал тоньше, чем она хотела, и она это услышала.
Лашков чуть наклонил голову — жест человека, который слушает, но давно уже не слышит.
— Вы же понимаете, что другого выхода нет. Мы не можем содержать должников за счёт других жильцов.
Тамара вышла из кабинета и шла по коридору, не глядя перед собой. Плечи сами подались вперёд, спина ссутулилась. Руки, засунутые в карманы пальто, были ледяные, и она не могла их согреть — мяла пальцы, сцепляла, разжимала. В горле саднило, будто она долго молчала на морозе.
На следующий день Тамара спустилась к Анне снова. Принесла обратно квитанции и свои записи.
— Ваш внук оплачивает не полностью, — сказала она. Старалась говорить мягко, но факты есть факты, и мягко о них не скажешь.
Анна слушала, и лицо её менялось — не сразу, не резко, а так, как меняется небо перед дождём: сначала незаметно, потом уже не отвернуться. Уголки губ медленно опустились, веки потяжелели, и она стала выглядеть гораздо старше, чем была.
— Он каждый раз приносит продукты, — сказала Анна тихо. — Макароны, чай. Говорит, что платит.
— Он платит. Но не полностью. Разница копится.
Анна прижала ладони к столу, разгладила невидимую складку на клеёнке. Пальцы двигались медленно, будто играли беззвучную мелодию.
— У меня к вам просьба, — сказала Тамара. — Мне нужен телефон вашей дочери.
Анна убрала руки со стола, сложила их на коленях. Не на Тамару она взглянула, а в окно, где за стеклом качались голые ветки тополя.
— Мы поссорились, — сказала она. — Три года назад. Дина хотела забрать меня к себе, а я отказалась. Она обиделась. Больше не звонит.
— А вы ей звонили?
Подбородок Анны чуть дрогнул, и она прижала ладонь ко рту — быстрым, привычным жестом.
— Нет, — сказала она наконец, опустив руку. — Гордая я. Не стала.
Тамара записала номер на листке, сложила его вчетверо и убрала в карман кофты.
Она позвонила вечером, когда за окном стемнело и фонарь у подъезда загорелся тусклым жёлтым светом. Сидела на кухне, телефон лежал на столе, и Тамара глядела на него, как на вещь, которую предстоит поднять, а она тяжелее, чем кажется.
Дина взяла трубку на четвёртый гудок.
— Алло?
Тамара вздрогнула. Голос был копией материнского — те же интонации, тот же чуть хрипловатый тембр, та же манера растягивать гласные.
— Меня зовут Тамара, — сказала она, справившись с горлом. — Я живу этажом выше вашей мамы. Мне нужно с вами поговорить.
Дина помолчала.
— Кто вы? Что с мамой?
— С ней пока всё в порядке. Но есть проблема.
Тамара рассказала коротко, сухо, как привыкла излагать: факты, суммы, сроки. Максим получает пенсию, платит не полностью, долг растёт, управляющая компания подала на выселение.
В трубке было только дыхание Дины — частое, неровное.
— Я отправляла маме открытки, — сказала наконец Дина глуховатым голосом, будто прижала трубку плотнее к уху. — На каждый праздник. Она не отвечала. Я думала, не хочет меня видеть.
— Она не получала, — сказала Тамара. — Почтовый ящик сломан. Ключ у Максима.
В трубке стало тихо. Потом Дина коротко вдохнула, как будто собиралась что-то сказать, но передумала. И всё-таки сказала:
— Я приеду. Мне нужна неделя — отпроситься с работы.
Максим узнал.
Не сразу — прошло несколько дней. Анна не умела скрывать: любая мысль тут же проступала у неё на лице. Видимо, сказала что-то — не из предательства, а из тревоги, из привычки делиться с единственным человеком, который приходил регулярно.
— Соседка проверяет, Максимка, всё ли правильно с квитанциями.
Этого хватило.
Максим пришёл к Тамаре в среду, в своё обычное время. Позвонил в дверь, и Тамара увидела его лицо — напряжённое, но контролируемое. Он держался за ремень сумки обеими руками, и пальцы то сжимались, то разжимались.
— Тамара Ильинична, — сказал он с порога мягким, участливым голосом, с лёгким наклоном головы, — я очень ценю вашу заботу, но это семейное дело. Бабушка путает цифры, я всё оплачиваю. Вот, посмотрите.
Он достал из сумки пластиковую папку и протянул ей. Копии квитанций — ровные, аккуратные. Тамара взяла, пролистала. Суммы не совпадали. В копиях, которые Максим показывал бабушке, цифры были переписаны от руки — небрежно, но уверенно, как будто он проделывал это не в первый раз.
Тамара подняла глаза от бумаг. Она умела так смотреть — прямо, без выражения, как человек, который всю жизнь работал с чужими цифрами и привык видеть, где не сходится баланс.
Максим понял, что она увидела. Это было заметно не по лицу, которое он продолжал держать в выражении добродушной озабоченности, а по рукам: он убрал их за спину, сцепил пальцы, и плечи его поднялись.
— Не лезьте, — сказал он тихо. Мягкость ушла из голоса, и осталось что-то жёсткое, как треск ветки под ногой. — Хуже будет. Вам тут жить.
Он ушёл. Тамара закрыла дверь, прошла на кухню и села на табуретку. Пальцы сжимали папку с его квитанциями.
За окном ветер раскачивал тополь. Фонарь мигнул и погас, потом зажёгся снова. Снизу было тихо — Анна не играла.
Тамара положила папку на стол, достала из шкафа чистую и начала раскладывать квитанции: свои записи слева, копии Максима справа. Линейка. Карандаш. Калькулятор.
Две недели Тамара работала так, как не работала давно, — сосредоточенно, цепко, с методичным упорством, которое когда-то ценили на заводе. Она считала. Сводная таблица платежей — с датами, начислениями, фактическими оплатами, разницей. Ходатайство от имени Анны — она не была юристом, но формулировки знала, двадцать лет в бухгалтерии приучают к языку документов. Каждый вечер она проверяла записи, искала ошибки, пересчитывала.
Костя помог — пустил в подвал к счётчикам, когда понадобилось сверить показания. Жалобу в трудовую инспекцию Тамара написала ему за два вечера: чётко, по пунктам, со ссылками на статьи. Костя забрал листы, прочитал, почесал бровь и сказал:
— Ну вы даёте, Тамара Ильинична.
Она не ответила. Ей было некогда.
Дина приехала за два дня до суда.
Тамара ждала её на лестничной площадке — не потому что договорились, а потому что услышала шаги внизу: торопливые, незнакомые, женские. Высунулась из двери и увидела женщину лет пятидесяти в длинном пальто, с дорожной сумкой через плечо. Лицо у неё было усталое, скулы материнские, те же высокие и резко очерченные, а глаза другие, светлее, хотя взгляд тот же — внимательный, выжидающий.
— Вы Тамара? — спросила Дина.
— Да. А вы — как мама голосом.
Дина дёрнула уголком рта и отвела взгляд.
Они спустились к Анне вместе. Тамара постучала, Анна открыла и остановилась в дверях, вцепившись в косяк обеими руками. Лицо её ничего не выражало, совсем ничего, будто все мышцы разом забыли, как двигаться. Только кадык дёрнулся вверх-вниз — один раз, второй.
— Зачем приехала? — сказала Анна. Голос был ровный, слишком ровный для человека, который стоит босиком на холодном полу, не замечая этого. — Я же сказала, никуда не поеду.
Дина поставила сумку на пол. Расстегнула пуговицу пальто, потом застегнула обратно — пальцы не слушались.
— Я не забирать тебя приехала, — сказала она. — Я приехала помочь тебе остаться.
Анна стояла ещё секунду, потом развернулась и ушла на кухню, не сказав ни слова. Дина переглянулась с Тамарой. Тамара кивнула: идите. И Дина пошла, а Тамара осталась на площадке и тихо прикрыла дверь.
Через стену она слышала не слова, а интонации: сначала тишина, потом голос Анны — короткий, обрывистый, потом голос Дины — низкий, ровный, долгий. И снова тишина. И что-то — не то вздох, не то всхлип. И звук чайника.
Денег у Дины было не слишком много — она преподавала музыку. Но она привезла то, что смогла снять: достаточно, чтобы погасить большую часть долга. Не весь. Часть. Чтобы показать суду, что семья платит.
Зал заседаний мирового судьи был маленький, тесный, с казённой мебелью и батареей, которая тихо щёлкала, прогреваясь. Тамара пришла за полчаса, села в коридоре на деревянную лавку и положила папку на колени. Руки чуть подрагивали, и она накрыла одну ладонь другой.
Дина привела Анну. Та шла прямо, как ходят люди, которые привыкли держать спину: годы за пианино приучили. Но ноги переступали осторожно, как по льду.
Лашков уже сидел в зале с папкой, в той же отглаженной рубашке. Увидел Тамару, чуть приподнял бровь и снова уткнулся в бумаги.
Максим сидел в углу, бледный, с тёмными кругами под глазами, в расстёгнутой куртке и наброшенном шарфе, который он будто забыл снять. Он не глядел ни на Анну, ни на Тамару — уставился в пол, на свои ботинки, и время от времени проводил ладонью по волосам, назад, от лба к затылку, снова и снова, одним и тем же движением.
Судья — женщина средних лет в очках, с усталым, внимательным лицом — выслушала сначала Лашкова. Тот говорил ровно, без запинок, оперируя терминами как хирург инструментами: долг, срок, договор найма, расторжение. Всё гладко, всё по закону.
Потом слово дали Тамаре.
Она встала и расправила плечи — не демонстративно, а просто выпрямившись, и оказалось, что она выше, чем можно подумать, глядя на её обычную сутулую фигуру.
Говорила коротко. Положила на стол сводную таблицу. Объяснила: пенсия шла через доверенное лицо, оплата поступала не в полном объёме, разница накапливалась. Реальный долг нанимателя существенно меньше, чем указано в иске, и большая часть уже погашена дочерью.
Судья взяла таблицу, долго изучала, переводя взгляд от одного столбца к другому.
Лашков возразил спокойно, как возражал всегда:
— Долг зафиксирован, факт подтверждён документами.
Но судья уже повернулась к Максиму.
— Вы подтверждаете, что получали пенсию по доверенности?
Максим поднял голову. Рот приоткрылся, но звук не шёл — он облизнул губы, попробовал снова.
— Да, — выдавил он. — Но я платил.
— Не полностью, — сказала Тамара.
Судья снова взглянула на таблицу. Потом на квитанцию от Дины. Потом на Лашкова.
Суд отказал в выселении. Остаток долга — рассрочка. Максиму рекомендовали урегулировать вопрос в семейном порядке.
Анна сидела на своём стуле, руки сложены на коленях, пальцы переплетены. Она не шевелилась, не плакала, не улыбалась. Только дышала — медленно, глубоко, будто впервые за несколько месяцев позволила себе вдохнуть полной грудью.
Максим вышел из зала первым. Тамара видела его в окно коридора: он сел на лавочку у здания суда, достал телефон, долго глядел на экран. Не звонил, не набирал сообщение. Просто сидел, опустив голову, и экран освещал его лицо снизу, делая тени глубже, а черты старше. Потом убрал телефон, встал и ушёл, не оглядываясь.
Лашков прошёл мимо Тамары у выхода. Остановился, поправил шарф.
— Хорошая работа, Тамара Ильинична, — сказал ровным голосом. — Но в доме ещё два дела. Тех людей тоже будете считать?
Тамара надела очки — медленно, сначала одну дужку за ухо, потом вторую.
— Буду, — сказала она.
Доверенность на Максима Анна отозвала. Дина помогла оформить новую — на себя. Она не переехала, жизнь в другом городе не отпустила, но деньги на коммуналку переводила каждый месяц и проверяла, что оплата прошла.
Звонила каждый вечер, без десяти семь. Анна брала трубку и говорила:
— Подожди, сейчас доиграю и перезвоню.
Не перезванивала — засыпала. Дина не обижалась.
Костя получил задержанную зарплату — жалоба сработала. Пришёл к Тамаре с коробкой конфет. Поставил на стол, разулся в прихожей.
— Лучше бы лампочку на площадке поменял, — сказала Тамара.
Поменял.
Тамара взяла документы двух оставшихся должников из дома. Разложила на столе — так же, как в первый раз: квитанции слева, записи справа, калькулятор, карандаш.
Вечер, конец декабря. За окном стоял мороз — сухой, тихий, с инеем на ветках тополей. Тамара приоткрыла форточку, впустив полоску ледяного воздуха. Снизу поднималась соната Шуберта — ровная, без сбоев, каждая нота на своём месте.
Тамара села за стол и открыла следующую папку.